Ты стал моим смыслом в этой бездне.

Не спи

Семь утра. Глухо. Найтмер открыл глаза. Тело не слушается, попытка подняться — как удар кувалдой по черепу. Боль в голове отзывается гулом в ушах. Он пришёл в себя не сразу. Сначала был запах — глухой, гниловатый, как будто стены больницы впитывали чужую боль годами. Потом — скрип: где-то рядом ходили, не торопясь, будто по кладбищу. Свет резал глаза, но всё равно казался слишком слабым, чтобы отогнать тьму внутри. Потолок — серый, потрескавшийся. Один из кусков штукатурки, кажется, вот-вот отвалится. Лампа под потолком мерцала, как умирающая звезда. Всё тело болело. Особенно нос и спина — как будто кости перебрали и сложили заново, но с ошибками. Он попытался повернуть голову — отозвалось звонкой болью в висках. «Сколько раз это уже было?» — промелькнуло в сознании. Ответа не было. И не нужно. Пульс глухо бился в ушах. На губах — привкус железа. Пальцы еле слушались. Всё было в бинтах и синяках. Тело, по сути, ещё дышало. Но это был просто рефлекс, остаточный механизм. Он сам — где-то глубже, в трещинах сознания, потерянный и усталый. Он зажмурился. Хотел снова провалиться в темноту. Там не было боли. Не было запаха дешёвых медикаментов и чужих стонов за тонкой стенкой. Но кто-то вошёл. Шаги. Тяжёлые. Не медицинские. Он не обернулся. Не хотел. Не мог. — Живой… Ну, почти, — голос был чужой, усталый. Словно произносил приговор, а не диагноз или что. Найтмер не ответил. Говорить было трудно. Не из-за боли — просто не хотелось. Голос — это связь. А он не хотел быть связанным с этим миром. Он тихо выдохнул, ощущая, как холод пробирается под одеяло, в грудную клетку, в мысли. Всё, что было — боль, глухота, и усталость. Как будто жизнь больше ничего не предлагала. Он лежал в старой койке, как экспонат. Избитый, забытый, никому не нужный. Внутри — пустота. Даже страх выгорел. Осталась только тишина и мысль: Он не сразу понял, кто находится рядом. Только тогда, когда знакомый голос пробился сквозь гул: — Брат, ты в очередной раз здесь, — тон был сдавленным, голос дрожал. Дрим. Всё такой же светлый, наивный. Он обнял его, прижался лбом к плечу. Найт не сразу нашёл в себе силы ответить — рука была ватной, но всё же он погладил старшего по голове: — Да, мы снова тут, — Тот сел на край кровати, убирая золотистые пряди с лица. Под глазами — синяки, кожа тонкая, бледная. Нервное истощение — диагноз не только у старых. — В этой больнице, — признался он глухо. — Не лучшая. Но куда нас ещё примут без страховки? — младший его не слушал, он был увлечён рассматриванием лица близкого. Лилове глаза прищурились: — Ты когда последний раз спал? — Дрим отвёл взгляд, промямлил что-то невнятное. Брат только открыл рот, чтобы отчитать его — как вдруг ему в рот сунули яблоко. Маленькое, красное, с больничной тумбочки. — Ешь, а я пока сбегаю в столовую. Три дня ты был без сознания, должно быть, проголодался. Он скрылся, а Найтмер молча вынул яблоко, посмотрел на него, как на нечто чужое, и лёг обратно, прикрыв глаза рукой. Время тянулось мучительно долго, словно резина. Минут через двадцать, Дрим вернулся с подносом — зелёный пластик, скудная еда, и всё это пахло безысходностью. — Мне на работу пора, я наберу вечером, — бросил он, взглянув на часы. И исчез в дверях. Как обычно у него нету и минуты на брата. Как обычно.

Как обычно

Найт лежал, уставившись в потолок, потом — на руку. Белая кожа в полосах бинтов, под ними — свежие синяки. И метка. Та самая. Он долго смотрел на неё, как на приговор. Хотел было выругаться, но его перебил резкий шум. Дверь открылась с грохотом. Без стука, без паузы, как будто здесь не палата, а подъезд, и не больной лежит, а должник под капельницей. — Хей! — голос резкий, будто кирпичом по железу. — Жив, щеночек? Не ожидал, если честно, — Найтмер не ответил. Он медленно отложил книгу на тумбочку и повернул голову. С усилием. Мышцы под бинтами ныли. В палату вошёл Киллс — громкий, нахальный, с дешёвой ухмылкой, в помятом худи, который не пах ничем, кроме улицы. Бандана съехала на затылок, в руке — какая-то жвачка или шайба, которую он тут же вульгарно засунул в рот. — Да ты не просто жив, ты ещё и читаешь? — он хохотнул. — Не думал, что тебе шевелиться ещё можно, после того как тебя в дерево вбили. Хотя, может, у тебя череп пустой, вот и не треснул, — Он подошёл ближе, сел прямо на край кровати, грязными кроссовками уперевшись в её нижнюю часть. Ни уважения, ни личного пространства. Ни одной эмоции, кроме праздного удовольствия от чужого положения. — Ну чего, благодарен, что я тебя дотащил сюда? Я ж мог тебя там оставить, как собаку под ливнем. Но не… я, сука, герой. Волонтёр, мать его, — Найт молчал. Просто смотрел на него. В его взгляде — выжженная пустота. Не страх. Не презрение. Привычка. — И что теперь? — глухо спросил он. — Теперь? — Киллс хмыкнул, вытянул руку и взял яблоко с подноса. — Теперь ты мне должен. И будешь мне как минимум хавчик приносить и дверь открывать. Я с пацанами поругался, мне крыша нужна. Временно, — Он надкусил яблоко, будто назло. Громко, с чавканьем. — У тебя же есть хата? — спросил с набитым ртом. — Вот и чудненько. Скоро тебя выписывают, я с тобой. Гостевую прописку оформим, — Найтмер снова не ответил. Он только откинулся на подушку и посмотрел в потолок. Киллс между тем вытащил из кармана зажигалку, щёлкнул — для звука, не для дела — и продолжил: — Слушай, ты, конечно, терпила жёсткий. Но странно, что тебя так отделали. Кто вообще решил, что тебя можно не просто пнуть, а в дерево вписать? — — Я сам виноват, — сказал Найтмер просто. Для него было проще признать свою вину, чем доказывать чужую. Но внутри что-то кипело… — Да ну? — Киллс оскалился. — Признание? Сразу в рай попадёшь, только в очередь встань, там таких как ты до хрена, — Он встал, прошёлся по палате, словно в своей берлоге. Потом обернулся и выдал: — И давай сразу договоримся. Пока мы дома не лезь со своими соплями. Я не психотерапевт. Не обниму. Не поглажу. Будешь реветь — сломаю к херам. Понял? — Найтмер кивнул. Без эмоций. Как робот, которому дали команду. Ему по сути было совершенно плевать. — Ты мне не нужен, — добавил Киллс, уже на выходе. — Просто я знаю, где выгоднее, и ты — пока полезен. Всё. Имя моё — Киллс. Можешь так звать, — Найтмер обречённо вздыхает, поправляет худое одеяло, которое совершенно не грело: — а я думал, что собаки для тебя лишь объект для продажи, — Киллс усмехнулся. Не громко — губами, уголком взгляда. Но в этой усмешке не было ничего доброго. Только признание: «да, я такой». — Людей не продаю, если они сами не ползут на прилавок, — бросил он, играя яблоком, будто проверяя, сколько в нём веса, сколько — смысла. — Но ты, мелкий, сам себя давно выставил. Просто ценник забыл повесить, — Найтмер не ответил. Он не удивился. Уже нет. Такие фразы больше не ранили — они просто ложились вглубь, как ещё один слой грязи, который не отмыть. Он лишь натянул одеяло повыше, словно оно могло спасти от чего-то, кроме холода. Он ушёл, не закрыв за собой дверь. Сквозняк тут же шмыгнул в палату, словно напоминание: здесь не ждут тепла. Найтмер остался в палате. Сквозняк шевелил одеяло. В лампе что-то щёлкнуло. Он снова взглянул на потолок. Трещина, казалось, стала глубже. «Если она однажды рухнет — может, и мне полегчает.» Но, как всегда, не сегодня.

Разрушение - есть наш путь

Дверь скрипнула. Медленно, с надрывом, как будто сама не хотела впускать ещё одну фигуру в этот больничный вакуум. Врач вошёл, не поднимая взгляда. Средних лет, в залоснившемся халате, с тёмными кругами под глазами. Бейджик — «Ласт». Имя, будто высеченное на надгробии. Он не поздоровался. Только сел у окна, перебирая стопку бумаг. Тишина между ними не была напряжённой — она была привычной. Как пустой коридор, где каждый звук гаснет вдалеке. — Как самочувствие? — спросил Ласт, не глядя. Слова были произнесены машинально, словно от них не ждали ответа. Найтмер смотрел в потолок. Он не ждал заботы. Не ждал участия. — Среднее, — выдавил он. — Голову ломит, тело гудит. Как будто под пресс попал. Он осторожно коснулся бинтов. Кожа под ними пульсировала, горела. Материя была жёсткой, как будто не лечила — а напоминала о боли. Ласт наконец поднял глаза. Живые. Усталые. Но в них не было тепла. Скорее — любопытство, как у врача, смотрящего на редкий случай. Или на проблему, которую надо поскорее забыть. — Удар был серьёзный. Не уверен, что ты вообще должен был выжить. — Он положил несколько таблеток рядом со стаканом мутной воды и, не дожидаясь ответа, вышел, захлопнув за собой дверь.

Тишина оглушает

«И снова никого.» — голос в голове напомнил в очередной раз. Найтмер остался один. В своей белой камере. Среди старых пятен на потолке и капающего крана. Всё здесь казалось временным, как сам он — человек, которого пока не списали, но и не ждут. Прошла неделя. Каждый день заходил Дрим. Улыбался, говорил нужные вещи, приносил еду. Но за его словами чувствовалась пустота. Он заботился — потому что так надо. Потому что иначе — чувство вины, и больше ничего. Киллс приходил, как шторм. Мешал. Провоцировал. Бесил. Но возвращался. И это, как ни странно, было единственным, что ощущалось живым.

Как глупо

Он просто лежал. Медленно, тягуче, как гниёт дерево под землёй. В палате тихо — настолько, что можно было слышать, как капает вода из плохо закрученного крана. Кап. Кап. Кап. Как отсчёт. Как доказательство, что время ещё идёт — и всё ещё не на его стороне. Он посмотрел в потолок. В то самое пятно, которое с первого дня притягивало взгляд. Как метка. Как чёрная дыра. И вдруг понял — он ничего не чувствует. Ни злости. Ни печали. Ни боли. Только тяжесть. Где-то под рёбрами. Как будто внутри вместо органов — кирпичи. "Я устал." - Мысль простая, без пафоса. Без трагедии. Просто сухое, как лист бумаги, утверждение. Он устал быть телом, которое кто-то бьёт и кто-то тащит. Устал от еды без вкуса, от разговоров без смысла. От людей, что приходят и уходят, как смена персонала. Даже Киллс — даже он — был не исключением. Просто ещё один. Дрим звонил. Иногда. Приносил еду, оставлял, убегал. Он тоже — лишь часть декора. Светлая, но пустая. "Я устал быть чужим даже себе." - Найт медленно сел. Головокружение накрыло с новой волной. Бинты затянулись под кожей. Он машинально провёл пальцами по шее — под рубашкой что-то ныло. Старые шрамы. Новые синяки. Он встал. Криво, тяжело, как старик. У зеркала он остановился. Посмотрел на своё отражение. Не сразу понял — кто это вообще: Бледное лицо, с фиолетовыми тенями под глазами. Губы треснувшие. Шея — в пятнах. Глаза... пустые. Как у тех, кто давно не смотрит вперёд. Только вниз. — Ты даже не урод. — произнёс он вслух. — Ты просто ничто, - Он усмехнулся. Без эмоций. Без движения в глазах. И вдруг добавил: — Жаль, никто не может похоронить пустое место, - Найт вернулся в кровать. Не потому что хотел отдохнуть. Просто... некуда было идти. Киллс завтра придёт. Принесёт с собой шум, грязь, запах улицы. Может, будет сожрать что-то с подноса, может, выспится на койке. Может, кинет в него подушку. Может — забудет, что он вообще существует. Никакой разницы. Найт закрыл глаза. "Устал — значит, выдохся. А выдохся — значит смерть во всех формах и значениях." - И если завтра не наступит — он не заметит. Иногда ему казалось, что боль физическая — это просто продолжение той тишины, которая царила в детстве. Там не было скандалов. Не было слёз. Только вечный холод в глазах взрослых и слова, которые не говорили. Он научился молчать раньше, чем читать. Научился не плакать — раньше, чем смеяться.

Скоро рассвет - для нас

Вечный закат - для них