Сезон сакуры

Официальных тюремных камер в имении не водилось, очевидно, за ненадобностью. Так я сидела в маленькой пустой комнате с единственным зарешеченным окошком под потолком. Время не поддавалось исчислению, но свет менялся от тускло-серого к золотому, потом к медовому, к черноте и снова по кругу. Сначала пришёл кто-то из слуг, оставив пиалу риса. «Может, испортим им планы и протянем ноги от голода?» — постно прокомментировал сей поступок голос. Когда нежно-розовый сироп заката залил полы, пришёл один из самураев и пару часов допытывался у меня, что за алхимик сделал найденную в поясных сумках смесь из моллюсков. Внешне у меня не осталось никаких следов этой встречи, так что вряд ли юная леди, пришедшая после, могла бы что-то заподозрить. Я слышала её шаги отчётливо, потому что всё поместье было погружено в безвременье и безголосье, с гулкими пустотами коридоров и комнат. Все ходили отрешённые: маленькие потерянные дети с испугом в глазах. У кого-то он проявлялся совсем явно, кто-то прятал его в глубине, под слоями успокаивающего: «Уверен, клан Камисато будет в порядке». Дверь открылась, и на пороге комнаты возникла маленькая фигура Сирасаги Химэгими. Я сидела на полу, оперевшись на стену, с закованными руками, и смотрела на неё исподлобья, не поднимая головы. Мы пережидали друг друга какой-то миг. Наверное, мне следовало встать или поклониться. Заговорить первой, рассыпаясь в сожалениях? Или ждать пока меня спросят? Эти аристократические правила такие тягомотные и запутанные. Так что я просто ждала, что она предпримет. — Мне жаль, что приходится идти на такие меры, — наконец, открыла рот юная леди. Воровка без имени и племени напала на её семью, но первое, что она делает, войдя — выражает ей сожаление. Она либо не понимает, что происходит — что вряд ли, о сестре комиссара отзывались, как о крайне одарённой. Либо просто врёт. — Неужели? — я нахмурилась. — Будь обстоятельства другими, вы взглянули бы на меня как на равную, юная леди Камисато? Она какое-то время молчала и смиренно глядела с каким-то даже сочувствием. Меня от этого затошнило. — Вы злитесь на нас за то, что жизнь распорядилась нашими судьбами по-разному? Я вздрогнула, повела плечами. Не было у богатой юной леди никакого права тыкать меня носом в бессилие, с каким мы встречаем несправедливости положенной нам доли. Словно мы правда на одном уровне, одинаково пленённые собственным положением, доставшимся нам волей небес. Вот только она росла, окружённая любовью, среди слуг и капризов, книг и красивых кимоно, и это ни в какое сравнение не шло с тем, что сопровождало мою жизнь. Я помню кайраги, угрожавших сжечь мастерскую отца. Помню мальчишек, швырявших меня в грязь. Помню сворованные онигири из лавки, за которые меня отходили бамбуковым прутом. Я помню это всё, хоть и нечётко, эхом прошлых времён. — Комиссия и моя семья годами делает всё возможное, чтобы улучшить жизнь людей в Инадзуме, — и похоже, она правда верила в это всем сердцем. — Изменения не приходят в мгновение ока, они требуют усердной работы, и можете не сомневаться, мой брат — справедливый и добрый человек, который понимает это, как никто другой. Если бы сейчас начался шторм, разыгралась бы буря, сметающая всё прежнее на своём пути и ей бы сказали: спасись, отказавшись от своих убеждений, то маленькая леди не сдвинулась бы с места. Я откинулась назад, будто мне наскучил этот разговор и усмехнулась на всю её патетику: — А сейчас ваш справедливый и добрый брат умирает в одной из десятка комнат этого имения, — я проследила её быстрый взгляд наверх, словно покои были прямо над нами. — И только я могу его спасти. — Откуда мне знать, что вы не лжёте? — Ниоткуда. Можете сдать меня комиссии Тэнрё и проверить. Или попытаться найти кого-то другого, кто согласится помочь и потерять драгоценное время. Кто знает, сколько ещё протянет господин комиссар… Блефовала беспощадно, доходя почти до крайней наглости. На деле мне было даже интересно, сможет ли она сопротивляться. Выбери, то, что правильно, должно и рискни жизнью самого близкого тебе человека. Или поступи по велению сердца и пойди на поводу у воровки, но тогда не забывай оглядываться. Мало ли что может произойти. Конечно, я понимала, что она никогда так просто не сдастся, и какую бы сделку мы здесь не заключили, это лишь ширма. Но мне просто нужно было выбраться из этой комнаты. — Сколько вы хотите? — Меня не интересует мора. Я хочу дзицуин. Она изменилась в лице. Поджала губы. Потом тихо извинилась и вышла из комнаты. Я слышала, как за закрытыми дверями юная леди обсуждала что-то вполголоса, судя по трепещущему тону — с управляющим. — Миледи, думаете ей можно доверять?.. Она что-то ответила, но я не разобрала, что именно. Только последний обрывок: — … Может быть это единственный шанс, Тома. «Надо было просить дзицуин и миллион монет в придачу. От них не убудет», — бросили изнутри. — Не глупи, — огрызнулась я. — Это мелочно. «Ох, а ты у нас стала поборником высоких идеалов?» — сарказм почти отравлял мне вены. — Я мыслю глобальнее! В эту секунду дверь открылась и юная леди едва удивлённо подняла бровь. Не составило труда заметить, что она быстро огляделась, не поворачивая головы, будто думала обнаружить тут ещё кого-то. Потом спросила: — Что вам понадобится? Я потянулась, поднялась на ноги разминая шею и улыбнулась. Что бы выглядело достаточно уместно и не вызвало подозрений? К тому же это должно быть просто достать, дабы не пришлось ждать долго. Перебрала в голове варианты ингредиентов, что видела в мастерской Мори. — Эм… жаровня, горячая вода, два морских гриба, лепестки сакуры и… трава наку. Леди Камисато бросила через плечо взгляд на стоящего у неё за спиной управляющего. Он кивнул и исчез. Один из солдат сопроводил меня в компании хозяйки на второй этаж. Мы остановились возле раскрытых дверей, сквозь которые была видна залитая тёплым светом простая комната. За сдвинутой в сторону сёдзи, на простом футоне покоилась фигура комиссара, заботливо наполовину укрытая тонким покрывалом. На нём остался только нижний слой — запахнутый хаори нежно-лилового цвета, как воды Ватацуми на закате. Костюм, отбеленный и вычищенный, висел на стойке. Казалось, что он вообще не дышал. Вокруг головы на татами располагались различные подношения, омамори, курительницы и прочий храмовый скарб, призванный, видимо, хоть как-то облегчить положение. Я протянула руки с кандалами. — Это обязательно? — солдат со связкой ключей недоверчиво покосился на свою госпожу. — Слушайте, энергия Татаригами это вам не проклятье деревенского старосты. Мне понадобятся все мои умения и свободные руки. Юная леди бросила тоскливый взгляд на брата, а потом кивнула, и меня наконец-то освободили от оков. Вернулся управляющий, разложил все необходимые ингредиенты и зажёг жаровню. От этого Глаз Бога у него на поясе засветился алым заревом. Он хоть и держался позади хозяйки, но не упускал случая всем своим видом показать недоверие ко мне, и когда я попросила оставить нас наедине, он тут же вспылил и отрезал: «Ни за что!». Казалось, если я сделаю хоть лишний шаг к его лорду, он испепелит меня прямо на месте. Они все так трогательно трепетали и тряслись возле фигуры комиссара, что мне даже стало их немного жаль. В конце концов, все мы скованы нашими привязанностями. — Зачем мне ещё больше вредить вашему комиссару? Или вы настолько не уверены в охране, что думаете, я смогу сбежать? Юная леди переглянулась с управляющим, вся свита мялась на месте в тягостном ожидании. Она обдумывала тяжёлые, двоякие мысли. Наконец, ничего не сказав, жестом приказала всем выйти, а сама бросила: «У вас будет несколько минут». Очень расплывчато. Двери закрылись, и я знала, что бы не произошло — они не отпустят меня. Я никогда не смогу выйти из этой комнаты свободно, тем более с печатью. Судя по тени на полоске света под дверью, по ту сторону кто-то дежурил. Могу поклясться, это был всё тот же управляющий. Шаги тихо отдавались от полов — он ходил туда-сюда в нервном ожидании. Я бросила в кипящую воду всё, что принесли, чтобы раздалось характерное шипение и бульканье, имитирующее деятельность. Он же наверняка подслушивает. Первым делом двинулась к приоткрытой створке: под окном внизу дежурил самурай. Если наловчиться, можно подтянуться и зацепиться за скат крыши, вылезть наверх. «Или сорвёшься и напорешься прямо на копьё, как маленькое данго», — последовал пессимистичный прогноз. Справедливо. В любом случае сначала — печать. Широкие рукава костюма были расправлены. Я полезла внутрь, ощупывая подкладку. Два слоя ткани, а между ними ровный разрез, скрывающий карман. В правом пусто, я сунула руку в левый и между гладких складок нащупала её. Печать. Вырезанная то ли из кости, то ли из окаменевшего дерева, ровная, с аккуратным узором камелии. Эврару понравится. Осталось только придумать, как выбраться. Я поглядела на жаровню: можно устроить пожар для отвлечения внимания. Рядом с горящим огнём положенный у изголовья Глаз Бога в красивой позолоченной оправе с кисточкой сиял ярче прежнего насыщенным сапфировым светом. На мгновение, зачарованная, я поддалась искушению. Присела на татами рядом с комиссаром, дотянулась и взяла артефакт в руки. Он казался тяжёлым и грел руки. Кожей на левой руке под слоями повязки я почувствовала лёгкое покалывание, будто почти неощутимое прикосновение капель. Умиротворяюще и вместе с тем волнительно. Я никогда прежде не держала такое в руках. Будто меж пальцев у тебя всё чужое существо, его горящая желанием душа, его стремления и мечты. Человек изнутри на самом деле легче, чем снаружи. Почти невесомый. Интересно, люди, отбиравшие Глаза во время охоты тоже это ощущали? И как после они себя оправдывали? Безграничной преданностью сёгуну и её высокомерным идеалам? Я дотянулась и вернула всё на место. И вдруг прежде неподвижная рука комиссара дёрнулась и вцепилась мне в запястье. Я в испуге рванулась назад, но для кого-то, охваченного Татаригами, он держал меня слишком сильно. Ресницы едва дрожали, будто поднять веки было физически тяжело. Я забыла дышать. — Аяка… — сухой голос, будто горло набито прибрежным песком, рваные хриплые вздохи. — Клан Камисато… На больше слов его уже не хватило. Намертво пережимающая мне запястье рука разжалась и упала; едва приподнявшись, он снова опустился на футон, закрыл глаза. Я отпрянула, чуть не завалившись назад. С минуты на минуту в комнату мог войти кто угодно, а я так и застыла, оперевшись руками на пол позади, до седины перепуганная не столько внезапным движением, сколько этими словами. «Заберëм Глаз Бога?» — вдруг спокойно заявил голос. — Что? — я встрепенулась, как ударенная и зашипела: — Нет! Мы не будем воровать никакой Глаз Бога! Другая внутри возмутилась, словно я сказала что-то оскорбительное. «Почему сразу «воровать»? Возьмём как сувенир на память. К тому же он всё равно ему не пригодится, если он помрёт». Я слышала, после смерти хозяина такие вещи теряют силу и становятся просто пустышками. Это можно было бы даже найти печально-очаровательным, будь у меня склонность к поэтике. В беспокойном дыхании у комиссара поднималась и опускалась грудь под лиловой тканью хаори. Впервые за всё время я внезапно всерьез приняла мысль: если он действительно умрёт? И его последними словами мне были даже не угрозы, проклятия или мольбы, а имя сестры и клана. Да что с этими Камисато не так, Бездна их раздери?.. «Слышишь?» — одёрнули меня. — «Сдаётся мне, это к нам». Что-то, кажется, упало. Раздался шум, топот, крики. Я кинулась к окну, высунулась и разглядела знакомый дурацкий хвостик. Сато. Это люди Эврара. Он пришёл за мной. Самурай под окном ринулся в сад, наперерез внезапным гостям. Я перекинула ногу через край, готовая выскочить. Но сквозь гам во дворе имения доносился ещё один звук — удивительно чёткий. Дыхание. Замерев на секунду можно было ощутить, словно чужой пронизывающий, жуткий взгляд впивается мне в спину меж лопаток. Я обернулась. Комиссар, всё так же тяжело дыша, лежал неподвижно. Я подумала, что есть в его статичности что-то неправильное. Ведь даже кипарисы изгибаются под горными ветрами, их узловатые стволы не ломаются, но принимают изящную форму, символ жизненной силы. Его неподвижность была скорее знаком насилия, но хуже всего — насилия ничего не выражающего. Просто событие. «Ты уснула что ли?». — Что если он и вправду умрёт? «Значит, ты станешь убийцей, а на Инадзуме станет на одного заносчивого аристократа меньше». И почему-то в этих словах меня испугала даже не первая часть, а вторая. Быть человеком — самое тяжёлое бремя из тех, что предстоит вынести. Быть человеком с привязанностями такими сильными, что даже в своей смерти ты думаешь лишь о других — вторая по тяжести вещь. Дело вовсе не в том, что после всей пролитой крови, отравляющей землю — снова плодить этот ужас, это что-то за гранью добра и зла. Я вздохнула, осеклась. Потом перекинула ногу обратно в комнату, сунула печать за пояс и села на татами, подобрав ноги. «Ты чего это удумала? Эй!» — я почти услышала нотки паники во внутреннем голосе. — О-Кику, мне нужна твоя помощь. Ты поглощаешь энергию, а Татаригами — это энергия. «О, нет! Нет! Мы не будем этого делать!». — Я обещала помочь! «Ты — воровка! Это их оплошность, если они всерьёз решили, что ты сдержишь обещание». — Пока мы торгуемся, он может отчалить в Селестию! — несмотря на положение ёримаси, оставалось только умолять: — Прошу тебя!.. За время нахождения в комиссии, после всего произошедшего повязка на левой руке разболталась и кое-где в просветах между тканью показался свет. Сначала бледно-жёлтый, вдоль по границам узоров, впечатанных в кожу, будто небесной иглой. Но я чувствовала шевеление в груди и рука начинала нагреваться, будто под кожей у тебя много-много мелких тлеющих угольков. И чем сильнее, тем ярче становился свет, пробивающийся сквозь слои повязки. Я наклонилась ближе, раздвинула края хаори. Кое-где на светлой коже вздулись вены. Дело дрянь. С улицы кто-то кричал, и я почти различала в этом лающий голос Эврара. Он умел кричать даже шёпотом. Замялась. Свет стал грязно-золотым, ткань таби на ноге сияла. — О-Кику?.. — едва замявшись, позвала я. — Насколько это будет… «Как проглотить электро слайма», — ровно отозвался голос. — Буэ, — не сдержалась и скривилась. — Помилуй меня, Архонт… И в секунду, когда дотянулась и коснулась ладонями тела, раздалось отдалённое: «Это вряд ли», а потом всё застелила белизна. Голоса, шум и грохот с улицы стали неразличимыми, будто сдвинулись куда-то на второй план, как если бы я смотрела на мир со дна глубокого-глубокого колодца. Не было ни тени, ни тока, ни капель, ни дуновения ветра. Свет становился всё ярче, полнился, и всё внутри у меня словно вздувалось, как тело утопленника. Кожа, казалось, раскалилась добела, покрылась сеткой трещин. Узоры, вшитые в кожу, были уже неразличимы, всё стало одним большим горящим шаром. И грязь, и сила, и чернота отравленных воспоминаний ширились, порча и пустота в полых змеиных костях набивалась ядовитой водой и бесконечной болью прошедших времён. Всё тянулось столь лелеемую Наруками Огосё вечность и пролетело в мгновение. Всё распалось облаком цвета сакуры. Чувствовалось, будто толчок в грудь. Я одёрнула руки, хотя жечь не прекратило. Белый морок стал спадать, комната приобрела очертания, но была такая, будто я смотрела на неё через полупрозрачную вуаль. — Это совсем не так, как ты сказала! — просипела я, пытаясь отдышаться. «Ой, забыла уточнить: как проглотить живого электро слайма». Пошатываясь, будто после лучшего мондштадтского вина, я кое-как встала на ноги. Попыталась справиться с тошнотой, бросила взгляд на фигуру комиссара. Он дышал ровно, мраморные ключицы в проёме распахнутого хаори не выдавали никаких признаков проклятья. Ресницы больше не дрожали. И в целом выглядело всё, будто он просто спит. «Или всё-таки помер», — зловредно прокомментировала О-Кику. Я не успела ничего ей ответить. Едва коснулась руки, чувствуя себя так, будто кожа под повязкой лопнула и слезла ошмётками. Узоры ещё светились, и я напоминала слегка мятый бумажный фонарь. И в этот момент дверь распахнулась и встревоженный управляющий застыл на пороге. Вид у него был, будто он бежал от самого Тэнсюкаку. В руке — копьё. Мы уставились друг на друга. Крошечная заминка. Потом воздух будто треснул, как упавшая фарфоровая чашка. Он бросил взгляд на комиссара, потом на мою руку. По стремительно краснеющему от злости лицу не составило труда понять, о чём именно он подумал. За окном раздался крик Эврара. Управляющий дёрнулся ко мне, а я — не будь дура — со всей силы пнула жаровню к нему. Она полетела на пол, рассыпая угли. Татами тут же начал тлеть. Мелькнула вспышка, и багровый шар, похожий на стеклянный, украшенный языками пламени, закрыл его от огня. Пока управляющий тушил занявшуюся ткань, я бросилась к окну, выскочила на крышу. Ещё плохо контролируя тело, поскользнулась, шлёпнулась на черепицу и, скатившись по скату, свалилась на землю. Ушибла плечо. Проклятье! Поднялась на четвереньки. Нащупала печать — не обронила, всё в порядке. Встать на ноги. Не терять времени. Люди Эврара не воины, они не ровня самураям комиссии. Заплетаясь в ногах, я выскочила на террасу и со всего маху налетела на широкую спину. — Эврар! Он обернулся. Схватил меня за плечи и крепко обнял. Я зашипела от боли, но не смогла сдержать улыбки. — Что ты натворила, Кей? — выпустив меня, серьёзно спросил Эврар. — Я её раздобыла! Я раздобыла дзицуин, как ты просил! — и с этими словами я протянула ему раскрытую ладонь с печатью. Эврар взял вещь в руки, осматривал какое-то время, проверяя на подлинность. Провёл большим пальцем по узору. Свет от фонарей в саду косо падал ему на лицо, высвечивая разорванное в каком-то поединке ухо, что придавало всему лицу какой-то зловещий вид. — Я знал, что ты справишься. — Пришлось правда пойти на крайние меры и отравить комиссара, но он в порядке. Его слуги, наверное, даже не поняли, что я нанесла яд на клинок! — пока я тараторила на пределе лёгких, захлёбываясь от восторга. — Но он не умрёт, не беспокойся! Отлежится в постели пару недель и будет как новенький. Он поднял голову, взглянул на меня. Лицо резко помрачнело, когда он, чётко отбивая слова, спросил: — Что ты сделала? Я моргнула. — Яд Татаригами. Я смазала лезвие и… Он вдруг вскинул руку. Раздался шлепок, и в ушах у меня зазвенело. Он влепил пощёчину без замаха, но так, что я отшатнулась, потрясённо уставившись на него во все глаза. — За что?! Щека горела. Я прижала ладонь, пытаясь унять боль. — Кто давал тебе приказ нападать на Камисато Аято?! Он не кричал, но голос звучал громче раската грома. Я пару раз открывала рот, как плескающаяся на песке рыба, хватая воздух, не в силах сообразить, что происходит. — Но он же… он не умер… — забормотала я вяло, пытаясь хоть как-то оправдаться. — Покушение на комиссара Ясиро поднимет на уши всю Трикомиссию! — Эврар оказался напротив в один шаг, щёлкнул пальцем мне по лбу, будто череп у меня должен был издать звук барабана. — Об этом твоя пустая башка не подумала? Растерянная, я не знала, чем защититься. Хотелось сесть на песок, уменьшится, закрыть уши руками. Всё тело болело, но хуже всего, поселившееся в предсердии предчувствие беды. Эврар сунул печать в карман, издал резкий позывной свист. Тени его людей исчезали, разбегаясь в разные стороны от имения, как черви из-под поднятого камня. Кто-то был ранен в драке с самураями или солдатами. Сато позарился на побрякушку и его, связанного, выволокли на террасу и поставили на колени. Эврар двинулся прочь, а я так и стояла на краю террасы, будто ноги у меня не гнулись и позвоночник стал одним большим стальным прутом. Уже у ворот он протянул руку назад, будто пытаясь схватить меня, но не нашёл рядом. Хотел было обернуться. Не успел. — Уже уходите? — громкий голос над самым ухом, но слова предназначались не мне. — И даже не останетесь на ужин? Я почувствовала, что в спину мне упирается лезвие, которое я узнала бы даже вслепую. Моё лезвие. Отравленное лезвие. «Да уж, про «две недели в постели» это ты погорячилась», — пробубнила О-Кику. Никто не двигался. И самое странное, никто из слуг и самураев не пытался схватить Эврара. Его широкие плечи квадратом выделялись в величественном проёме ворот. Он стоял, недвижимый, под молниями и резьбой, похожей на кабуто. — Верните мне печать и я обещаю, я буду милосерден, — и, казалось, ровный голос был неуместно лукав. — Даже отпущу вашу подругу, слово Камисато. Ему дали выбор, какой возможен лишь в безграничной власти. Всё равно, что играть в кошки-мышки. Мнимая возможность контроля, на самом деле лишь доказывающая, что у тебя его никогда не будет. Я не шевелилась, вперившись в спину Эврара. У его позы не было никаких выражений. Он спокоен, как каменный идол в поле. Ветер и время стёрли все черты. В первую секунду мне показалось, он сейчас обернётся, пересечёт сад одним широким шагом и сломает тонкому изящному юноше из богатого клана шею. А в следующую секунду, он сорвался с места и исчез в темноте. «Даже не обернулся», — заметил голос О-Кику. — Впрочем, я так и думал, — послышалось негромко позади. Но я не слышала ни того, ни другого, оглушённая и бессильная, растерянная и напуганная, почему-то подумала о «последних» словах комиссара в той комнате, что были больше всего моего жалкого существа.