Сценарий уже написан

Только что он стоял посреди пустыря, готовясь добить уже наконец очередное проклятие и прикидывая, где неподалеку можно купить моти – а в следующую секунду вдруг оказывается перед школой. Сатору дезориентировано моргает лишь один раз – и принимает боевую стойку, наконец полностью включаясь в происходящее; мечты о моти приходится затолкнуть на второй план. Но ожидаемого нападения так и не следует. Лазурное небо искрит золотыми отблесками солнца, теплый порыв ветра с шелестом ерошит листву – мир вокруг спокоен, абсолютно безмятежен. Только скрип зубов Сатору эту безмятежность разбивает. Что-то не так. Не так. Не так. Но с уверенностью можно сказать лишь, что проклятия поблизости нет – вот только едва ли это хоть немного утешает. Разве что стоять на одном месте смысла все же нет. Особого беспокойства ситуация у Сатору не вызывает, пусть это и не отменяет того, что он остается настороже – зато легкий намек на любопытство в наличии. Не так уж часто кому-нибудь удается его удивить. Пять шагов вправо – барьер. Пять шагов влево – барьер. Пять шагов назад – барьер, который равномерно продвигается вперед. И снова. Любопытно.

***

Когда Сатору сталкивается с Маки – он на секунду застывает и приглушенное «блядь» против воли срывается с языка. Потому что Маки выглядит, как вполне привычная Маки, за исключением одной детали – это Маки образца где-то двухгодичной давности. И потому что на ругань Сатору она никак не реагирует, даже в лице не меняется, вместо этого заговаривая с ним так, будто продолжает прерванный диалог. Будто отвечает на что-то, чего Сатору не говорил.

***

Ситуация начинает проясняться.

***

Где именно оказался, Сатору понимает довольно быстро – не может не понять. Наверное, он понял еще до того, как столкнулся с Маки. Наверное, он понял в первую же секунду, как увидел перед собой вместо проклятья или пустыря – школу. Наверное, он просто не хотел признавать – по факту, он не хочет признавать все еще. Но самообман – слишком большая роскошь, Сатору сейчас недоступная. Слишком уж часто он этой роскошью в своей жизни злоупотреблял. Что ж, убедиться остается лишь в одном – реальность или иллюзия. Острие ножа вонзается в ладонь – на коже не остается ни следа. Иллюзия. Смеяться здесь от облегчения или от безысходности, Сатору не знает; прикинуть, какой из вариантов теоретически хуже, у него не выходит – оба довольно-таки херовые. В конце концов, влиять на происходящее он в любом случае не может. Убедился уже. Его могли закинуть прямиком в жерло вулкана или может сразу в преисподнюю, и этот расклад все еще был бы не так уж плох. В конце концов, преисподняя располагает неплохими ресурсами к приобретению загара. Но Сатору находится здесь, находится сейчас; он сторонним зрителем наблюдает, как разыгрывается сценарий, когда-то им же самим написанный. Он не может изменить ни одной реплики. Ни одного действия. Ему приходится шаг за шагом следовать по пути себя прошлого – пять шагов влево, пять шагов право, пять шагов назад. Возможность продвигаться лишь вперед. И отсюда нужно срочно искать выход. Отсюда нужно выбраться до того, как происходящее сведется к контрольной точке. К точке безысходности и необратимости. К точке падения. К той самой точке, за которой мир – на «до» и «после». Почти у всех, наверное, есть такие точки. Точка Сатору все еще тащит его к земле – и под землю силой крови на его руках, которая с легкостью нагибает гравитацию. Отсюда. Нужно. Выбраться.

***

Сатору выбраться отсюда даже не пытается.

***

Сатору хочет уйти в отрицание. Сатору хочет сделать вид, что не понимает. Сатору хочет притвориться, будто не существует той части его, которая с нездоровым, мазохистским рвением ждет, когда его вынесет к контрольной точке – когда вышвырнет на конечной. Когда добьет, спустя все эти годы – наконец добьет; туда, к земле и под землю. Когда он вновь увидит…

***

Сатору ждет.

***

И Сатору получает ожидаемое.

***

И вот наступает та самая секунда, и вот Сатору вновь оказывается в том самом переулке, и вот вновь смотрит на окровавленного, привалившегося к стене Сугуру. Не так уж и сложно приблизительно прикинуть, как именно работает техника проклятия, с которым он дрался – скорее всего, она швыряет в самое худшее воспоминание, давая иллюзию действия без реальной возможности на что-то повлиять даже в этом, фальшивом мире. Вопрос только в том, что случится, когда день подойдет к концу. И вопреки любой логике, вопреки любым рациональным доводам – ответ на этот вопрос сейчас волнует Сатору меньше всего. Он замирает. И одна часть его сейчас хочет оказаться как можно дальше отсюда, на другом конце вселенной, на другом конце времени – там, в забытии, где воспоминания стираются в пыль. Но в то же время все еще существует другая его часть – та самая, с нездоровым, мазохистским рвением рвавшаяся сюда, в утекающие секунды. И эта часть не хочет быть нигде больше, кроме как здесь. И Сатору знает – у него в любом случае нет выбора, он не сможет уйти, он не сможет ничего изменить, ни одной реплики, ни одного шага; подействовавшая на него техника такова, что он все равно в ключевой момент сделает то, что должен, то, что сделал тогда – независимо от своих желаний сейчас. Сценарий уже написан. Сатору остается лишь его отыграть. Но дело в том, что он не может сделать даже того, что в рамках его текущих возможностей. Не может заставить себя даже отвернуться. Не может даже отвести взгляд от лица Сугуру, который вот же, вновь здесь, вновь рядом спустя все эти годы без него, спустя все эти годы вины и попыток убедить себя в абсолютной ненависти, в правильности сделанного выбора – вновь перед Сатору. И хотя боль изнутри режет так, что кажется, скоро от внутренностей ничего, кроме рваных ошметков не останется – Сатору не может насмотреться. Не может насытиться знакомыми угловатыми чертами, этой гримасой злобы и отвращения, этим Сугуру, который совершенно не его Сугуру, но в то же время – все еще Сугуру, и этого достаточно. Достаточно, чтобы жадно глотать изгибы лица. И больной блеск глаз. И антрацит рассыпанных по плечам волос, мягкость которых Сатору все еще помнит. Блядь. Конечно, он помнит. И каждую секунду этих мгновений – помнит тоже. Помнит каждое движение. Каждую реплику. Он помнит все. Помнит оттенок неба – и оттенок глаз Сугуру. Помнит количество трещин на стене позади него – и количество трещин внутри себя. Помнит весь яд слов Сугуру, каждое из которых выжжено у Сатору по изнанке. Помнит, как гримаса злобы и отвращения на лице Сугуру едва уловимо смягчилась – и вот, это происходит вновь; ровно в тот момент, когда произойти должно. Все – с филигранной точностью по сценарию, написанному годы назад. И вот она – последняя улыбка. И вот он – тот Сугуру, которого Сатору знал когда-то. Вновь проглядывает сквозь трещины в маске того циничного, злобного ублюдка, которым Сугуру стал; в которого себя перековал. И Сатору задыхается. Задыхается. за-ды-ха-ет-ся А потом Сатору поднимает руки – против воли, против желания. Ведь сценарий уже написан. Ведь выбора у него нет. Ведь остается только идти по давно протоптанному пути – прямиком в бездну. И Сатору готов просить. Нет. Сатору готов умолять. Пожалуйста, нет. Но неважно, на что Сатору готов. Потому что Сугуру уже умирает. Умирает. Умирает. Вновь умирает у него на руках.

***

Вновь умирает от его рук.

***

Когда Сатору опять открывает глаза – он оказывается в начале того же дня. Смех застревает у него в глотке и вырывается хрипом. Все не могло быть так просто. Не могло так просто закончиться. Конечно же. Ну конечно. И вот так этот день повторяется во второй раз.

***

В третий.

***

В десятый.

***

И Сатору знает – ему нужно наконец уже хоть попытаться выбраться отсюда. Ему нужно найти дорогу в реальность. Ему нужно... Но ради своего «выбраться» он продолжает делать одно абсолютное нихуя, лишь иногда создавая самому себе иллюзию действия точно так же, как этот день сурка создает иллюзию выбора ему самому. Удобно – и совершенно не действенно. Потому что Сатору все еще понимает – часть его хочет здесь быть. Часть его делает этот выбор осознанно. А он снова, и снова, и снова оказывается там, в переулке. Раз за разом. День за днем. И он снова, и снова, и снова смотрит на то, как преображается лицо Сугуру. Как вновь проглядывает тот Сугуру, которого Сатору знал – которому Сатору был предан. Который заставил Сатору увидеть кого-то кроме себя самого. Который показал Сатору мир и помог ему стать тем, кем он есть сейчас. И вот эти секунды. Эти секунды... Сатору не может заставить себя от этих секунд отказаться. Годами он учился Сугуру ненавидеть – и так основательно в этом проебался. Даже убить самому не помогло в том, чтобы возненавидеть его по-настоящему. А теперь Сатору снова, и снова, и снова наблюдает за движением собственных рук; снова, и снова, и снова наблюдает за тем, как свет окончательно гаснет в глазах Сугуру – и снова, и снова, и снова напоминает сам себе. Сугуру больше не больно. Это нереально. Это в прошлом. Все в прошлом. Боль же самого Сатору... Что ж. Может быть, если он проживет этот день достаточное количество раз – эта боль наконец убьет его самого. Может быть, если он убьет Сугуру достаточное количество раз – то наконец окончательно убьет в себе самом то немногое, что еще слабо трепыхается. И Сатору продолжает проживать эти дни раз за разом. Продолжает обрекать себя на пытку, которую заслужил – и которая совсем не ощущается пыткой в те считанные секунды, когда он вновь видит тень своего Сугуру в озлобленном ублюдке перед собой. Сатору должен отсюда выбраться. Сатору все еще даже не пытается.

***

Дни продолжают утекать один за другим, и в какой-то момент Сатору начинает говорить с Сугуру. Да, Сугуру все еще его не слышит. Да, Сугуру все еще следует сценарию, выплевывая выжженные на изнанке Сатору реплики – пулевыми навылет. Но есть столько слов, которых Сатору так и не сказал. Столько слов, которые запрещал себе говорить даже мысленно. Столько. Гребаных. Слов… И Сатору не выдерживает.

***

В первый раз он шепчет: Я так пытался тебя ненавидеть.

***

Во второй раз он хрипит: Я ни о чем не жалею.

***

В третий раз он выдыхает: Я должен был сделать то, что сделал.

***

И дальше. Дальше. Дальше…

***

Мог ли я все исправить?

***

Был ли у меня хоть один гребаный шанс вытащить тебя из этого?

***

Ты убивал людей, Сугуру. Ты, блядь, убивал людей. Что еще мне оставалось?!

***

И с каждым разом. С каждым днем. С каждой репликой. Внутри Сатору раскалывается все то, что он давно заставил себя заковать в сталь – и наружу начинает сочиться вина. И привязанность. И чувство предательства. Все то, что Сатору отрицал, что пытался игнорировать. Все то, что могло бы окончательно его сломать. Что ломает его сейчас.

***

Ты был лучшим человеком, которого я знал. Тогда почему? Почему ты стал таким? Почему ты не пришел ко мне, почему не поделился тем, из-за чего ты таким стал?!

***

...зачем ты поставил меня перед этим выбором?..

***

И так до тех пор, пока в один из дней Сатору не ломается окончательно. Пока в один из дней он не произносит то самое, ключевое, чего так и не решился сказать вслух когда-то. То, чего годами не мог признать даже перед самим собой. До тех пор, пока Сатору не сипит сбито, отчаянно. Ощущая, как сгусток боли пульсирует там, где когда-то было сердце. Я так любил тебя, идиот… И... ...думаю, я все еще... И... ...думаю, я никогда не перестану. Сугуру предсказуемо не реагирует ни на одно из слов. Сценарий продолжает отыгрываться – с точностью до каждого слова, с точностью до секунды. Но даже так. Даже так лучше, чем ничего. Даже такой Сугуру – лучше, чем никакого Сугуру.

***

А потом Сатору срывается. Он думает – это единственный шанс. Он думает – другого уже не будет. Ведь никакого другого Сугуру нет. Ведь там, в реальности, Сугуру нет вовсе. И в один из дней Сатору больше ничего не говорит. Сатору лишь слушает. Слушает. Слушает. Послушно глотает яд, который щедро выливает на него Сугуру. А потом. За секунду до того, как гримаса злобы смягчится. За секунду до того, как должен появиться его Сугуру. За секунду до короткой, едва заметной полуулыбки Сугуру, которой посвятить бы вечность своей погони. За секунду до – Сатору подается вперед. Ближе. Ближе. И ближе. Оказывается достаточно близко, чтобы вытянуть руку, чтобы коснуться пальцами улыбки Сугуру, чтобы почувствовать ее изгиб, чтобы запомнить. Сатору ведь никогда не пытался запомнить. Сатору ведь никогда не думал, что однажды ему это будет так жизненно необходимо. Что однажды улыбка Сугуру превратится в призрак, в мираж, который – абсолютная потребность. Без которого – едва ли жизнь. Полусуществование. И пальцы Сатору замирают в считанных дюймах от. И пальцы Сатору уже почти ощущают сухость чужих потрескавшихся губ. И пальцы Сатору… …цепляются за пустоту. В реальность швыряет так же резко, как резко закинуло в школу десятки фальшивых дней назад. Он дезориентировано моргает. Чертово дежавю. Только сейчас перед глазами Сатору оказывается не школа. И не тот переулок, которого он жаждет, к которому голодным нутром тянется – тянется к человеку, с которым в том переулке попрощался. Нет. Снова лишь пустырь. И этот пустырь – чище и светлее того переулка, но безжизненнее. Сырее. И – вот оно. Проклятие, которое Сатору в его персональный ад забросило. Руки сами собой сжимаются в кулаки. Ему нужно было всего несколько секунд. Несколько гребаных, мать их, секунд. – Какого хера? – шипит проклятье, выглядя изрядно раздраженным. – Обычно уже после пары циклов вы все умоляете вытащить вас оттуда, а ты там несколько часов торчал и даже не пискнул. Что с тобой не так? Совсем псих? Смех наконец вырывается из глотки – больной и горький. Полубезумный. Краем глаза Сатору замечает, как проклятие от него отшатывается. О да, Сатору определенно готов умолять. Умолять о том, чтобы его в тот день вернули. В ответ Сатору широко оскаливается. Псих ли он? Что ж, ответ очевиден. – Да, – коротко выплевывает он. И в пару движений проклятие убивает.

***

Сатору не знает, сколько времени он стоит на коленях на земле, глядя пустым взглядом в землю. Пока наконец не заставляет себя вдохнуть. Пока наконец не заставляет себя подняться. Его полусуществование продолжается. И в этом полусуществовании Сатору все еще не знает, как ощущается под пальцами улыбка Сугуру.