идешь по слезам, не прольешь свои

И капают слюни на На пламя, на боль, я налью вина И весь изо вне приходящий свет Гашу до последнего люмена...

***

      Это кимоно было удобно в движении. Сукуна всегда говорит, что ему оно идет: черное, с красными вставками и поясом, оно подчеркивает его величество и тешит самолюбие Сукуны. И кровь на черном не так заметна. На этот раз он не надевает печать, Итадори собирается на задание с открытым лицом — пусть каждый видит его, монстра. Пусть увидят, что убивать будет он, и метки проклятые тоже будут на нем, и щелки под глазами откроют красные зрачки, ядовитые и жадные. Центр Токио, все-таки, там любят шоу.       Годжо он не отговаривает, но и говорит держаться подальше от него и помогать людям и защищать их, а только когда он покажет, что не справляется, Сатору может помочь ему. Поддаваясь напряжению Итадори, Сатору помалкивает, хотя хочет понять, в чем дело. Это же обычное задание, разве нет? Юджи справится с ним, тогда почему атмосфера между ними давящая? Почему Итадори иногда зависает, видимо, переговариваясь с проклятием внутри него?       — О чем вы так мило общаетесь? — не скрывая ревности, интересуется Сатору. Они решили дойти до центра пешком, идти им где-то двадцать минут, а Юджи успел уже несколько раз отключиться от реальности.       — Ни о чем, — пожимает плечами Юджи. Годжо недоверчиво смотрит на него.       — Вы прям как друзьяшки, — язвит он.       — Прекрати, мы никакие не друзья.       — А кто, любовники?       — Сатору!       — А что, боишься, что твоего парня уведут у тебя из-под носа? — появляется клыкастый рот на щеке Итадори.       — Сукуна!       — Чтоб ты знал…       — Так, — прерывает их Итадори, хлопая себя по щеке и хватая Годжо за ладонь, — настройся на задание. И не говори всякий бред.       Чем ближе они подходили, тем сильнее их охватывала суета из людей. Люди бегут подальше, напуганные, потому что не понимают, почему вдруг некоторые падают и превращаются в нечто страшное. Они оказываются прямо посреди перекрестка. Итадори гонит Сатору разбираться с пострадавшими. А потом он цепляется взглядом на приближающееся проклятие, такое знакомое…       — Махито, — рычит он.       — Приветик! Скучал, тигренок? — смеется проклятие, почти застенчиво откидывая свои густые волосы за спину.       — На этот раз тебе не жить, — обещает Итадори, начиная пылать проклятой энергией и яростью.       — Я очень жду твоей мести! Хотя не уверен, что тот мальчик этого стоит… Как его там? — театрально задумывает Махито, открывает рот, чтобы сказать еще что-то издевательское, но тут же отпрыгивает от молчаливого удара Юджи. — Ох, так сразу? А поболтать?       Итадори глубоко вздыхает, и чувствуется запах пороха, пыль оседает на языке тяжелым слоем — он не собирается болтать с этим проклятием и его куклами. Подступающий вкус крови мерещится ему на губах. Как скоро он ее увидит? Как скоро она запачкает ему кимоно и руки?       Махито стал еще сильнее. И отчасти это именно из-за Итадори, который вдохновляет его и заставляет чувствовать почти безумное возбуждение. Но и Юджи не стоял на месте с последней их встречи. Ради отмщения и справедливости он терпел кошмары и боли в голове и сердце, жуткое чувство тревоги под ребрами и мысли-мысли-мысли: Ты такой же, ты как он — проклятие, ты — Махито, только в виде человека.       Голос в голове признает. Пора ли ему?       — Ты — это я. Признай же это! — кричит Махито, превращаясь в маленькое существо, когда Юджи набрасывается на него.       Тот на мгновение замирает. Я — это он? Но это не так… Или так?       Что?       Юджи убивает мелкие проклятия, которые так его сейчас бесят, которые мешаются и мельтешат перед глазами как мошки, лезут ему под ноги. Злость кипит в нем, но она превращается в холодное спокойствие. Потому что он понял. Потому он давно уже понял это. Он успевает свалить Махито, с его сломанного от Черной молнии носа течет нечто похожее на кровь, тот пытается подняться, но его приковывает к земле под проницательным взглядом, презрительным таким. Юджи смотрит на него сверху, показывая все свое превосходство над ним, таким ничтожным. Таким… похожим.       — Я — это ты. Ты прав. Я не хотел этого признавать. Но сейчас это не имеет значения. Я собираюсь убить тебя. Даже если ты вернешься обратно в качестве другого проклятия — я убью тебя. Измени имя. Измени свою форму… Я все равно снова убью тебя! Мне не нужно искать причину и оправдания. Быть может, спустя сотни лет моей смерти, причина моих действий станут понятными. Во всей этой большой системе… я лишь небольшая шестеренка. Но я продолжу убивать проклятия, до тех пор, пока могу. Это моя роль, во всем этом. И пусть с тем я буду убивать и людей… Это то, что хотят видеть во мне, не правда ли? Махито, — он рычит последние слова.       Тот задыхается. Перед ним настоящий тигр, нацеленный на него. Он — жертва. Опасность. Махито поднимается, спотыкается, выплевывает мелкие шарики и превращает их в очередные проклятия, разворачивается, чтобы убежать, но…       — Расширение территории, — Итадори складывает пальцы, не сводя пустого взгляда с проклятия, — Демоническая гробница.       Эта территория не закрывает их в купол, но она плоха для остальных и Итадори тем, что рисуется прямо в реальном мире и наносит урон в радиусе двухсот метров. Уничтожает все, что попало в этот радиус. Гробница дает иллюзию, что жертва может сбежать, но на деле она лишь связывает ее. И Махито и его подхалимов, что рванули бежать.       Территория уничтожает… его, остальные проклятия и… людей, что по какой-то причине застряли поблизости, или которые прятались за машинами. Проклятия разрезаются на части, брызгая смолой, наподобие крови. Люди умирают мгновенно, не почувствовав боли, но оставив после себя последний слабый вздох.       Прекрасно. Прекрасно-прекрасно-прекрасно! Он сделал это! Он убил Махито, того, кто больше приложил сил, чтобы испортить его жизнь. На лице расцветает клыкастая улыбка — уже его. Юджи скалится довольно, причмокивая, как будто изголодавшись, наконец утолив свой сумасшедший голод. Он, не разбирая, кидает стрелу в здание — бетон валится, поднимает грязь на перекрестке. Все ломается. Ломается так прекрасно… Как его жизнь. Как чертов магический мир. Как Ад наяву, но названный так волшебно — Ма-ги-чес-кий мир.       Красота!       Сукуна в голове смеется и он тоже: откидывает голову и первый смешок слетает с его губ, прямо в чистое небо. А потом — в окровавленный асфальт. Смеется только горестно, переходя в истерику, но смеется.       Такая нелепость! Вот как надо все ломать в своей жизни — берите пример с Юджи.       Когда он отходит, он гуляет кровавыми глазами по территории. Ни единой души. Потому что он всех их к чертовой матери убил. Но было ли ему жаль? Пока что нет, захваченный адреналином от маленькой победы. Наплевать! Оставить после себя след, чтобы доказать, что он всегда был демоном, да. Чтобы потом решить все раз и навсегда.       Это первый шаг его плана.       И даже голубые глаза с пушистыми светлыми ресницами не заставят его сейчас остановиться праздновать. И пусть по локоть он стоит в крови и слизи, она булькает под ногами заманчиво, а мелкие проклятия убиться могут и сами, Итадори все равно убивает их в полную силу, разрушая больше зданий, используя больше энергии и техник Двуликого.       Это точно не путь к исцелению. Он готов попасть в Ад. Еще с самого начала. Но вместе с ним будет Сукуна — отличный компаньон.       А Сатору будет опорой. Даже после того, что предстало перед его небесными глазами.

***

      У Сатору было чувство, что он упускает нечто важное. Тревожная тяжесть под ребрами, щекочещее и абсолютно неприятное.       Годжо парень не глупый. Ему даже кажется, что он уж точно умнее большинства старейшин и тем более людей — совершенно не самовлюбленно. Ничего никогда не вызывает в нем трудностей: он быстро прогрессирует и развивает свои техники, узнает что-то новое благодаря древним книгам о техниках и магическом мире в целом, много тренируется и просто видит, не только благодаря глазам. Он был сам по себе внимательным до мелочей, но ничем это не выказывает. Он любит похвастаться своей силой, но редко это делает (только с осознанными проклятиями, ведь потешаться над ними было в одно удовольствие), чтобы другие не чувствовали себя неполноценными. У него все-таки тоже есть совесть. И свои принципы.       И он не устраивает истерик. Не накручивает себя мыслями и никого не винит. А Итадори винить просто невозможно.       Сатору понимает, что у него есть какой-то свой план. И именно на их последнем совместном задании (неважно, что он напросился) он это прекрасно увидел. Конечно, не получается забыть тот неожиданный страх, посетивший его, когда он увидел Юджи. Когда он торопился к нему, помочь если нужно, но увидел лишь кровь-слизь, останки проклятий и где-то дальше лежали погибшие люди, а он… он, как сам демон, стоял в центре собственного бедлама и довольно щурился на солнце, смеялся себе под нос, забавляясь, пускал огненные стрелы в дома, в которых, возможно, остались люди. Его длинные рукава кимоно были заляпаны , хотя на черном это было не так заметно. Но Годжо был дотошно внимателен.       Страх был мгновением. Потом просто пришло удивление, что Итадори-сэнсей мог быть таким. Годжо посетила мысль, что, возможно, тот был рад, что смог кому-то отомстить. Ему не было нужды убивать людей, но у него был только такой домен. Все это случайность.       После все мысли исчезли из его умной головы, когда Итадори повернулся и посмотрел прямым взглядом на него: лицо его было расчерчено метками, а шрамы под глазами раскрылись и на него смотрели еще одни ядовитые глаза. В тот миг, как взгляды их встретились, улыбка с лица спала, Юджи еще немного посмотрел, а потом, не мешкая, встал на колени. Сатору, подходя к нему, растерялся. Но тот наклонился и припал к асфальту лбом, прикрыв глаза. Молился, — понял Годжо. Просил прощения.       Сатору знает, что не все так просто. Что как таковую историю Юджи он не знает. Не знает его прошлого. Юджи очень хорошо скрывался. И когда у них были дни до этого задания, они только нежились и ласкались, и Годжо потерялся в этих чувствах. Хотя должен был узнать своего возлюбленного ближе; он должен был задавать вопросы, быть упорным, как всегда. Но чувства, вскружившие голову, не давали подумать о реальности.       Вскоре, реальность долбанула по голове.       Да какая нахрен разница? — злобно шипит Годжо, решительно шагая в сторону кабинета.       Не знает его прошлого? Но он знает его настоящее. Не знает его историю? Но он все равно стал частью его истории. Хорошо, если Юджи не хочет делиться личным. Сатору не собирается лезть так глубоко, разрушая целостность его доверия к нему. Он потерпит. Он подождет. И когда настанет время… Когда Итадори полностью раскроется, он примет это.       Но сколько у них времени?       Годжо хватается за эту мысль. Вот что он возможно упускает. Юджи точно знает. Но ему остается только гадать, потому что чувствует: не много. И это страшит его больше, чем картина, всплывающая перед глазами, с демоном в центре перекрестка, с рекою из густой жидкости, пахнущей ржавчиной.       Он останавливается возле кабинета. Дверь тут же отворяется.       — Скажите мне, где Юджи, — требует Сатору, не давая пройти Фушигуро.       — Ему нужно сейчас побыть одному, — несмотря на наглость ученика, Мегуми лишь устало вздыхает. Совсем неуверенный в своих словах.       — Да не должен он быть один, он не такой человек, как вы не понимаете?! — взрывается Годжо, толкая его в плечо. — Несколько дней его нет, и непонятно, что он себе надумал и что вообще с собой сделал! Вот такая у вас дружба, значит? Вам наплевать на него?       Давить. Давить на самое больное.       — Ты ничего не знаешь, — шипит Мегуми, зло глядя на него из под челки. — Значит, помалкивай и не смей говорить, что я ничего не делаю. Я всегда делал, всегда был рядом, но Итадори — упрямый дурак. Сломанный, но такой упрямый, черт… — он тут же сдается, ссутулившись в плечах. — Но я ничего не мог сделать… Я пытался, правда…       Может, за эти три года, Сатору завидовал Фушигуро, потому что то был так близок с Итадори, знал его и то, что с ним произошло. Но сейчас, видя перед собой уставшего человека, переживающего также сильно за своего лучшего друга, он понимает, что все то ребячество было глупостью. Он уважает его, и даже рад слышать, что тот пытался что-то сделать. Если что случится, Сатору не останется один…       — Тогда дайте попытаться мне.       Мегуми поднимает на него свои зеленые глаза. Думает. Решается. Повержено вздыхает в итоге и говорит адрес, выученный идеально.       Сатору садится в такси и надеется, что Юджи сейчас там.       Маленький загородный дом с территорией. Пахло травой и свежестью, воздух был легким. Соседей не много. Он совсем не удивляется, что Юджи решил жить подальше от города и колледжа, там, где его не потревожат и… он никому не навредит.       Он идет по каменной дорожке и первым делом решает проверить территорию. Сатору видит беседку и направляется туда. Чуйка его не подводит. Он находит его внутри беседки, дремлющим на скамейке, с пледом на коленях и подушкой под спиной. Голова его склонилась к плечу, лицо было слишком бледным, а губы сухими. Но Итадори хотя бы не выглядел истощенным. «Набирается силы и мощи?»       Сатору тихо подсаживается к нему, слышно только пение птиц. На маленьком столике лежит пачка сигарет, — Годжо морщится, но его тут же резко хватают за руку.       — Сатору, — хриплый голос раздается совсем близко. Сатору поворачивается и почти сталкивается с Юджи. Тот фыркает, проснувшись, — А я все думал, насколько тебя еще хватит.       Он отпускает его руку и откидывается на подушку.       — Я еле терпел, — признается Годжо.       — Да я уж представляю.       Итадори тянет его к себе и укрывает его острые колени вторым концом пледа. Они сидят так некоторое время, слушая переклички птиц и шелест травы от мягкого ветра.       — Не знал, что ты куришь, — наконец говорит Сатору.       — Хм, — хмыкает Юджи. — Когда был еще подростком — пятнадцать лет было, — подсел на эту дрянь. Чосо часто меня ругал за это…       — Чосо? — Годжо превращается весь во внимание. Вот оно, то, что он так жаждал.       — Странная история, если честно. Мы сначала хотели поубивать друг друга, а у него это почти получилось. Но меня спасло то, что мне решили скормить аж десять пальцев Двуликого. Видимо, когда Сукуна взял контроль над моим телом, Чосо что-то почувствовал. Вроде, он говорил, что воспоминания. Эта техника очень слабо у меня развита, в ней запечатаны мои воспоминания детства, и на грани смерти они по-своему влияют на того, от кого идет угроза моей жизни. Так Чосо нашел меня, посчитал меня свои братом и мы сражались бок о бок. Он не был за шаманов, но он был за меня. Я сначала относился к нему с подозрением, но потом я действительно испытывал к нему что-то родное. Ха-а-а… Он часто ругался на меня, что я курю. Но я просто не мог справиться с пустотой внутри себя. Хотелось чем-то заполнить ее. Он смирился.       — И где сейчас Чосо?       — Его изгнали, как только старейшины узнали, что мы работаем вместе.       Годжо сглатывает. Он так много узнал за один раз, за один монолог. Но почему же стало только сильнее тянуть под ложечкой?       — Везде эти старейшины…       Тот настолько дорожил этим самым Чосо. И сколько лет было Итадори? Он же был совсем подростком, который столкнулся с чем-то страшным — реалиями магического мира. Его принципы и идеи не имели смысла. Аморальность стала казаться не такой уж и проблемой.       Так что же нынешний Итадори мог сделать?       Сатору упрямо отметает догадки. Ему не хочется в это верить. Он — всего лишь ребенок, с погоней за любовью и вниманием.       Юджи тянется за пачкой сигарет и зажигалкой. Элегантно, отточенным движением достает сигарету, поднося к губам и сжимая ими фильтр.       — Надеюсь, ты не против.       Годжо мотает головой. Все-таки он почти каждый день рядом с Сёко. Не то чтобы вдыхать табачный дым приятно, но терпимо.       — Я бросил, как Чосо изгнали, — продолжает Юджи, когда огонек из зажигалки появляется с щелчком, и он затягивается, выдыхая в сторону дым, — но сейчас можно.       — Расскажи мне.       Тот не отвечает и Сатору поворачивается к нему. Итадори неспеша курит, смакуя вкус ментола на языке и обжигая горло никотином. Годжо нравится наблюдать за ним, впитывать каждую эмоцию и движение. Но сейчас больше всего на свете, он нуждается в словах.       Через несколько минут молчания, Юджи наконец выдыхает:       — Сатору, завтра я съем последний палец Сукуны.       Его тут же перебивают встревоженный парень:       — Что?! Но… Но почему ты мне ничего не сказал?! Зачем… Почему в самый последний момент?       Распахнутые небесные глаза, скрытые за очками, смотрят на него с ужасом.       — Я… Я еще не настолько силен… Не телепортироваться через толстую защиту, и техники не отточены до идеала… Я не успею стать сильнее, чтобы спасти тебя, — лихорадочно, скорее сам себе, шепчет Сатору.       Итадори улыбается ему ласково, говорит:       — У меня была ничтожная надежда, я не знал, будет ли она иметь смысл. Но я получил ее и научил вас всему, чему мог. Я передал все, что сам узнал. Я оставил после себя след.       Сигарета в руках дотлела до фильтра. Он тянется к пепельнице и тушит ее.       — Я сразу понял, что эти три года — последние. Мне сделали намек, а я не глупый вовсе. Ну, ты знаешь… Вряд ли бы Сильнейших назначали только из-за силы.       Усмехается. Раньше он считал себя глупым и далеким от шаманских дел. Просто потенциал нужно было раскрыть.       — И прости меня за это, но… — Итадори поднимает карамельные глаза и прямо смотрит в небесные, — я надеюсь, что я не зря старался. Я надеюсь, что ты, или Секо, или Сугуру, сможете продолжить мое дело. Особенно ты, Сатору, мой верный, послушный, хоть и капризный, ученик.       Вдруг его голос становится мрачнее:       — Ты будешь там, на казни. Тебя должны предупредить прям перед ней, затащить ко мне. Это типа твоего посвящения, ты должен доказать им, что стоишь этого поста. Но я не уверен, что это будет иметь смысл… после всего… Да и твой клан сам по себе очень могущественный, тебя и без этого сделали бы Сильнейшим, просто я им мешаю.       У Годжо в груди что-то обрывается, всякое понимание реальности исчезает. Кажется будто это все страшный сон. А сладость на губах еще осталась, что-то было еще сказочно, совсем недавно. Вдруг — темень и страх, мутнеет все вокруг.       — Я не хочу… не хочу, чтобы ты умирал, не хочу убивать тебя. Если бы я только был сильнее… Если бы я только больше практиковался… — Сатору шмыгает носом и отворачивается, не желая показывать свою слабость. Юджи берет его ладонь в свою и сжимает, поглаживает большим пальцем кожу.       — Cатору, ты ни в чем не виноват. Ты старался, и я наблюдал за этим три года. Ты очень сильный и талантливый. И ты станешь еще сильнее.       — А смысл, если мне нужно это сейчас? — тот резко поворачивается, в голосе звучат истеричные нотки. Очки летят в сторону, а глаза блестят бешено, что-то темное есть в них. Итадори теряется на мгновение. — Хотя… Я кое-что знаю, как все это остановить…       — Нет, Сатору. Не надо.       Годжо дергается.       — Пообещай мне, — продолжает Юджи, — что все, что ты увидишь перед тем, как убить меня, не станешь оправдывать, не будешь оправдывать меня ни перед кем. Это — я, сговорившись с Сукуной. Мне с ним нечего будет терять, тогда пусть все зло будет свалено на нас.       — О… О чем ты, черт возьми?! Как ты смеешь говорить об этом так спокойно?! Ты серьезно думаешь ,что я буду стоять и спокойно ждать, когда мне прикажут убить тебя?! Да как ты… Как ты можешь говорить о каких-то «нас», еще и с этим гадким и озлобленным на весь мир Двуликим?!       — Потому что он давно стал частью меня. У нас одни мысли, одна идея. Мы всю жизнь были друг у друга. И как бы я этого не отрицал, никого другого рядом со мной в тяжелые моменты не было.       — А я?! Кто я для тебя? Ученик? Ученик, который прилип к тебе, как банный лист, да? Из жалости ты разрешил себя любить?! Скажи!       Сатору подскакивает, потянув плед за собой, и тот плавно падает на пол. Дышит загнанно, почти пылает от злости.       Его снова отталкивают. Его бросают.       В нем не нуждаются?       А Сатору, как ребенок, любит, терять совершенно не хочет. Отдавать свое родное, отдавать в старческие руки, слышать в приговоре к казни довольные ухмылки, победу и ни капли сочувствия.       Что значит погибать от рук любви? Юджи узнает.       Что значит держать на руках умирающую любовь? Сатору сам это познает.       Хочется разнести весь магический мир. Хочется схватить, сжать ладонь в своей, потянуть куда-то вперед, в неизвестность, но спасение, и сбежать, убежать так далеко, что никто не найдет. А если найдет — убить, уничтожить, стереть с Земли.       Но тянут его, хватают за плечи, отталкивают. А перед ним глаза теплые, солнечные, и улыбка слабая, но нежная. Но его хватают крепко, затягивают вглубь Ада. А Юджи отдаляется, отдается чужим рукам, склонив в наказании голову. Взглянуть в последний раз боится.       И сейчас они вдвоем в Аду наяву. Нет никаких демонов, даже проклятий. Нет огненной воды и красного-красного-красного.       (Сколько все станет красным-красным-красным).       Нет Сатаны, они думают, он внутри души. Есть комната, защищенная тысячью печатью, что держат зло. Темно.       Ничего святого. Ничего волшебного.       Но нет ничего злого, нет ничего дьявольского. Даже внутри. Внутри светло, тепло, как летом, внутри любовь варится и желание спасти. А себя спасти не дал. Какая ирония.       Печати везде, толстые веревки обвивают каждый изгиб: запястья, талию и лодыжки. А еще шею: тоненькую шею сжимают, и, кажется, затяни только потуже.       «Отвратительно», — думает Сатору. В висках стучит вместе с этой мыслью, а еще с несправедливостью.       Итадори голову не поднимает. Не только потому что посмотреть в небесные глаза боится, а чтобы тот не увидел ничего в его. Сатору умный парень. Ужас какой умный. Все поймет сразу же.       А может, понял еще давно.       «У тебя будет ровно три минуты. Ты можешь посодействовать мне, или я сделаю все сам».       «Смеешься? Я мечтал об этом с самого своего заключения в твоем теле. То, что делаешь ты в последние минуты своей жизни — делаю и я. Вместе. Ты же помнишь? Мы всегда были друг у друга».       — Да, — выдыхает Юджи. Голову грубо поднимают за волосы, а в рот пихают древний палец, заталкивают так глубоко, чтобы подавился к черту, чтобы проглотил свои последние слова, чтобы даже думать не смел о них, ничего после себя не оставляя. Даже если кажется, что наоборот.       Безумная сила и напряжение — вот, чем он был последние минуты. И красным покроет пол и стены, и тела будут лежать, а сверху — он, поверженный, но прекрасно зная, что победа за ним. За ними.       К черту вас, старики. Вас будут ненавидеть также, как его, Итадори Юджи.

***

И на вопли нашего спора Слетаются небожители Как будто упала алыча. Но какая разница, на животе или на плечах? А голова есть голова И одна из них вот-вот расколется на два. На два: на жизнь и на транс. Где не работает анкх, но есть ангст.

***

      Ты чувствуешь беспомощность. Все внутри тебя горело, кричало: «Спасти!», «Я могу!» Но ты не можешь. И не потому что ты слаб, а потому что не смеешь ослушаться.       Или потому что боишься?       Или потому что трус, что жить будет прошлым?       Кровавое месиво, его кровь на твоих руках — все, что он оставил после себя. Но ты не можешь ненавидеть его за это. Ты догадывался еще с самого начала, просто яростно отметал эти мысли, чтобы не верить. Поступая по-детски, желая верить в лучшее. Но кто ты такой, чтобы в это надеяться? Ты такая же игрушка в чужих руках, в системе.       Решай же: перенять такую же судьбу, что у твоего возлюбленного, или построить новый мир и уничтожить старую систему? Выбирай же.       Убить и умереть? Убить и зажить? Зажить и умереть?       Убить, зажить, перестроить и умереть.       Тебе все равно пришлось его и его ручного демона остановить, но выбирай же.       У тебя в руках выбор. Зря ли он старался? Зря он прожил эти три года, всю свою долгую жизнь? Зря ли он просил об обещании? И так уж ты его любил?       «Любил!» — стучит в твоей голове так злобно, страстно и жадно.       Любовь ты собственными руками убил, чтобы видеть слезы в чужих глазах, чтобы выслушать всю ненависть к тебе, что не помог, не остановил. Не предупредил. А потом: слезы с прощением, мольба тихая, чтобы все изменил. Чтобы никто не забыл, что успел сделать в своей жизни их дорогой друг, сэнсей, Сильнейший, а твой — возлюбленный.       И ты выше всех на порядок, все создано для тебя.       И ты не сдашься. Потому что ты остаешься преданным и до невозможности влюбленным. Разбитым, конечно, но, ради него, можно потерпеть.       И новый мир в твоих руках. Жизни юных шаманов, шаманов, что хотят жить. И став учителем, ты дашь им силу и знания. И будешь бороться против системы и политики.       И весь мир будет перед тобой на коленях. Но они будут жить и делать его лучше.       Забудь только о кошмарах с одним и тем же лицом.       Но его не забывай.