Сезон сакуры

Даже не обернулся. Меряя шагами всё ту же, уже почти родную комнату, я не могла перестать об этом думать. Почему он не обернулся? «Может, Эврару просто плевать на тебя на самом деле?» — резонно поинтересовался голос О-Кику. Я замерла. Посмотрела на повязку на руке, будто под ней скрывались ответы, но там лишь бледная кожа да золотые завитушки, сложенные небесной рукой в бессмысленный узор. Давно перестав искать им объяснения, я приняла это за насмешку высших сил. Иллюзию особенности: так твоя жизнь что-то значит. Они сияли и в тот день, когда открыв глаза, я обнаружила своё обнажённое и худое тело на ступенях давно заброшенного святилища. Маленькие молнии, похожие на пятна под веками от яркого света, искрились в воздухе. От близости воды, исполненной элементальной энергии, всё было наэлектризованным, и разряды тока, исходившие от озера, нанизывали мои резко выступающие под тонкой кожей позвонки, как жемчужины на нитку. Тень от вершины горы, укрытой розовым облаком, прятала лес, и всё казалось сотканным из сладости. Лепестки кружились в воздухе по спирали и ложились вишнёвыми поцелуями мне на голые плечи. Тогда незнакомый мужчина, что поднялся по тропинке через череду рассохшихся торий, наклонился ко мне, укрыл плащом и сказал: «Идём, Кейрин, я заберу тебя отсюда». Он дал мне одежду, имя и дом, ибо иных в том лесу опадающих цветов я вспомнить не могла. — Нет, не может быть, — наконец, выйдя из забытья, отозвалась я. — Он не оставил меня тогда, у подножья Ёго. Не оставил бы и сейчас без веской причины. О-Кику помолчала. Показалось, она сладко потянулась. Мне не было известно, какую форму она принимает, но я всегда представляла её кем-то вроде любимой наложницы, каких описывали легкие романы: в юката с аса-но ха, ухоженную и легкомысленную от безделья. «Подумай об этом с практической точки зрения: ты была тощей и мелкой и могла пролезть туда, куда не пролезали его бугаи», — тут О-Кику не слукавила: мне было лет тринадцать в день встречи в Эвраром, но выглядела я скорее на семь. — «К тому же ты была ребёнком и девчонкой, а Эврар обожал тот трюк с большими грустными глазами». — Нет, он наверняка просто разозлился на меня из-за комиссара и решил преподать урок. Точно! — довольная выводом, к которому пришла, я даже шлёпнула себя по лбу ладонью, мол, как же мне это раньше не пришло в голову. — Если бы этот… не вернулся бы так не вовремя, всё было бы в порядке и Эврар был бы доволен. Куча маленьких «бы», как гладкие голыши на морском дне. Наступишь неаккуратно и переломаешь ноги. «Если бы «этот» не вернулся — Эврар не получил бы печать вовсе и всё равно был бы недоволен». Об этом я как-то не подумала — дзицуин же была в рукаве. То, с какой лёгкостью О-Кику разрушила мою стройную теорию, довело меня до белого каления. — Ты вообще на чьей стороне?! «Считай, я твой здравый смысл», — она усмехнулась беззвучно. — «А вот, кстати, и «этот». Я застыла, и в этот же миг дверь открылась и проём целиком заняла фигура комиссара. Поза не выдавала абсолютно ничего: он просто стоял. После всего пережитого впору проваляться на футоне ещё несколько дней точно, но он предпочёл явиться лично. Значит, станет искать правды. Я заранее надулась, давая понять, что не сдамся. От медового света напольной лампы радужки становились почти кобальтовыми. Взгляд начал откуда-то из угла и медленно обошёл комнату. Разделённые несколькими метрами, мы стояли, как статуи Архонтов — неподвижные и молчаливые. Он осмотрел стены, малочисленную мебель, потолок, окно — словом, всё, только не меня. Наконец, я не сдержалась и выплюнула: — Если господин комиссар думает, что я стану ему что-то рассказывать, то он глубоко ошибается. Взгляд сфокусировался и лениво перешёл на мою фигуру. Лицо у него стало такое, будто он вообще забыл о моём существовании и если бы не звук голоса, он бы принял меня за предмет обстановки. У меня в глубине груди начало нещадно жечь пламенем раздражения. Какое у него право, так себя вести со мной? «Ты уж определись, тебя обижает, когда они к тебе обращаются или когда не обращаются?» — вставила своё слово О-Кику. Я мотнула головой, пытаясь избавиться от навязчивого голоса в ушах. Он сделал шаг в комнату, двери бесшумно съехались. Всё тот же блуждающий взгляд опустился на таби, пополз вдоль по ноге, наверх. Медленно и методично, будто с меня шкуру живьём сдирают по кусочку. Едва задержался на повязке, чуть запнулся на симэнаве и, в конце концов, застыл на моём лице. Я нахмурилась сильнее прежнего, всем видом показывая, что я думаю о ситуации. Тягостное молчание превращало комнату в подобие пыточной. И тут он выдал: — Всё понятно. Коротко и резко, будто отсёк лезвием лишнее. — И даже без допроса обойдёмся? — огрызнулась я. — Зачем мне тратить на это время? — бросил он в ответ равнодушно. — Судя по всему, вы либо не обладаете нужной мне информацией, либо не понимаете, что происходит. Потом вдруг повернулся и направился к двери. Я вздрогнула. — Я лишь хотел посмотреть вам в глаза, прежде, чем доложить о произошедшем. Допросы — это так утомительно, — скучающе и устало вздохнул, не оборачиваясь. — Я оставлю их комиссии Тэнрё. Створки почти разъехались. Легкие мурашки, казавшиеся мне детьми холодного ветра, превратились в дрожь, она становилась всё крупнее и меня затрясло, как в лихорадке от одного упоминания комиссии Тэнрё. Я видела однажды издали ужасающее в своей отрешённости ледяное лицо их генерала. Говорили, в ней течёт кровь тэнгу, и я боялась даже представить, до какой крайности она может дойти в преданности идеалам порядка. Эврар неспроста так разозлился. Нападение на комиссара — это нападение на Трикомиссию. А нападение на Трикомисиию — это нападение на Её Превосходительство. Они же сожрут меня и не подавятся. — Стойте! — я дёрнулась, едва не сложилась в коленях. — Не докладывайте Кудзё! Но комиссар даже не повёл плечами. Почти шагнул за порог, только бросив напоследок мне чинное и приторное: — Я всего лишь скромный слуга сёгуна, это моя работа. У меня всё внутри намертво завязалось узлом от представления застенок комиссии Тэнрё во всех красках. А хуже всего — я подставлю не себя, я подставлю Эврара и его людей. Они выйдут на них через меня, и всё будет кончено. Я подведу их всех. — Ваша печать! — ничего другого не придумалось. — Я знаю, где она может быть! Он замер, но головы не повернул. Протянул будто бы даже с праздным любопытством: «Ммм… вот как?..». О-Кику оскалилась и прошипела: «Надо было его после Татаригами ещё по голове огреть. Для надёжности». Разрозненные мысли собирались стаями, а потом разлетались. Всё казалось ненадёжным, искусственным, как иллюзии бакэ-дануки. Я не знала, за что ухватиться, не было времени обдумать. — Могу показать, а вы выпустите меня. И не станете докладывать комиссии обо мне. Мне наивно думалось, что я сумею придумать план за ночь. Надо было только выиграть немного времени. Каким бы предприимчивым не был комиссар, каждой изобретательности есть предел. Он помолчал, потом развернулся и вдруг протянул мне руку. — Договорились. Перчатки новые, без следов клинка. Будто ничего не произошло. Я недоверчиво покосилась сначала на руку, потом на его ровное, ничего кроме благожелательности не выражающее лицо. — Вот так просто? — Меня устраивают условия. Но если вы передумали… Почти опустил руку, но я тут же перепуганно вскинулась и перехватила ладонь, намертво сжимая пальцами свой шанс на спасение. Комиссар только едва усмехнулся, и, когда я выпустила его ладонь, постучал по двери. Створки разъехались и на пороге показался управляющий. О, Архонт, он что, стоял под дверью всё это время? — Тома, проводи леди… — комиссар замялся на секунду, вопросительно глянул на меня. В суматохе такой мелочи, как покушение на жизнь, мы как-то не успели познакомиться. Впрочем, для меня это не было проблемой: я-то знала о нём всё. «Или это ты так думаешь». — Кейрин. — … Леди Кейрин в гостевую комнату, — закончил комиссар. У меня свело зубы от того, какой высокомерной щедростью всё это выглядело. Я прищурилась и уставилась на них, скрестив руки на груди. — Не боитесь, что я сбегу? Управляющий беззвучно хихикнул, но его хозяин услышал это и снисходительно улыбнулся, такой улыбкой, которая ощущается последней милостью осуждённого на казнь. После чего взглянул на меня и произнёс с оттенком азарта, как встревоженный ребёнок: — Вы можете попытаться.

🌸

Мир в лунном свете казался вымороженным, вечным ледником, словно впавшим в немилость богов. С воды сквозь приоткрытое окно доносился запах тины, соли и далёких стран, в которых никто не знает вечности. Аяка вошла тихо, как всегда, ступая белоснежными таби с изяществом журавля. — Как поживает Хийраги Тисато? — поинтересовался он, не отрываясь от записей отца. — Она в прекрасном расположении духа и шлёт тебе свои наилучшие пожелания, — было слышно, как даже в усталом голосе сестры пробивается слабая улыбка от радости за чужое, любимое кем-то, отважное сердце. — Ещё она просила передать, что «сезон сакуры короток, но воспоминания о ней живы и в зимнюю стужу». Что это значит? Аято едва поднял голову. Уголок губы пополз вверх в безобидной усмешке. О свадьбе наследников двух кланов теперь говорили более открыто, твёрдо и без опасений. Теперь наступало торжество достоинства и чувств, и Аято по-хорошему льстило, что он внёс в это свой вклад. — Полагаю, что госпожа Хийраги наконец-то повзрослела достаточно, — достаточно, чтобы принять решение самой, но при этом не забыть, на что он указал ей тогда, за чаем, в компании ещё двух гостей. Иными словами, это было особенное «спасибо». — Она говорила что-то ещё, кроме поэтики? — Ах, да. Господин Маццура покинул свой пост, — задумчиво постукивая сложенным веером по ладошке, Аяка прошлась по комнате туда-сюда. — А ведь ему ещё свидетельствовать на суде над отцом Тисато. — Хм… и как же он это объяснил? — Сказал, что устал от интриг и хотел бы уйти на покой. — Надо же, именно сейчас. Он опустил взгляд на ровные колонки текста в отцовской книге. Маццура упоминался в иероглифах пару раз. Именно он был с господином Хийраги, бывшим главой Кандзё в тот день, когда все три комиссии получили свою долю в общем секрете. Он знал. Не потому ли решил удалиться? — Это был долгий день, — вздохнула Аяка позади, и это был вздох морозного рассвета. Он почувствовал её тонкие пальцы на плечах сквозь ткань хаори: пиджак небрежно отброшенный лежал на кровати. — Я знаю, когда придёт время, ты расскажешь, в чём дело. Но до тех пор, пожалуйста, Аято, хотя бы ради меня — не иди по пути отца. В глазах двоилось и, казалось, он читает одни и те же имена, названия событий, мест и дат уже по второму кругу. От осадка Татаригами внутри всё гудело и жгло, хотя совсем не так, как ещё несколько часов назад на футоне. Теперь была только всепоглощающая слабость. Там, в момент борьбы за каждый вздох, ему на миг показалось, он видел лицо матери. Его доброй, сильной и бесконечно мудрой матери. Сестра много переняла от неё. — Спасибо за заботу, Аяка, — он дотянулся и положил свою руку поверх её руки. — Ума не приложу, что бы я делал без тебя, но есть одно дело, которое мне ещё нужно закончить. Отец во многом меня превосходил, я никогда не смогу занять его место, но даже он допустил ошибку, позволив сорнякам проникнуть слишком глубоко. Он срубил верхушки, а корни остались расползаться в земле. Но какими бы детьми своих родителей они не были, времена менялись. И в словах девчонки со светящимися руками, что спасла его жизнь — хотя могла бы не делать этого — был определённый смысл. Они все слишком долго были озабочены склоками кланов, попытками подсидеть друг друга, занять теплое место на отведённый тебе отрезок времени. Так долго, что это стало их вечностью. И теперь узоры будто бы начинали вычерчиваться чуть чётче. — Его безграничная преданность делу заслуживала уважения, но в конце концов, никто от этого не выиграл, — пальцы Аяки сжали плечо, она хваталась за него так, словно он собирался раствориться во мраке ночи и солёный морской ветер вынес бы в окно оставшиеся о нём воспоминания. — Я лишь прошу тебя, брат, побереги себя. Ты нужен нам всем. Аято понимал: сейчас его стойкая, изящная сестра до ужаса напугана произошедшим, как была напугана раскатами грома в детстве. Потому что она-то знала, вечность не в комнатах Тэнсюкаку и не в бюрократических ритуалах комиссий. Вечность в том, о чём они должны были заботиться — в людях Инадзумы. Он встал, взял лицо Аяки в ладони. Свет луны серебрил ей волосы, и она казалась хрустальной статуэткой. Аято наклонился и поцеловал её в лоб. — Не беспокойся, сестра. Доброй ночи. Потому что люди — это комиссия Ясиро. А комиссия Ясиро — это его мать, его отец, их родители и родители их родителей. Это его маленькая сестра. Это цветок камелии, распустившийся в первую весеннюю грозу. И только ради них всех вечность стоит того, чтобы за неё бороться до последнего предсмертного вздоха.

🌸

Бежать я всё же не решилась. Слишком уж они легко к этому отнеслись, а с Камисато так просто быть не может. К тому же, у меня банально хватило сил только на то, чтобы подняться по лестнице к комнате и растянуться на футоне у стены, благодаря богов, что не придётся спать на циновке. Всё тело ныло, а ушибленное плечо будто закаменело. От голода, ко всему прочему, разболелся живот. Едва я успела подумать от этом, как раздался стук и с той стороны послышалось: «Ваш ужин, леди Кейрин». Голос управляющего. Он почему-то не входил, и мы торчали по разные стороны двери в неловком молчании, пока до меня не дошло, что он ждёт ответа. Я отозвалась. Видимо, гостевая комната предполагала и более лояльное отношение. Он открыл дверь, внёс поднос с дымящимися тарелками, и комната мгновенно наполнилась запахами. Специи, рыба и резковатая мята в смеси со сладким медовым ароматом. — Не зовите меня «леди» и на «вы», — заметила я, сидя на полу и стараясь не пялиться уж совсем откровенно на тарелки с едой. — Просто Кейрин. Он легко улыбнулся, и лицо приняло такое выражение, которое совсем не клеилось с предыдущим там, на пороге комнаты комиссара. Я даже ненароком подумала, что у них два управляющих — один сторожевой пёс, второй домашний. — Как скажете, леди… — он осёкся, издал короткий смешок. — То есть просто Кейрин. А я — Тома. Просто Тома. И с этими словами опустил поднос на татами, а сам сел напротив, подобрав ноги. Медальон на шее раскачивался, когда он наклонялся, и пару раз задел края пиал со звонким отголоском. Я не заметила, потому что во все глаза уставилась на еду. Белые кусочки тофу и морские водоросли в золотистом ароматном бульоне мисо супа; мягкая, почти рассыпающаяся рыба под томатным соусом с изумрудной веткой мяты; мягкие треугольники онигири — такие ровные, будто каждая рисинка побиралась вручную; и салат из тонких ломтиков овощей и пряной обжаренной курицы; У меня желудок завязался узлом. — Милорд Камисато велел убедиться, что ты не останешься голодной. Но я не знаю, что бы ты предпочла, поэтому сделал всего понемногу. Кое-как оторвав взгляд от подноса, я уставилась на него, не вполне понимая, как всё это вообще можно было приготовить собственноручно, в такой короткий срок да ещё и так талантливо. Если только всё это не иллюзия, не насмешка или не условие. Какой-нибудь подводный камень. Ещё недавно он был готов покромсать меня такими же тонкими ломтиками, а теперь ничего, мило улыбается. — Сначала комната, теперь ужин, — я скептически прищурилась. — В чём тут подвох? Он вдруг рассмеялся, видимо, заметив моё деланное безразличие к еде, так криво скроенное, что оно даже оскорбляло его чувства управляющего. — Просто милорд — хороший человек, — легко, словно больше не требовалось никаких пояснений, отозвался Тома, а потом стал серьёзнее и добавил: — Но не принимай его доброту за слабость. Многие совершали эту ошибку и заплатили за неё дорогую цену. Ладони, сложенные на коленях, сжались в кулаки. Я мысленно удивилась. Этот человек с тёплым лицом бросился бы наперерез армии на дрожащей от конца всего сущего земле, чтобы закрыть кого-то чужеземца своей спиной. И удивительнее всего, как такая преданность, размером с гору Ёго, сквозила в мелочах. Верность была единственной безусловностью в жизни. Мне это казалось таким нереальным, заманчиво-желанным и отвратительно-зависимым, что даже дико. Провал всей истории с Сакоку и Охотой лишь доказал, насколько кошмарный бренный мир вокруг, и не может быть в нём никакой утопичной вечности, и в бренности не сыщешь настолько постоянных вещей. А значит, все они — большая кучка лжецов. Лгут даже самим себе. — Впрочем, не стоит об этом за ужином, — словно ничего не произошло, снова просветлел Тома. — Угощайся, еда остывает. Я несмело взяла палочки. Отломила рыбы: распаренная внутри, с золотистой корочкой снаружи, она сладко хрустела и рассыпалась белыми дымящимися кусочками, а во рту растворялась, обволакивая язык кисло-сахарным привкусом. Я медленно-медленно прожевала, не веря своему собственному телу. Подняла голову. Управляющий мирно улыбнулся, мол, не стесняйся. И тут мой бедный желудок взял вверх над разумом, сердцем, манерами и всем прочим, что во мне было человеческого. Я запихнула рыбу в рот в несколько кусков, свободной рукой уже дотягиваясь до онигири. Рис был мягкий, а начинка удивительно нежная. Заливая в набитый рот мисосиру, я почувствовала, какой шелковистый на вкус тофу. — Это готовил не человек, — наконец, подчистив все тарелки, с экспертным видом заключила я. — Ты, наверняка, какой-нибудь домашний ками, не иначе. На что управляющий только смущённо рассмеялся. — Довольные гости — лучшая награда, — тут он немного стушевался и протянул: — Кстати, насчёт духов… Эм… тогда, в комнате… что это было? Запнулся, пытаясь не показывать любопытства уж слишком явно и стараясь лишний раз не таращиться на проглядывающие через зазоры между слоями повязки узоры. — Я не могу об этом говорить, — я попыталась сделать самое суровое лицо из возможных, но икнула. — Ой, прошу прощения. Я подумал, можно поделиться за десертом, — с абсолютно бесхитростным видом, будто и в мыслях ничего такого не имел, произнёс Тома. — А есть десерт?.. — тут же оживилась я раньше, чем успела себя одёрнуть. Он встал, вышел и вернулся через пару минут с тарелкой моти, украшенной засахаренными лепестками сакуры и узорами из сиропа. Я готова была заплакать. На вид пирожное было приторным, но внутри оказалось трогательно-сливочным, с привкусом цветущей вишни, летних ночей и скоротечного, мимолётного счастья. В конце концов, тебе оставался лишь оттенок сладкого вкуса, как напоминание о чём-то, что никогда не повторится вновь. Отказать ему в ответах после такого я бы не смогла. — Это О-Кику. — О-Кику? — Тома поддался вперёд, весь превратившись в сгусток заинтересованности. — Оно… она… это ёкай? — Мононоке, если быть точнее, — я пожала плечами. — По крайней мере, она так говорит. «О, милостивые Архонты, ты просто находка для шпиона». Так как никакого другого доверенного источника информации у меня не было, приходилось полагаться на саму О-Кику. Конечно, я искала упоминания мононоке в книгах, даже ходила к жрицам в святилище Наруками, но ничего особо путного так и не обнаружила. Злобные духи, жаждут разрушения, рождаются от большой боли, склонны подчинятся разве что аякаси — хозяину территории, на которой обитают, превосходящему их по силе. В общем-то довольно ненадёжные создания. «Говорит смертный, продавшийся за тарелку сладостей». — Невероятно, — по-мальчишески удивился Тома. — И что она умеет? — Ничего особого. Поглощает энергию и отпускает зловредные комментарии. «Совсем меня не ценишь», — тут же последовал одни из таких. О-Кику, так же, как Эврар, просто появилась в моей жизни — неизвестно когда и от чего. А я просто приняла их обоих. Она не пыталась выпить чью-то кровь или поджечь здание комиссии Тэнрё, хотя и проявляла иногда исключительную агрессию. Впрочем, нам удалось ужиться, и в какой-то момент я перестала пытаться найти ответы. Тома помолчал, задумчиво потирая подбородок. Потом взглянул на светящийся пиро-символ на поясе и спросил озадаченно: — Элементальную энергию? — я кивнула, хотя на самом деле понятия не имела. — То есть, энергию Глаза тоже может? «Ещё как могу. Просто не хочу» — Ага. Он хмыкнул и даже слегка отодвинулся, хотя и попытался сгладить это действие усмешкой. Всё равно вышло немного нервно. — Тогда с ней стоит быть поаккуратнее. Едва стоило отправить последний кусочек моти в рот, как О-Кику вдруг выдала самым невинным тоном: «Вот вам забавный факт: носители пиро обычно слаще остальных». Я подавилась и зашлась кашлем, чуть не задохнувшись, потому что из всех фактов про О-Кику, которая мало что о себе говорила, этот я хотела знать меньше всего.