ангедония

                  твои чувства притуплены,

ревность наиграна,

дистанция - это моя броня             ты была таблеткой экстази под языком,

и в последний миг

я зассал принять.

      Ди сидел на краю собственной кровати, а в голове то и дело всплывали слова отца.

      "бездарность"       "опозориться самому, опозорить меня"       "Хэви несоизмеримо талантлив, по сравнению с тобой, в твоём-то возрасте"       блядство.       ярость овладевает им, и парень, хватая лезвие, не глядя полосует своё бедро. порезы раскрываются, показывая капельки жира, кровоточат и пульсируют так, что ногу сводит от боли. они, блять, настолько глубокие, что показываются капельки жира, но, несмотря на это, по некоторым ранам Ди проходится лезвием ещё раз, чтобы сделать их еще глубже, хотя почти сразу останавливается и скулит, воет, кусая руку. беспомощный и жалкий, одинокий, никому не нужный, неправильный, поломанный. сломанный. сломленный? это слово пугает его, он не хочет быть сломленным своим чертовым отцом. отец того не заслуживал. он бессильно упал на матрас, совершенно не беспокоясь о своём кровотечении. — убей меня. закончи все это. ничтожество. почему я не могу просто исчезнуть? — срываясь на шипящий громкий шёпот, Ди закрывает руками лицо, давя на глаза, чтобы не дать слезам выступить. — я не могу так больше. — в глазах защипало, всхлипы посыпались мартовским градом, частым и холодным, вызывающим отчаяние и щемящее чувство в груди, напоминающее о том, что вообще-то должна быть весна, но вместо оттепели ебашит снег.       он чувствует омерзительный стыд за все эти эмоции и за то, что он так сильно ненавидит Глэма. ненавидит себя. ненавидит-ненавидит-ненавидит.       нет, он не может оставаться здесь. это невыносимо. невозможно терпеть эти все мысли. не здесь. не в этой квартире с наигранным счастьем семьи, которую он называет так чисто из вежливости, хотя они ему не семья. Хэви, может. Хэви хотя бы смешной, но по отношению к нему душит ублюдская чёрная зависть.

      ###

      на часах 2:40 ночи. белокурый подросток с прозрачно-голубыми, почти светящимися в темноте, глазами, мечется по комнате, ища свою заначку с бинтами, пытаясь не дать капелькам крови, скатывающимся по его ноге, упасть на пол. в его спальне никогда не проводили обыск или проверку, но он всё равно был не в силах подавить тревожные мысли о том, что рано или поздно это может случиться, поэтому надёжно прятал всю "запрещёнку" так, что порой сам не мог найти. "чёртов гений, блять" — фыркает сам себе.       спустя полчаса поисков, его наконец осенило — точно — он, не то чтобы тихо, придвинул стул к высокому шкафу, достающему почти до потолка, залез на табуретку, силясь дотянуться до упрятанного набора своеобразной первой помощи. кое-как достав до небольшого сундучка с медикаментами, вытянул его и, чуть не упав, слез.       наспех перебинтовав ногу, даже не обрабатывая раны, затянул почти до боли и поспешил одеться, но зацепился взглядом за ростовое зеркало.       как же мерзко. невозможно смотреть на это.. эту тушу без отвращения. тощие руки и ноги, но просто колоссальных размеров задница. блядские веснушки буквально везде. и – его любимое – вытянутое ебало с чересчур плоской и широкой челюстью. о, как хорошо было бы просто раздавить эту черепушку неудачно упавшим с 11 этажа фортепиано. несуразное тело, глупое лицо. глупое лицо, искаженное болью. неуклюжий обладатель всего этого счастья больше не может подавлять рвотные позывы, так что спешит отвернуться и одеться поскорее.       мерзкие люди гниют изнутри и, вспомнив о своих порезах, он сглатывает скопившуюся во рту слюну. возможно, от такого отношения они загноятся, и он тоже сгниет. мрачно усмехается.       было принято решение натянуть самые большие шмотки из гардероба.       и вылезти через окно. он не придумал ничего лучше, чем прогуляться и купить выпивки по пути. желательно такой, чтобы не болело. ни морально, ни физически.

      ###

      на улице холодно, даже летние ночи в этом месте никогда не были жаркими. впрочем, это и хорошо: можно было носить комфортную одежду, представляющую из себя что угодно безразмерное и с длинными рукавами, скрывающими изуродованные шрамами и свежими порезами руки, без лишних проблем оправдываясь холодом. (только вот перед кем? неужели перед самим собой?)       тихо. даже машины уже не ездят, что позволяет гулять прямо по шоссе и переходить дорогу в неположенных местах. темно. фонари давно погасли, словно были обижены своей бесполезностью, но вывеска "24 ЧАСА" запросто освещала добрую часть улицы. именно туда Ди и спешил, чтобы купить сигареты, взамен так не вовремя закончившихся, и пару бутылок пива. "ну и цены тут, блять" — про себя возмутился парень. что поделать, завышенные в несколько раз оценки товаров в подобных магазинах – обычное дело. плата за вседозволенность, так сказать. здесь продавали всё и всем, кто выглядел старше 12 лет. всегда равнодушные продавщицы часто даже не смотрели на покупателя, лишь озвучивали стоимость и включали терминал для оплаты картами.       Ди схватил две бутылки крафтового пива со вкусом каких-то фруктов, а на кассе заявил, что ему нужен чапман. — голд. что? а, да, толстые. — смутившись от явного раздражения кассирши парень не сразу вспомнил, что говорить.       ебучие взаимодействия с людьми. ненавижу. ненавидит. и людей, и себя.

###

      в мусорку полетела сначала одна, а спустя пятнадцать минут и вторая бутылка. Ди пил с отвращением, направленным то ли на не оправдавшее ожиданий пойло, то ли на самого себя. хотелось чего-то покрепче, но денег катастрофически не хватало. даже самые богатые школьники не могли платить ему за работы одними только пятитысячными купюрами.       на порядок повеселевший от выпивки парень решил, что в такую прекрасную летнюю пятницу-почти-субботу невозможно быть одному, поэтому решил составить компанию какой-нибудь девчонке, встретившейся по пути. хотя бы девчонке. по хорошему, этой девчонкой могла бы быть смерть.       ночь молча смотрит свысока, почти надменно вздыхая, колышет кроны искусственно высаженных вдоль тротуара деревьев. она глядит на редких прохожих и самого Ди, что одну за одной закуривает, пытаясь заглушить сосущую пустоту за рёбрами, с чем не справился дешёвый алкоголь.       девчонок, как назло, не находилось. зато рядом был трейлерный район, в котором жил лучший друг его отца, да и в общем семьи. идти домой уже поздно, всё равно получит пизды, а если ещё и нетрезвым заявится, мать такой скандал учинит... а Чес его примет. всегда принимал, принимает и, наверное, будет принимать. хотелось бы в это верить.       тем временем, на часах 3:56, но остался ли кто-то в этом городе, кому не похуй?       очень уверенным пьяным шагом Ди отправился в сторону дома Чеса, но на подходе уверенности значительно поубавилось, да и алкоголь немного выветрился. но не ночевать же ему на улице?       стучит. стало как-то неловко, он даже подумал, что ещё успеет убежать, но дверь моментально распахнулась, едва не зарядив парню по лбу. — здаров, пиздюк! — дверь открывает очень веселый и не очень трезвый рыжий пере-панк-недо-хиппи — проходи, располагайся. — пытаясь показать рукой сразу на всё пространство комнаты, мужчина вытягивает её в добродушном жесте, но получается указать лишь на занятый какой-то красивой, но вусмерть пьяной девушкой, диван. — привет, Чес. извини, что так поздно, я тебе.. вам не помешал? — очень тихим и неуверенным голосом робко вопрошает полуночный гость в лице Ди. — расслабь булки, шкет, старик Чес всегда рад твоему появлению. — мужчина постарался успокоить мелкого, попутно мокрым отчего-то полотенцем очень активно будил полуголую женщину, разложившуюся на старом диване, — сейчас только от нежелательной компании избавимся и хлебнем чаёчку, ну, или чего покрепче. тебе же возраст позволяет? — не дождавшись ответа тут же махнул рукой, — а, хотя кого это заботит, — Ди бессловестно согласился.       спустя небольшую драку с, как оказалось, вокалисткой какой-то местной андерграунд группы, та всё же поспешно, ударяясь обо всё на своём пути, покинула дом, оставив пьянющего мужчину и подвыпившего подростка в компании друг друга.       пьяный Чес выглядел и вёл себя абсолютно так же, как трезвый, разве что, был ещё более расслаблен. а вот пьяный Ди нервничал, будучи не в состоянии контролировать свои эмоции, но изо всех сил пытаясь. — ты чего приперся-то так поздно? — устал. — многозначительно выдохнул подросток. — а че? че-то случилось? — ничего особенного. — ком подступал к горлу.       мужчина поджигает сигарету и тяжело затягивается, кидая пачку Ди, тот кое-как ловит её, да и зажигалку тоже ловит, правда, лбом, а не руками. — пацан, расскажи мне. дядя Чес умеет хранить сексеты.. секерты? секрес... сесре— бля, тайны, короче. разожми очко, ты в хорошей компании хорошего человека, — его голос звучал ровно и спокойно, выдавая нетрезвость лишь разовым запинанием, вызвавшим милую, но всё ещё мрачную улыбку у младшего.       Ди кое-как поджигает сигарету, затягивается. у Чеса вкусные сигареты, у Чеса Ди даже прекращает задумываться о своей мерзости. хотя бы ненадолго. — я ненавижу Глэма, — он не называет его отцом, думает, что тот не описывается таким словом, и смотрит, как дым растворяется в воздухе. вздыхает и снова затягивается. дышит, чтобы дым прошел в легкие и чтобы почувствовать это аккуратное тепло во рту. — а чего-сь он? вроде ж, я в последний раз заходил, всё было даже в порядке. — Чес недовольно морщит нос от слова "ненавижу" и затягивается, — или он... что он вообще может учудить-то? вроде та ещё, как там было, "и просто красавица". и мухи не обидит. слушает свой металл, да и все. — он пытается давить на моё чувство вины всеми своими действиями и буквально каждый день напоминает мне, что я бездарь, особенно в плане музыки. "опозориться самому, опозорить меня"... всё такое. — стой, стой, как ты это сказал? — Чес напрягается и смотрит на подростка почти трезвым взглядом, — "опозориться самому, опозорить меня"?.. блядство. — Ди вопросительно вскидывает бровь, — ублюдок Швагенвагенс тоже так говорил Глэму. лет так двадцать назад. слово в слово, — Ди догадывается, что "ублюдок Швагенвагенс" – это его дедушка, — это звучит похоже на него, но не на твоего отца. да и не похож ты на бездаря, пальцы есть – это самое главное. там уже, — затяжка, — всё тренируемо. хотя, если учитывать, насколько сильно тот гандон повлиял на него... может быть, — он не заканчивает запутанную мысль и ещё раз затягивается, — мне жаль. если ты не хочешь сейчас возвращаться домой, ты можешь остаться у меня по крайней мере до утра, потом я позвоню твоим родителям и договоримся. а там – оставайся, сколько хочешь.       Ди засыпает, если не счастливым, то явно повеселевшим, почти впервые принятым после того, как сказал полную правду. это не даёт ему замёрзнуть в огромных шмотках на раскладушке холодным летним утром в небольшом трейлере. даже смешно от абсурдности всей ситуации, но он не смеется, только желает Чесу спокойной ночи и жмурит глаза.       "оставайся, сколько хочешь"