Глава 1
17 ноября 2022 г., 23:25
Примечания:
песня: Pyrokinesis – До последнего люмена
Шаг ровно, да тут Отрезки изгибаются до дуг «А нам бы двигать облака» Но я все толкаю дно И коли слово мне дадут, то скажу только одно Но и одно слово губит
Станешь колом, будто как окаменев ты Когда небо орошит планету капельками нефти (А вы собирайте брызги) Один в поле воин, потому что братьев перегрыз Один голод, одна вера – все другие опорочены Одна любовь, а остальным – по одиночеству...
***
Это безысходное чувство, когда ты стоишь перед пропастью и не знаешь, что сделать: ступить вперед или отшатнуться назад. Но везде — пустота. Сделаешь шаг вперед — ты рухнешь в бездну, а отойдешь — увидишь сзади себя пустую равнину. Или разрушенную, как будто на ней не так давно прошла война, и ты прекрасно знаешь, что война случилась из-за тебя. Ты начал ее собственными руками, ты ее и закончил, разрушил все вокруг, убил невинных людей, следуя своим принципам, философией, которым ты верил, а сейчас осознание бьет тебя по голове: вера в глупость, твоя философия — размышления маленького ребенка, что не познал сути, не узнал правила этого мира, ведь перед глазами, там, впереди, горит звезда, стоит цель, детские мечты. И ведь когда-то у тебя тоже была детская мечта — только ты не знаешь какая, — когда-то и ты был ребенком, но увы, ты не помнишь, чтобы ты им был, не помнишь, что ты делал в детстве, как резвился, нежился от ласк родной матери и внимательно слушал истории отца и деда. Как будто ты был рожден сразу, чтобы осознать, что ты уже один, а от теплого дома не осталось ничего. Чтобы это понять, тебе пришлось стать нищим — нет, не оказаться один-одинешенек на улице без крова и еды с одеждой, нет. Стать нищим на чувства и эмоции, на счастье, потерять дорогих тебе людей. У тебя остались только скудное отвращение и злость к себе и своему проклятию, что держится за твою душу когтистыми лапами, и не поймешь: то ли в плен он тебя взял и никак не утешит свое самолюбие, то ли сам боится реальности. Ведь реальность сейчас такова: во всем этом мире, что бы это ни было, каждый стал против тебя, даже ты сам. Ты в особенности. И если ты допускаешь мысль, что заслуживаешь этого — то что же дальше? Ах да, пропасть. Ведь так ты себя чувствуешь, и уже думаешь, что ничего обычного в этом нет. Привыкши, живешь день за днем, балансируешь между бездной и равниной, держа в руках крупицы оставшейся веры в собственные идеи и идеалы. Но какой от этого теперь смысл, когда ты сам понял, как был не прав, как жил не тем, как пудрил себе же мозги, лишь бы верить во что-нибудь, ведь себе уже давно не верил. Не своим рукам, не разуму, душе, в которой поселилась еще одна потерянная душа. И мысли смешивались с чужими, мораль переставала быть таковой. И ты уже сам становился злом, поддавшись чужим предубеждениям. И сдерживать было тяжело, невыносимо. Что оставалось делать? Изматывать себя, становясь сильнее. Учиться сдерживать, искать последней крупицы его личного демона, чтобы страдать самому. Позволить также страдать и окружающим, но пытаться, пытаться перенять все на себя. Только ты должен страдать, ты виновен, ты — сосуд сильнейшего проклятия. Пытался, пытался ужиться с этим, и даже, к ужасу, до сих пор проносятся мысли, что не так уж и глупы чужие убеждения. Но только до момента, пока на твоих руках не появляется кровь невинных и ненависть горечью оседает на языке. Ты был рожден, чтобы спасать других. Ты должен был. Но каждый божий раз… Каждый раз… О, ужас! Всепоглощающий ужас сковывает твое тело, и ты вынужден принять меры. Ты никого не слушаешь, потому что убежден в правильности СВОИХ мыслей, наконец-то. Как долго ты этого ждал? И тебя пытаются вразумить верные друзья, но ты вешаешь на себя печати, чтобы хоть ненамного остаться без чужого голоса в голове, убиваешь проклятие за проклятием, изматываешь себя тренировками, поглощаешь книгу за книгой. Ты учишься управлять чужими руками и силой, и забываешь: а собой управлять ты можешь? Знаешь ли, кто ты, кроме как сосуда? Что тебе интересно? Что заставляет тебя чувствовать счастливым? Чувствуешь ли ты удовлетворение, когда спасаешь людей? Память как будто стирает все хорошее, оставляя за собой след крови, капель с пальцев с длинными когтями. Дышать тяжело, кошмары пробирают до костей, играют на нервах серенаду, а в голове проносится мерзкий смех — ну не вокал ли? И когда тебе снится деда, ты готов броситься за ним, хоть к кому-нибудь родному, но в следующий миг ты просыпаешься, подрываешься с кровати, дышишь тяжело. Больше он тебе не снится и ты проклинаешь себя за то, что не успел вымолить деда забрать его предсмертные слова назад: «Помогай людям. Даже если ты просто протянешь руку. Всегда помогай людям. Даже если ты что-то теряешь…» Я достаточно потерял, разве нельзя все это прекратить?! — обращаешься ты к деду. Но ответа, конечно же, нет. Уже никогда не будет. Ты как балласт, ты где-то там внизу, на дне. И вроде толк есть, а вроде — что ты даешь этому миру? Ты не ответишь даже, как тебя на дно занесло, потому что не заметил, когда это именно произошло. Когда начало происходить? Когда когти впервые вырвали твое сердце и выбросили, как ненужную вещь? Наверное, именно тогда, когда проглотил первый проклятый палец. Ты не знаешь, что будет в будущем. Ты не можешь знать, что сделают твои руки, не подвластные тебе; что сделаешь чужими когтистыми руками, чужой силой — уже твоя сила. Давно твои лапы и сила, потому что ты угомонил демона, заставил повиноваться тебе, но это — не навсегда. Ты знаешь. Ты чувствуешь. Ты все еще иногда не сдерживаешься. От бессилия иногда ты хочешь уничтожить целый мир, порадовать Двуликого. Двуликий этот — многогранная личность, но с теми же жестокими помыслами, что и всегда. Бывает, он тебя удивляет, проявив неожиданную поддержку. Так потихоньку на пса получается надеть ошейник, но не состричь когти, острые клыки он продолжает скалить. Тебе кажется это нелепым, ведь раньше все было наоборот, а сейчас ты можешь управлять им, пользоваться им, присваивать его техники себе, но, к сожалению, не без последствий. Иногда ты впускаешь его в свои мысли, потому что, на удивление, Рёмен часто говорит дельные вещи. Ты и он поумерили свой пыл. Он признает, что ты стал сильнее. Стал похожим на него. И если тебя и должны были пугать или вызывать отвращение эти слова, то ты не придаешь им никакого значения, ты ничего не можешь почувствовать. Ведь ты — не ты вовсе. Ты — одно целое с ним. Ты — его сила. Ты — его мощь. Ты… не знаешь, что ты такое. Ты — сосуд, заполненный им, ведомый им. Ты — шестеренка. Ты был выброшен разбираться со своим проклятием один, еще ребенком. В главе потому что сидят трусы. И как бы они сильны не были, это именно так. Ты знаешь, что Двуликим он назван не просто так. Это доказывают его выходки, заканчивающие кровавым океаном и сломанными костями, переломанными шеями и позвоночниками, или разорванными на части плоти. Ведь ему тоже скучно все время помогать ничтожным людишкам, а когда ты особенно вымотан — взять твое тело под контроль не так уж и сложно, хотя побороться придется. Он любит ломать тебя, как ты ломаешь окружающих тебя людей. Как ты любишь использовать его. И та поддержка лишь дана, чтобы сделать из тебя монстра, он благотворит тебя, когда ты — кровожадно убиваешь, порою не замечая, кого именно. Он сломал тебя и остался собой доволен. Что еще нужно древнему проклятию, заключенному в чужом теле? Как еще развлекаться, льстить, упиваться болезненными стонами и кровью? И время идет… Ты учишься. Ты тренируешься. Ты уничтожаешь проклятия. Тебе так же прощают все жертвы, поджав трусливо хвосты, ведь другие видят, кем ты становишься, какой силой ты владеешь — а тебя это так выводит из себя! Почему, почему тебе это прощают, почему закрывают на это глаза?! Пока ты убиваешься из-за вины, когда считаешь погибших и столько же молишься и просишь прощения, столько же падаешь на колени, касаясь лбом благородной, униженной твоими выходками земли. Видя все твои старания и мучения, тебе как-то сказали, что ты не должен возлагать всю вину на свои плечи; во многом виноваты и другие шаманы, не успевшие вовремя прийти на помощь тебе и окружающим, в этом также виноваты сверху, потому что они уже давно привыкли, что шаманы — легкая наживка, их легко убить, а что уж говорить про людей. Они не стараются прекратить смерти хотя бы еще юных магов, что не успели еще пожить, они кидают их на произвол судьбы. Впрочем, в Магическом мире важна сила, без нее ты не выживешь. Ты это прекрасно понимаешь, но легче тебе от этого не становится. Ты годами анализировал свои действия, презирал себя, но все еще оставался живым. Живым, лицом к лицу с проклятием, чье тело и лицо — твое, чей характер отвратителен, но так похож на твой. Нет проблем принять свою ничтожность и двуликость, есть одна проблема — угроза в тебе. Пока другие погибали. И от твоих рук тоже. Тебе не становится легче, когда тебя признают Сильнейшим. Тебя продолжают бояться и желают казнить, но тебя признают. И нелепость этого тебе смешит, ты теряешь последние капли уважения к старейшинам. Ты ненавидишь себя и их. Но ты продолжаешь спасать людей, как бы ты не устал. Теперь на твои плечи возложены немыслимые надежды, будто ты один сможешь избавить весь мир от злых духов. И только Ками-сама знает, сколько раз ты был готов все бросить и наконец сделать шаг в пропасть. И люди с благодарностями не приносят утешения, не напоминают, ради кого ты старался. Шаманы, которые нашлись и прониклись тобой, готовые кинуться к твоим ногам, преклонить колени — тоже нет. Раньше ты сам был бы благодарен, ты бы познал прелесть принятия тебя магическим миром (хоть каким-нибудь), власти и силы в руках. Но это все далеко в прошлом. От тебя настоящего осталась ничтожная и одинокая мысль: Я становился сильным, чтобы спасать. А сам ты не герой вовсе. Ты обычный паренек, еще недавно ты был подростком, который потерял все и в одно мгновение опять нашел. Твои друзья очень тебе помогли, — и до сих пор пытаются, но разве ты будешь слушать? — они прекрасные люди. Но долго ли это продлилось? Нищий, и хотел бы ты быть пустым, как колба — вот он ты сейчас, стоишь и думаешь, сколько ты, вместо того, чтобы спасти, убьешь? Сколько уничтожишь? Сколько будешь держать в себе бурлящую ярость, срываться на заданиях, подставляя себя под проклятия, закрывать собой шаманов, лишь бы они не пострадали? Сколько будешь ты брать, перетягивать все на себя? Сколько еще ты получишь пощечин подруги, желающей достучаться до тебя хоть как-нибудь? Но взгляд падает на ее глазную повязку, ты думаешь — всегда. Сколько еще будешь заставлять себя делать вид, будто слушаешь слова друга, который спас тебя, а сейчас спасти не может? И вместо того, чтобы, как раньше, погладить его шикигами, гончих, ты пытаешься побыстрее сбежать от нравоучений. Ты знаешь, что они делают вид, что справляются и держатся, ради тебя, но ты их тоже сломал. Твоя судьба не такая уж и легкая. Твоя жизнь не такая уж и ценная, что бы кто не говорил. Ты потерял воспоминания и жажду жизни, которая пылала в тебе, когда ты еще мало знал магический мир. Но… у тебя есть то, чего нет у других: безразличие к собственной жизни. Потому ты не побоишься пойти против системы и чужих ценностей. Тебе терять нечего, но этому миру — есть. Например, талантливых шаманов, которые имеют права на жизнь. А если бояться нечего — почему бы не попытаться? Ты хочешь оставить миру хоть что-нибудь, хоть какую-нибудь пользу. Ты думаешь, что обучать других, передавать свои знания, которые не найдешь в учебниках и которые вряд ли расскажут шаманы постарше — это единственное, что ты можешь сделать. Ты можешь сделать юных магов сильными, навести их на путь истинный, их же дело будет — решить, идти по нему или нет. Но для этого нужна ответственность, ты должен уметь держать себя в руках. А ты, увы, сталкиваешься с реальностью. Но, чтобы иметь в магическом мире опору, ты должен. Чтобы, свергая старейшин, ты мог быть уверен в том, что под ногами у тебя есть поддержка. Идя по головам, вверх, все выше, чтобы тебя, если и не словили, то хотя бы знали, с чем имеют дело и не дали сойти с ума миру. Будет, конечно, забавно, если все пройдет даром, но ты пытался. Пытался, пытался, пытался… Твоя жизнь — неудачная попытка. Бездна заманчива, она тянет в темноту, но глубоко в тебе теплится надежда, что ты еще можешь все исправить. Хватит ли этой ничтожной надежды? Малейшего желания? Ты почти веришь, что да.***
Но Одна надежда Два надежда, три надежда А надежда – это вероятность кубика И заебавший нас давно детерминизм Говорит, что случайности рассматривают вкупе как Или как в копне?
И капают слюни На пламя, на боль, я налью вина И весь изо вне приходящий свет Гашу до последнего люмена...
***
Так думает Юджи, когда надевает кимоно с поясом, а на плечи накидывает хаори. Так он думает, надевая на себя печать, полностью скрывающее его лицо, а значит, он не сможет напугать еще молодых шаманов или стариков, знающих его — шрамами и метками проклятия. Или просто не даст им повода смотреть в его лицо, разглядывать каждую его черту и ждать, когда же появятся устрашающие полосы и раскроются щелки под глазами, открывая красные зрачки, жаждущие крови и мяса. Они не почувствуют его силу, если кто вдруг не знает, что таится в нем. Его просто-напросто не смогут прочитать. И Юджи этому только рад. Потому что он устал от этого. Ему двадцать восемь и он чертовски устал и успел натерпеться, так что он действительно рад любому поводу скрыться. Он проверяет телефон — пришло сообщение от Фушигуро, берет папку, которую ему выдал директор Яга. Сегодня, считай, начинается новый этап в его жизни, но он не знает, почему его это, наоборот, не обнадеживает. Он все тот же — проклятый, он все так же чувствует, как острые когти царапают сердце, не дают забыть, даже под печатью. Они не спасают его от этого мерзкого чувства. Юджи помнит, все помнит, и он был бы счастлив забыть. — Эти ребята довольно своевольные. Тебе не поможет это, — Мегуми встречает его у ворот школы, он выглядит свежо. Наверное, это так сказался маленький отпуск в три дня после задания в другой части Японии. — Мне такие ребята и нужны, — тот понимающе кивает. Юджи игнорирует последнее замечание о его «скрытности». — Не знаю, кто за ними будет приглядывать. Ты такой же. Наделаете же вы делов. — То, что ты вечно вызываешься со мной на задания, многое обо мне говорит, — усмехается Итадори. Мегуми ласково ему улыбается, не обращая внимания на печать, как будто видит его лицо, его глаза. Итадори читает в этой улыбке «прости, но я по-другому не могу» и вздыхает, привыкши к этому уже давно. Его отправляют одного только на такие задания, на которых проклятия особенно сильны, и лучше, если рядом никого не будет — неизвестно, скольких он убьет, рассчитает ли он свою силу и покажется ли Сукуна. «Могу поспорить, последний палец откроет мне врата в рай, в котором я непременно начну резню», — звучит в голове. Юджи устало прикрывает глаза: он знает. «Хватит повторять мне это каждый чертов день». Мегуми делится советами, потому что сам взял под свое крыло учеников, также он говорит, что будет ждать его с Нобарой в конце рабочего дня в их баре. Итадори машет ему и идет в кабинет, в котором уже должны быть его ученики. Подходя, он уже чувствует проклятую энергию, что выделяется среди остальных двоих: она давит на плечи, и Итадори думает, что, научив и направив, обладатель этой энергии станет сильнее всех шаманов. Это очень хорошо для него. Сукуна молчит, потому что тоже прекрасно это понимает. Юджи входит в кабинет бесшумно, но первокурсники сидят за партами и сразу же обращают все внимание на него. — Так вот они, первокурсники, от которых уже отказываются преподаватели, — хмыкает Юджи, становясь перед ними, складывая руки на поясе и добродушно наклоняя набок голову. Так ли чувствуется надежда — взгляд на троих учеников, юных еще, но уже довольно сильных? Это ли начинающаяся строиться опора? — Отлично нас прозвали, — отзывается юноша с длинными волосами, завязанные в пучок, вместе с тяжелым вздохом. Итадори сразу им проникается. Он уже знает, что это — Сугуру Гето. У него острое лицо и цепкий взгляд, то ли из-за узкого разреза глаз, то ли тот всегда анализирует и примечает сильные стороны. Но Итадори чувствует: он настроен вполне дружелюбно. — А мне нравится, звучит прикольно, — другой юноша уже с белоснежными, а глаза его закрывают солнцезащитные очки. Тот смотрит на него с недоверием и немного раздраженно — это Юджи может заметить и не только по скрытому взгляду, но и нетерпеливой позе, кажется, что сидеть на месте он не может, ему нужно деть куда-нибудь свои длинные конечности и язву, что лезет из него. Сатору Годжо. Его он знает, как и весь магический мир. Юджи уверен, что он — бо́льшая из них троих заноза. И именно его проклятая энергия кажется такой манящей. Сумасшедшее комбо — шаман, что ничего не страшится и не страшится показать свое безумие. — Ну, это же ты постарался, а мы только сюда поступили, — девушка с родинкой под глазом говорит лениво и отрешенно — Сёко Иери. Смотрит она устало, но глаза ее все еще блестят. Пахнет она никотином и карамелью — видимо, она пыталась скрыть конфетой запах. Итадори делает вид, что не почуял, говорит: — Меня зовут Итадори Юджи, и я ваш учитель. Честно говоря, до этого момента я только уничтожал проклятия, и обучать кого-то будет для меня впервые, — сдерживает себя почесать шею в знак смущения, он уже давно не чувствовал себя мальчишкой. — Но, надеюсь, мы с вами подружимся. Что касается самих занятий: теоретические и практические в виде заданий с уничтожением разных уровней проклятий, а также общие тренировки с остальными учениками. На первом практическом я хочу просто посмотреть, что вы из себя представляете. Юджи замечает, что Сатору, видимо, не может терпеть, когда его игнорируют; юношу бесит, что его ни с чем не ставит какой-то там преподаватель, хотя он — обладатель двух редких техник. Сугуру то и дело кидает на него предупреждающие взгляды и если бы не расстояние между партами — утихомирил бы его ударом в ребра локтем. Итадори все-таки обращается к нему, ведь и учеников своих он хочет узнать получше и расположить к себе: — Так ты — тот самый юный Сильнейший, что у всех на слуху? — Скоро стану! — Сатору гордо поднимает подбородок и смотрит на него сверху, если это возможно, сидя за партой, но было именно такое чувство. Юджи знает, что тот высокий — его ноги вылезают за пределы парты и о них легко споткнуться. — О Ками-сама, Итадори-сенсей, пожалуйста, не хвалите его, — стонет Сёко, сжимая переносицу. Итадори пытается не показать своей слабой, скрытой силой, что он уже сожалеет ему, ведь неизвестно, сколько он сам принесет в жертву, став Сильнейшим. Через что он пройдет? — Надеюсь, ты не познаешь настоящий вкус этого, и тебе не достанется то, что… — «я еще не забрал себе, чтобы уберечь тебя», — не договаривает он. Его новые ученики непонимающе смотрят на него. «Надеюсь, разобравшись со всем, ты быстро меня сменишь». «Мой палец лежит в архиве. Что тебе мешает сделать это сейчас?» «В твоих мечтах». «Очень жаль. Я этих букашек раздавил бы побыстрее, пока они не набрались силы». «Когда ты вдруг решишь снова пригласить меня в свои хоромы, знай — я тебя задушу». «Ну конечно. Буду очень ждать». Итадори сжимает в кулак ткань кимоно. Раздраженно слышится: — А эта печать обязательно должна быть на вашем лице? — и неожиданно Годжо вскакивает и поддается вперед, что его не успевают остановить друзья, и тянет руку к его печати, срывая ее с лица. Итадори спокойно смотрит на то, как ученики дергаются, Сатору отшатывается, из его ослабевших пальцев выскальзывает печать и плавно опускается на пол. Проклятая энергия буквально толкает их, они еле удерживаются за парты, чтобы не свалиться. Сатору заворожено смотрит на мужчину и не верит своим глазам — перед ним тот самый сосуд Двуликого. Не удивительно, что он не знал его имя, потому что его только так и называли, а еще Сильнейшим, монстром, демоном… Но как такой человек может пугать своим добрым, но натерпевшимся взглядом ореховых глаз, персиковыми волосами? Даже шрамы, пересекающий переносицу и в уголке губ, не пугают. Да даже проклятая энергия! Да, она величественна, но разве это не должно, наоборот, восхищать? — Дело в том, что, — как ни в чем не бывало отвечает Юджи, потому что уже давно привык к такой реакции, — я пугаю шаманов, когда они понимают, что во мне заключено. — Все они трусы! — яростно шипит Годжо. Юджи выгибает бровь, издавая удивленное «О», потому что не такую реакцию он ждал. — Не пугай своим дерьмовым характером Итадори-сенсея, — обрывает его Сугуру. — Нас так вообще никто под крыло не возьмет. — Но ведь это так! Что, разве я говорю неправду?! — Сатору оборачивается к своим друзьям, продолжая эмоционально говорить, жестикулируя: — То, чем владеет сенсей — невероятно! Мощь, которую имеет, подчинение самого древнего и сильного проклятия! Сколько сенсей может сделать для мира, и сколько сделал! Сколько спас людей, сколько старался… А верхушка как всегда: хочет избавиться от угрозы для их влияния! Ведь их уже давно никто не уважает… — Сатору-кун… — Сатору замолкает, оборачиваясь. Голос слабый и даже, кажется, слышен несдержанный всхлип. В ореховых глазах блестят слезы, Итадори трет нос и виновато улыбается: в последнее время он так эмоционален, что сдерживаться уже не получается. Он и так всю свою жизнь сдерживался, прятался, а сейчас… — Я думаю, тебе не нужно так громко об этом кричать. Не все поймут. Он тут же успокаивается: его лицо спокойно, ничего не выражает, руки снова сложены. Годжо упрямо на него смотрит: — Я не буду отказываться от своих слов. — Я и не прошу этого делать. Я лишь хочу сказать, что, неважно, насколько ты влиятелен — не все прощается. Это будет иметь последствия. Ученики молчат. Сатору поджимает губы, не сводя с него глаз. Итадори рассеивает напряжение, повисшее в классе: — На сегодня мы закончим. Не буду вас мучить информацией. Завтра будьте готовы: мы поедем с вами на задание. После того, как он вышел, Годжо поднимает печать, сжимает ее в ладони и уничтожает. — Не хочу, чтобы все было так. Сёко и Гето молча соглашаются.***
«Ох-ах, мне вот море да звезду бы» А мне снится, как во рту моем все выпадают зубы Мне снится, как вырастает голова на животе Эта голова паршива тем Что она просит есть, она просит пить Она ревет, она просит ее любить Она врет мне, что мы семья, Я пытаюсь ее душить...
***
Ассистент Идзити уже ждет их, Итадори ведет своих учеников и чувствует некоторое напряжение. Хотя он всегда достаточно напряжен — как он говорит, на всякий случай, — и вчера он провел хороший вечер с Фушигуро и Кугисаки, просто болтая и попивая сладкие алкогольные коктейли. Но сейчас, уже полноценно с сегодняшнего дня, он становится ответственным за ребят, а неопределенность его личного демона слегка его нервирует. Зачем, зачем он их взял, если всегда ждет подвоха и не уверен, что будет поспевать им на помощь? Разве нужно было идти на такой шаг? Ему все равно на свою жизнь, но чужие ему важны. Иначе для чего он все еще жив, оттягивает свой конец? Задание несложное: в одном жилом доме развелись проклятия второго и первого уровня, жителей уже эвакуировали. Он знает, что его ученики справятся, так как в их досье написано, что их обучали с детства, в особенности Сатору из клана Годжо. Но у Юджи нет в планах затягивать с этим заданием; он просто понаблюдает, а оставшиеся проклятия уничтожит сам. Итадори приветствует Идзити, усаживает первокурсников на заднее сидения, а сам садится вперед. Он мог бы сегодня обойтись без помощи Киётаки, но в его крови до сих пор есть алкоголь, да и поспал он всего три часа, ведь Нобара так просто не отпустит, даже если у нее у самой есть ученики и занятие с ними. (Но, честно говоря, Итадори сам по себе спит плохо. Он не хочет смотреть кошмары или мечтать перед сном, чтобы ему приснился деда). Когда они доезжают до места, Юджи выходит, вытягивая за собой ребят, и обращается к ним: — Запомните, вы сейчас не соревнуетесь, кто больше убьет проклятий, кто меньше пострадает — с этим, конечно, будьте аккуратны. Мне важно узнать ваши умения и силу, понять недостатки. Вы всего лишь первокурсники, вы не умеете всего и много чего не знаете. Не бросайтесь в пекло, сломя голову — сгорите. Он был уверен в Сёко и Гето, в Сатору тоже, но эти слова — для него. Потому что по нему видно, что тот в любой подходящий момент, захочет показать ему и не только, что не зря он метит в Сильнейшие. Он хочет впечатлить его. — Получается, этот дом? — спрашивает Сугуру, осматривая пятиэтажное здание: кирпичное, довольно старое, но не особо обшарпанное. Глядя на него, сразу думаешь, что это место очень удушающее. — Неудивительно, что в нем проклятия, — озвучивает мысль Сатору. — Сатору-кун, ты пойдешь на задний двор, — говорит Итадори. — А Сёко-чан и Гето-кун — в здание. Сёко жует конфету — хочет курить, Сатору делает вид, что ему неинтересно, Гето принимается завязывать волосы в пучок. Юджи ставит завесу и отходит к ассистенту. — Ну, тогда вперед, — только он успевает это сказать, как ученики разбегаются. Юджи неподвижно стоит и смотрит туда, где они недавно стояли: его слух обострился, он чувствует проклятую энергию, исходящую из здания и заднего двора. Сукуна молчит, но Итадори знает, что тот захочет поязвить перед сном. — Вы не пойдете за ними, чтобы смотреть, как они справляются, Итадори-сан? — интересуется у него Идзити. Он кидает взгляд на его лицо, не скрытое на этот раз печатью, и быстро его отводит. Итадори пожимает плечами: — Сейчас пойду, — но он продолжает стоять еще минут пятнадцать. Идзити уходит в машину — нет, он не боится Юджи, и уж тем более не желает ему смерти, но воздух рядом с ним становится томительным, наэлектризованным, дышится тяжело. Может, это его воображение, но все-таки некомфортно. Юджи чувствует, что в доме становится меньше проклятий, и идет на задний двор. Там он сразу замечает высокую фигуру, с легкостью уничтожающую проклятия. У Сатору есть собственный стиль, он понимает, что проклятия не сильные, поэтому не использует Шесть Глаз, так и оставаясь в очках; ему хватает техники Безграничности, а точнее — Бесконечности и рукопашного боя. Он кажется скучающим, но остается внимательным и безжалостным к проклятым духам. Юджи видит в нем себя: тоже больше полагается на рукопашный бой. Годжо не настолько сильный, как он, но у него очень хороший удар. Ему хорошо было бы использовать также ноги — кикбоксинг, так это называется. Но Итадори не уверен, нужно ли Годжо это. Сам-то он еще подростком уничтожал проклятия только так, когда еще не имел техники и не умел ими пользоваться. Тогда он в удары вкладывал проклятую энергию и они получались в два раза сильнее, благодаря его нечеловеческой физической силе. Видимо, Годжо любит смотреть в «лицо» своим противникам, показывая свое превосходство. Это в его стиле. Итадори спокойно идет к нему, поднимает руки так, как будто в них лук, натягивает невидимую стрелу, наполняя ее огнем, целится и выпускает ее — проклятие сразу же взрывается. Сатору оборачивается на него, грудь незаметно вздымается. Один дух проворно подползает к нему и собирается обхватить его ноги, Юджи успевает отпрыгнуть, проклятие вырастает стеной перед ним, воет, но он сжимает кулак, проклятая энергия спешит в него, пространство искривляется и проклятие взрывается от Черной вспышки. Он машет рукой на оставшиеся проклятия и уничтожает их. — Ты отлично постарался. Можешь вернуться пока в машину и отдохнуть в ней, а я схожу за остальными. Итадори отталкивается от земли и запрыгивает на чей-то балкон, открывая его и входя в квартиру. Годжо смотрит на него снизу и что-то внутри него начинает пылать. Он так давно не испытывал это чувство! Возбуждение, скручивающее живот, ускоренное сердцебиение, когда он смотрел, как сенсей справляется с проклятиями. И хотя они не особо сильные и не производят впечатления, но то, как именно делал это Итадори… Со спокойным лицом, уверенными действиями, взмахивая широкими рукавами кимоно, а прыжки его такие высокие, не как у человека, а почти как у хищного тигра. Это удивительно. Он идет обратно к машине, еле уговорив себя не идти за ним. Сёко Иери хороша в роли медсестры, благодаря своей обратной проклятой технике, позволяющей вылечивать раны, восстанавливать конечности или даже вытянуть с того света, если эту технику продолжать развивать. Она не рвется в бой, потому что не особо искусна в ближнем бою, она старается больше защитить себя оружием, а если рядом были бы люди, она бы защищала их. Но, тем не менее, она справляется с несколькими проклятиями. Ей в любом случае нужен опыт в этом, никто не знает, что произойдет. Сугуру Гето использует технику Манипуляции проклятием, контролируя и превращая в шары проклятия. У него хорошие физические навыки, противники вряд ли ожидают у него этого. Он знает боевые искусства, умеет обращаться с оружием, хотя все равно стоит с этим поработать, он не настолько уверен и не вытворяет никаких трюков. Это исправимо. Юджи уничтожает последних проклятых духов и убирает завесу. У машины стоит Годжо и Идзити, который, завидев их, идет решать дела с жителями, возвращая их в дом. Итадори знает, что через некоторое время, духи снова здесь появятся. Но ничего с этим не поделаешь — это эмоции людей, отчаянных и злых на жизнь. Все довольны результатом и похвалой сенсея. Сатору не отводит от него взгляда, пробирается под кости. Когда они садятся в машину, Юджи чувствует пытливый взгляд затылком. «А ты вкурсе, что ты сегодня убил дохрена людей?» — звучит в его голове. «Они стали проклятием. Они уже неразумны». «А раньше ты так не думал», — мерзко смеется Сукуна. Юджи хмурит брови. — Ох, сопляки, — рот с клыками появляется на его щеке, щели открываются и показывают ядовитые глаза. Идзити заметно напрягается, — зря вы ему доверяете. Он и вас убьет… — Заткнись, — рычит Юджи, затыкая рот ладонью пощечиной, немного не рассчитав силы. Щека начинает гореть, но рот появляется на ладони: — Вы сами, как проклятия, только взявшие на себя роли героев… Юджи бьет по приборной панели, ассистент дергается, машину ведет. Он злостно смотрит перед собой, не желая смотреть назад и видеть, как реагируют ученики. И хоть еще одно слово… — …спасая людей, но как они становятся проклятиями… Юджи шипит, сжимает руку до побелевших костяшек, натягивает кожу, и клыкастый рот, наконец, исчезает. — Извините, — выдавливает он. — Остановите здесь, Идзити-сан. Пожалуйста. — Но… — Но здесь одна дорога! — восклицает сзади Годжо, наклоняясь к сидению сенсея. Итадори расстегивает ремень, Годжо успевает заметить ярость в когда-то ореховых глазах, а сейчас залитых кровью, перед тем, как тот откроет дверь и прыгнет на дорогу прямо на ходу. Секо удивленно вскрикивает, Сугуру хватает Сатору за локоть, чтобы тот не кинулся за учителем следом. Идзити громко сглатывает, но продолжает ехать. Сатору бросается к заднему окну и смотрит, как Юджи стоит посреди дороги и все отдаляется от них… — Чертов дьявол! Делай монстра из меня, но их, мать твою, не тронь, понял?! Никого, черт возьми! — кричит Юджи. — Сделал уже, не ори. Разве они не должны знать, кто их любимый преподаватель? — в голосе Рёмена слышится удовольствие. — Я убью тебя… Убью... Уничтожу… Выпотрошу... Намотаю твои кишки вокруг твоей шеи и повешу сушиться, — все бурлит в нем, он сжимает и разжимает кулаки, нервно дергает кимоно, и еще чуть-чуть, и он разорвет ткань. Он кипит, и его разочаровывает то, как он всегда реагирует на подначки Двуликого. Он знает его слабости и использует против него, он должен был привыкнуть, но он не может! Когда он не ожидает этого, Двуликий настигает его, бьет под дых, и только он может сделать это — потому что он знает его, как облупленного. Как себя самого. Они вдвоем в порочном кругу. Ни один секрет, ни одна мысль, стук ударов сердец даже — все одно. Они одно целое. И Юджи взвывает от этого. — Юджи, — неожиданно зовет Сукуна, заставив Юджи прекратить шипеть проклятия, — ты понимаешь, что только с собой, ты можешь уничтожить меня? — Лучше тебя понимаю. Тебе вообще все равно на это? — Хм… Все равно. А знаешь почему? Потому что со мной будешь ты. Ты и никто другой. Благослови меня, потому что ты умрешь не в одиночестве, как этого боишься.***
Итадори думает, что не позволит его ученикам стать заложниками собственной силы и чужих идей, которые прививают свыше. Он не даст им оказаться на дне, где давно увяз сам. Они еще юны, у них вся жизнь впереди — жизнь, которой нет у него. И пока они под его крылом, Юджи будет до последнего защищать их, показывать мир и рассказывать то, что знает, не утаивая. Так проходят года; Итадори привыкает и становится хорошим наставником, готовым помочь, подсказать и поддержать. На теоретических занятиях он не использует заумные слова, не читает все с учебников, не заставляет конспектировать каждое его слово: только самое важное, наполняя лекции примерами из жизни, разбавляя всякими шутками и позволяя ученикам устраивать дискуссии между собой — Итадори всегда интересно их послушать, узнавать, как они мыслят и чего придерживаются, какая у них выстраивается позиция и философия. Он не заставляет их мыслить так же, как он — Итадори лишь направляет, подсказывает, где мысли уже идут не в ту сторону, где неправы или нужно подумать получше. Нельзя заставить кого-то слушать только тебя, ведь все мы разные, и заставить переосмыслить свое мировоззрение — тоже. Не то чтобы Итадори был мудрым. Но какой-то опыт у него есть. На практические занятия он очень редко ездит с ними, только если посмотреть результаты тренировок. Иери практикуется у школьной медсестры, у старенькой шаманки, которая собирается скоро уходить на покой. Сёко один раз поделилась с Итадори мыслью, что после выпуска, скорее всего, займет ее место. «В бою от меня все равно толку нет, а так хоть буду учеников после заданий залатывать». И Юджи был согласен с этим, сказав, что, если к этому лежит душа, то конечно можно попробовать. Он даже как-то перекинулся насчет этого парой слов с директором Яга. Годжо и Сугуру же уничтожают проклятия, тренируются с остальными немногочисленными учениками школы. Часто Юджи, когда ему не давали задания, тренируется с ними и следит за учениками. «Итадори-сенсей к нам так безжалостен», — хныкает Сатору каждый раз, развалившись на траве, заставляя других учеников обходить его длинные конечности. Гето кидает ему на грудь бутылку с водой, тот крякает, но садится и жадно пьет воду, которая кажется божественной. «Ну, по крайней мере, он тренируется с нами же, а не сидит и смотрит, как мы страдаем», — хмыкает Сугуру. Отношения между ними складываются доверительные, они намного ближе, чем обучающиеся и преподаватель — они друзья. Они уже давно перестали пугаться, когда Сукуна резко решает появиться на щеке сенсея, потому он быстро перестает это делать. (Но это не значит, что он прекратил доставать Юджи в голове). Когда Юджи остается в школе, то они проводят вечера вместе. К ним присоединяются еще Фушигуро и Кугисаки, и тогда вечер обещает быть шумным, потому что подтягиваются еще и их ученики. — Твой любимый прожигает меня взглядом, — шепчет Мегуми в ухо Юджи, сидя с ним на диване. Он не особо любит шум, который больше всех создает Нобара, а ее подхватывают уже ученики, так что тянется к спокойному Итадори и сидит с ним. С ним было комфортно просто помолчать. И так Мегуми мог хоть лицезреть еле заметную улыбку на его лице, которая раньше так редко появлялась. — Хм? — тянет Юджи. А потом чуть ли не подскакивает: — В смысле, любимый?! — Ну, это же ты вечно говоришь мне с Кугисаки про него… — Я просто… Я просто ожидаю от него… Многого… Мегуми хлопает его по спине. Он пытается не думать, что разница между ними более десяти лет. Хорошо, что Итадори нашел кого-то, кого может подпустить достаточно близко, кто вызывает у него заикания, как будто он влюбленный подросток. Давно этого не было. Фушигуро рад, что друг все-таки согласился обучать их. Итадори скажет, что между ним и Сатору странные отношения. Сатору сам по себе очень тактильный человек, он может липнуть к Гето (к Сёко не решается, она больно бьет локтем) и просто любит нарушать личное пространство. Но тактильность превышает даже его норму, когда рядом появляется он. Итадори, с одичавшем сердцем, хватается за его касания, объятия, сам треплет его белесые волосы. Он ведь раньше сам был таким, а потом ограничил себя — других от монстра. Но дело не только в тактильности Годжо… То, как он смотрит на него. Он будто впитывает в себя его каждое движение, каждое слово, смотрит на него своими невозможными глазами, сверкающими, и не сводит их. На занятиях и таких ленивых вечерах от него так и кричит: «Посмотри на меня! Смотри только на меня!» Он старается впечатлить его, старается получить похвалу и дуется, когда хвалят еще и Сёко и Гето. Он не отходит от него, на заданиях привык срывать с него печать, за что вначале если и получал за своеволье, то потом Итадори смирился. Сначала Юджи не обращал внимания — у шаманов свои тараканы, мало ли. Но потом он сам стал замечать за собой, что чаще смотрит на него, обращается к нему, лекции, забываясь, рассказывает так, будто в классе только Годжо. А потом осознает: он же Мегуми и Нобаре и правда говорит очень часто о нем: о том, какие у него интересные техники, как он силен, как проклятая энергия тянет его. Это не может быть любовью, просто Итадори восхищается им, все-таки Сатору Сильнейший. Сукуна глумливо смеется в его голове от этой мысли. Нет, конечно это не любовь. К Сатору нельзя привязываться, нельзя давать ему каких-либо надежд, потому что у Юджи нет жизни. У него нет будущего. Он готов страдать один, но не чтобы с ним страдал еще и Сатору. Поэтому он ограничивает себя: похлопывает по плечу и треплет ему волосы, потом сразу же грозит Сёко, которая любит дразниться насчет этого, что отберет ее сигареты (в шутку, конечно, он не заставляет ее бросать), а с Гето обсуждает какую-нибудь книгу или последние новости в мире. Делая вид, что не обращает внимание, каким поникшим становится Сатору. Нельзя привязываться друг к другу. Он не хочет сделать никому больно. — Итадори-сенсей, — Годжо подсаживается к нему, когда Мегуми отходит. — Вы встречаетесь с Фушигуро-сенсеем? — вот оно. Прямолинейность Годжо. Он, кажется, ничего не стесняется, и, конечно, не знает границ. — Нет, — качает головой Итадори. — Вы близки. — Он мой друг. Сатору хмурится, подается вперед к нему, шепчет: — Юджи… Юджи замирает, но тут же, не давая продолжить, закрывает ладонью его рот, смотрит на него серьезно: — Нет, Сатору. Не надо. Сатору цепляется в его руку и отводит ее, в ответ смотрит решительно, немного умоляюще: — Но почему? Уже почти три года… — Ты не понимаешь. Господи, Сатору, ты еще такой ребенок, — отодвигается от него Итадори, делая ему больно словами: — Глупости напридумал и поверил в них, спутав с восхищением. — Это не так! — восклицает громко Годжо, обиженно. Все в комнате обращают на них внимание, на Сатору, который сопит и смотрит на сенсея исподлобья, держа его и не желая отпускать. Но ему кажется все равно на чужое внимание, он смотрит ровно в глаза, своей голубизной пытаясь проникнуть в самый мозг. «Вы вдвоем такие наивные придурки», — цыкает Сукуна. «Здесь придурок я потому, что допустил это». — Позволь защищать тебя. Быть просто рядом и на заданиях, чтобы подстраховать. Не отталкивай меня! Тебе нужна опора, и ты искал ее во мне. Мы вдвоем знаем это. Так проницательно. Может, действительно, благодаря своим глазам, он умел читать мысли? — Это я должен защищать тебя. Все-таки… Я твой сенсей, — сглатывает Итадори, поднимается и под тишину уходит. Он думает совсем о другом. Но он уже давно привык, что жестокость в этом мире — единственный шанс спастись. И спасти. Жестокость доминирует над ними всеми. И лучше понять это как можно раньше. У Годжо еще будет шанс понять. Он должен понять, что влюбился в мертвеца. Пусть думает, что это обычная подростковая влюбленность. Так будет легче Итадори. Но, по-настоящему, так ли это? Юджи выходит из школы, как его перехватывает Идзити с папкой бумаг в руках. — Итадори-сан, — он кивает в знак приветствия и протягивает одну Юджи, который принимает их и чувствует: это задание, это нечто приговора, будет решающим. Такое предчувствие, что это станет последним его рывком из густого болота, дна с тиной. Чтобы оказаться в персональном Аду. И подтверждает это, прочитав бумажку. Центр Токио. Разумные проклятия особого класса. Какая неожиданность… — Это же полная подстава, — вылезает Сукуна и с его появления ассистент как будто исчезает. — Они специально выбрали это место и эти проклятия, — в его голосе будто звучит злость. «Что, не успел пожить?» — думает Итадори. И из-за кого, собственно, им придется умереть? — Я понимаю. — Им настолько наплевать, что ради того, чтобы, наконец, убить тебя, они дадут убить нам тысячи людишек, — скалится Двуликий, Юджи это слышит. — Очень отчаянный шаг. Ха! — Да… Они и так дали мне много времени, — Итадори сжигает бумажку, затылком чувствуя чужой пронизывающий взгляд. Он оборачивается, сжимает губы: крылечко школы не лучшее место для разговоров. Но Годжо настырный, он не знает, что такое преграды перед поставленной целью. — Я пойду с тобой, — решительно говорит он. Юджи устало вздыхает. Сатору продолжает: — Я не верю ни единому твоему слову. Я знаю, что думаешь ты другое. Но ты сам выдумал себе правила, которые, считаешь, уберегут тебя от других. Это бред и ты это знаешь. — Сатору, ты очень умный парень, и разве ты не понимаешь? — надвигается на него сенсей, ровняясь с ним, но все равно смотря на него снизу. — Мы обречены. Я и Двуликий. Я и ты. Ты — потому что хватаешься за живого мертвеца. С самого начала ты во мне увидел интересный экспонат, сосуд того самого Двуликого, Сильнейшего. Ты повелся на оболочку. — Не правда! — Годжо хватает его на запястья, поднимает руки к лицу и прижимается щеками к теплым ладоням. — Я восхитился твоей силой, да, но я негодовал, как такого шамана, как ты, могут бояться и презирать. Тогда уж я повелся на твою доброту и хрупкую душу, на того Юджи, что все еще есть в тебе: взбалмошный, заботливый и ласковый. На Юджи, который стоит сейчас передо мной: серьезный, пытающийся спасти близких тебе людей, готовый страдать один. Повисает молчание. Из школы доносятся веселые голоса, смех и музыка. Вечерний ветер колышет волосы, пробирается под одежду. Темнеет, на небе появляются первые яркие звезды, что подмигивают им, как будто так говоря, что оставят их секрет при себе. — Не знал, что ты умеешь так говорить, — говорит, наконец, Юджи, гладя нежные щеки, и Годжо подставляется под ласки огрубевших пальцев, но все еще приятных, как огромный довольный кот. — Я много чего умею, — мурчит он, и звучит как-то двусмысленно. Итадори на это с улыбкой качает головой. — Вернемся? — Я так эффектно ушел, что возвращаться как-то неловко. — Тогда ко мне. Юджи и не спорит, Сатору ведет его за руку в свою комнату. На удивление, комната оказывается чистой. Слишком даже. Как будто пустой. Из приоткрытого окна слышен шелест листвы, луна подсвечивает подоконник. На стенах нет постеров, на тумбочках — рамок с фото, только книги и учебники. Ни манги, но хоть есть DVD-диски. Совсем не так, как в его время. Даже у Мегуми была отведена целая полка стеллажа для манги, а еще у него было достаточно мягких игрушек, но это был его секрет, который Итадори узнал совершенно случайно. Наверное, и одежда в шкафу сложена по цветам. Все это выглядит как-то… грустно. — Люблю, когда все идеально, — отвечает тот на немой вопрос. Очень в стиле Годжо, но… В конечном итоге, это не закончится также идеально для него. Они устраиваются на кровати, выбрав фильм. Юноша достает из заначки сладости, прекрасно зная, что Юджи тоже сладкоежка. Они делятся комментариями про действия на экране, в шутку кидаются друг в друга конфетами, или ловя их ртом. А потом целуются, конечно по инициативе Сатору, совсем забывая про фильм. Сатору целует его нежно, настойчиво, сразу же желая углубить поцелуй: проводит языком по кромке зубов, и Итадори впускает его. Из-за неумения, сначала Годжо целует неловко, от нетерпения они сталкиваются несколько раз зубами, и Юджи успокаивающе гладит его спину, показывает, как правильно, направляет, и поцелуй становится жарче и… идеальнее. Они обнимаются и самозабвенно все целуются и целуются со вкусом сладости, осыпают лица мягкими касаниями, гуляют по шее друг друга губами, горячим дыханием обдавая чувствительную кожу. Забывают обо всем. Забывают, что впереди их ждут тяжелые дни. Но какая сейчас разница, когда есть они и их обкусанные губы, руки и тепло друг друга.
