Сезон сакуры

Я довольно улыбнулась, а потом ширма разъехалась и в комнате возникла женщина в расшитом кимоно. Верхний слой простой и чёрный, выглядывающий белый воротник выделял элегантную шею. Нижний алый слой был расшит золотой нитью, вырисовывая узоры листьев и ветвей. Высокая и тонкая, она сама казалась кленовым деревом. Я замерла. Тёмные глаза обошли комнату, едва задели моё лицо и остановились на комиссаре. Она выглядела суровой и взрослой, и хотя лицо без следа морщин, полагаю, она всё равно была намного старше нас обоих. Секундное колебание. Будто она решала, под каким соусом подавать нарушителей её спокойствия. А потом маска треснула, и она расплылась в мягкой услужливой улыбке. — Хару сказала, что гости особые, но я не думала, что настолько, — едва шевельнувшись, женщина поклонилась и вышла из-за ширмы к нам, а комиссар тут же встал, чтобы дотронуться до её протянутой руки. — Пришли без предупреждения, ещё и в компании. Вы как всегда таинственны, лорд Камисато. — А вы всё так же неотразимы, госпожа Коё, — вежливо отозвался он. Так значит, это хозяйка. Что-то во мне уже знало об этом ещё до того, как прозвучало её имя, просто от того, как она двигалась, выглядела и держалась. Я подумала, что, должно быть, так и выглядит весь контингент женщин в обществе комиссара: смиренные журавли и когтистые пустельги. Первые обращаются по должности, вторым позволено по названию клана. И никто не обращается к нему по имени. Закончив обмен любезностями, комиссар склонился ближе и проговорил что-то очень тихо. Женщина вынула веер и прикрылась им, пряча разговор так, что я даже не могла читать по губам. Пришлось отвернуться, сделав вид, что меня ни капельки не интересует, о чём они там шепчутся. — Как тебя зовут, дитя? — наконец, бросила госпожа Коё. Сложив веер, она жестом приказала подойти. Я встала и шагнула ближе. Разница в росте была такая, что макушка моя едва доставала ей до плеча. — О-Кику, — зачем-то соврала я. — Ох, как нелепо, — просто, как факт сообщила она без оценок. — Играешь на сямисэне или на кото? Я недоумевающе моргнула. Глянула на комиссара, стоящего чуть в стороне за её плечом и он тут же отозвался: — Поёт. «Ха, плевать он хотел на тебя и твой досуг. Ты ему надоела и он решил сдать тебя в окия, так и знай!» — противно проскрипел голос внутри. Стало совсем не по себе. К тому же было в этой женщине что-то такое невыразимое и тревожное, словно не вполне даже человеческое. — Давай, — кивнула она, но видя мою растерянность, пояснила нетерпеливо: — Ну, спой. Я помолчала, перебирая в голове возможные варианты. Все песни разом улетучились, словно я осталась безголосой. В голову приходило только одно — необъяснимо грустное, бывшее со мной со времён того заброшенного святилища в лесу. — «Небес в тот день хватило мне, чтобы презреть лето», — я запнулась, бросив неуверенный взгляд на хозяйку, она плотно сжала губы и кивнула. — «Бессмысленно за пониманием гнаться, но как же сильно я возненавидела тот безупречный синий цвет…». Она вскинула сложенный веер, прерывая и без того дрожащий звук. — Довольно. Подойдёт, — вздохнула и вдруг шагнула ко мне, потом в сторону, обойдя плечо и оказавшись за моей спиной. — Это, конечно, никуда не годится, но у нас не будет кимоно твоего размера. Да и времени на это нет. Я почувствовала сквозь ткань топа, как острый конец веера прошёлся от низа позвоночника до верха. Под повязкой неприятно закололо. Меня уже начинали напрягать около-демонические барышни. А она вдруг шлёпнула мне веером между лопаток. — Не горбись перед гостем, а то похожа на креветку, — госпожа Коё обошла с другой стороны. — С волосами тоже беда. Цвет слишком обычный, у меня каждая вторая гейша темноволосая, хоть бы одна рыженькая. Ещё эта причёска… Она поцокала языком, на край веера наматывая едва доходившие до плеч волосы, а потом небрежно стукнула по пучку на макушке, который я собирала, чтобы верхние пряди не лезли в лицо: просто и практично. Однажды, на одном из дел, я стащила красивую заколку с птичкой, но она мешала надевать капюшон и привлекала ненужное внимание, так что Эврар не позволил оставить её. Госпожа Коё тем временем добралась до рук, уставилась на повязку. И едва кончик веера коснулся ткани, как я почувствовала, что кожа у меня начинает пылать. Сначала едва ощутимо, потом всё сильнее, чем выше она скользила и чем дольше всё это продолжалось. В конце концов, я дёрнулась и спрятала руку за спину. Они обменялись краткими взглядами, но никто ничего не сказал. — Слушайте, хватит меня тыкать! — едва она опять вскинула веер, я увернулась. — Что всё это значит? Женщина обернулась к комиссару с удивлением на лице, мол, неужели вы ей не сообщили? Я увидела — и, кажется, так и было задумано — как он, незаметно для госпожи Коё, глянул на веер, а потом снова поднял глаза. «Это фуэки-рюко. Я говорю тебе, это она!». — Сандаю Сабуро здесь. И у вас есть шанс поговорить с ним. Зачем выбирать одно, если можно получить всё и сразу, да? Так же, как и с храмом. Значит госпожа Коё не просто какая-то знакомая, у них связи куда более основательные, чем между клиентом и хозяйкой окия. Поэтому она так легко приняла его и поэтому же согласилась поддержать его план — в том, что он был, сомневаться не приходилось. — У меня, значит? То, как он жонглировал словами, интонациями, жестами, лишь бы выставить ситуацию в выгодном ему свете, поражало и одновременно ужасно бесило. — Гейши не разглашают информацию о гостях даже под страхом смерти, — с ноткой гордости за свой порядок бросила госпожа Коё. И это, видимо, должно было обеспечить доверие ко мне. «Так вот почему он вошёл, как клиент, а не как комиссар». — Подумайте о том, что господин Сабуро может сотрудничать с вашим другом. У него достаточно хорошие связи как со Снежной, так и с Инадзумой, чтобы иметь возможность стать посредником. И он достаточно беспринципен, чтобы действительно сделать это. Так или иначе, в словах комиссара был смысл. Эврар никак не мог связаться с фатуи самостоятельно, получить от них какую-то информацию, только если кто-то ему помог. А учитывая их оголтелую страсть сеять разрушения везде, где они появляются, фатуи вполне могли использовать его для своих целей. «Как будто это каким-то образом его оправдывает», — огрызнулась О-Кику. — И что мне делать? — Для начала спойте ему. Он любит музыку, а у вас в самом деле прекрасный голос. — Со мной не сработает ваша слащавая учтивость, — я скорчила кислую мину. — Ну, всё, хватит болтать. Гость будет с минуты на минуту, — суетливо бросила госпожа Коё и громко хлопнула в ладоши. Дверь приоткрылась, в зал скользнула уже красиво накрашенная, с цветами в волосах Хару. В руках она принесла поднос и итимэгаса, послушно напялив её мне на голову. Вуаль была такая длинная, что скрывала не только лицо, но и всё тело, а края волочились по полу. Указав мне на место за ширмой, Хару вернулась к своим обязанностям и стала быстро-быстро менять чайный сервиз, приводя всё в порядок. Хозяйка бросила ей наставление «быть помилее с гостем» и с достоинством удалилась. Я чувствовала, как с каждым её шагом сердце у меня пропускает удар. — Ещё кое-что, Кейрин, — комиссар напоследок обернулся, приподняв вуаль, заглянул мне в лицо и произнёс: — Будьте осторожны. «Он имеет в виду «постарайся не пырнуть никого ножом в этот раз», так что ты рано млеешь», — прокомментировала О-Кику, пока я смотрела, как белая спина удаляется и исчезает за дверью. Позади была маленькая дверка, через которую, должно быть, вошла госпожа Коё. Хару закончила с набором и задвинула ширму, отрезая меня от остальной комнаты. Я не стала задавать вопросов, от волнения едва в силах ворочать языком. Что если всё пойдёт не так? Что если понятия не имеет, кто такой Эврар? Что если все мы ошиблись? Что если?.. Минуты капали. Не успела додумать. Дверь открылась, и сквозняк потянул листья. Мне были видны клёны по краям комнаты, но больше ничего. Я лишь собирала по крупицам звуки: почти бесшумные шаги, какое-то шуршание, потом голос Хару, приветствующий гостя. — Я прибрала в вашей комнате и приготовила вам одежду для отдыха, чтобы вы могли переодеться после, господин Сабуро. Уверена, она поклонилась на этих словах. И как у них спина не болит, всё время сгибаться в три погибели? — Спасибо, Хару, ты как всегда вовремя, дорогая, — он говорил нежно, словно с любимым питомцем общался, и голос был глубокий и размеренный. Раздалось скромное хихиканье, почти кокетливое, но сдержанное. Я попыталась представить, как он выглядит, давая звуку этого голоса вести меня и рисовать мне картины. Наверняка высокий, может, ростом с комиссара. Широкие плечи, но не настолько крупный, как Эврар. Возможно гладкое, нетронутое печалями жизни лицо. Руки, что не держали ничего тяжелее кисти для, прости Архонт, каллиграфии. У посетителей подобных мест не бывает испещрённых судьбой лиц. — Пока не разливай чай, мои друзья скоро прибудут, — так значит, он здесь по работе. С кем же встреча? С фатуи? — Что интересного вы мне сегодня приготовили? Резкий акцент. Такой бывает у коренных жителей Ясиори. У отца был такой же. — У нас новенькая, — Хару замялась. — Хозо. Чтоб им всем в Бездну провалиться! Уверена, это комиссар её надоумил. Я услышала короткое: «Пусть начинает» и на мгновение стушевалась. Подняла голову. Яркие звёзды мелькали сквозь кленовые кроны над стеклянным потолком, проливая свой блеск на любимых и любящих; на тех, кто был предан кому-то и кем-то. «Что если сегодня ты видишь их в последний раз?» — неожиданно очень серьёзно спросила О-Кику. Тогда я закрыла глаза и пошла по нотам на ощупь. — «Даже следа не оставит существование моё, рождённая по прихоти богов». «Как думаешь, Эврар бросил тебя из-за твоих унылых песен?» — «А ты горишь, благословлённый всем — так ярко». «Или он бросил тебя, потому что кроме них у тебя ничего нет?». — «Твоя улыбка, что хватает меня за горло, беззаботна». «Думаешь, этот сноб из комиссии не сделает то же самое, как только ты перестанешь быть полезной? Ха!» — «Но я не задыхаюсь, лишь всходят семена вины». «А может, он уже это сделал? По-твоему, с чего бы хозяйке соглашаться на такое без выгоды для себя? И зачем ему тащить тебя сюда? Почему бы не попросить кого-то из гейш, раз уж он здесь такая знаменитость?» — «И продолжу ли я жить в своём несовершенстве...». «Признай очевидное — он тебя выменял. А что? Тебя даже искать никто не станет». — «Что уничтожает даже доверие и дружбу?». Голос сорвался. Треснул. «Жалеешь себя?». Нет. Ты просто слова в моей голове. «Или ты — в моей». Клёны перешёптывались. Тишина поглотила комнату. Ни слова не выдавишь из пережатого горла. А потом тяжёлые хлопки разрезали воздух — моя единственная похвала. И я была благодарна, что он прервал всё этим звуком. Мне бы не хватило сил продолжить петь. — Хозо окажет нам честь и присоединится к чаепитию? — спросил так громко, что отрицательный ответ явно не рассматривался. Ширма хрустнула, Хару раздвинула створки, и я увидела сидящую на татами фигуру. Совсем не так, как я представляла. Он правда был высокий, но какой-то тонкий, как палочник. В сплошь чёрном кимоно с длинными широкими рукавами. Рядом на татами лежал клинок с искусной резной цубой в виде четырёх лепестков. Такой же знак, как у посланников Снежной. Проблема с недомолвками, лестницами и красивыми мужчинами в том, что они скорее всего могут убить тебя незаметно и внезапно, а гость в общем и целом был довольно красив. Я заметила без эмоций, как природный факт. Разве что красота эта была какая-то резкая, грубая, оглушающая, как гром. Слишком навязчивая, что ли. Сразу бросалась в глаза, хотя он был далеко не молод. Он указал на татами рядом. Я подобрала вуаль и села по правую руку от него. По левую сидела Хару. Было заметно (хоть она и пыталась скрывать это в моём присутствии), как блестят у неё глаза, словно у кошки, завидевшей лакомый кусочек. Наивная влюблённая девочка. «Или это его тебе стоит пожалеть? Не зря многие ёкаи — женщины». Но мне хотелось верить, что Хару не способна на что-то подлое. «Напоминает тебе кого-то?» — голос О-Кику, словно червь под кожей, уже начинал выводить меня из себя. Опять пришлось соврать насчёт имени, когда он представился. После чего взял коробку, что до этого лежала в стороне и протянул её Хару. — Пока мы не начали пить чай, я кое-что тебе принёс. Она оживилась, как ребёнок и стала быстро распаковывать подарок. Внутри оказалась посуда для чайной церемонии. — Вам не стоило, господин Сабуро, — ещё пытаясь следовать правилам приличия, засмущалась Хару. — Я не могу принимать подарки, я же ещё не настоящая гейша. Она достала чайник с переливающимися глянцевыми боками, и я не смогла оторвать от него взгляд. Белоснежные кусочки сходились на золотых линиях, и швы переливались на свету, создавая в уродливом разрушении неповторимую красоту. Я знала эту посуду. — Ты скоро ей станешь. Это особая техника изготовления, называется кинцуги. — Я слышала, на всю Инадзуму всего одна такая мастерская, — между делом заметила я. — Верно. Последний мастер был отсюда, с Ясиори. Он умер много лет назад, так что это уникальная работа. Умер. Я предполагала, но не знала наверняка. Впрочем, получить подтверждение даже приятно в какой-то мере. Истина, какой бы грязной и тяжёлой она не была, всегда приносит облегчение. — И где же вы достали такую красоту, если не секрет? — Считайте, мне повезло, — самым очарованным взглядом он посмотрел на Хару, улыбаясь ей лукаво, от чего она вся стала красная в цвет кимоно. — Один мой… друг хранил у себя этот набор и я его выменял. Друг — Эврар? Откуда у него чайный набор из мастерской кинцуги? — Должно быть, дорого вам обошлось. — Всего пару грязных секретов. — Осторожнее со словами, господин Сабуро, а то вдруг кто-то из нас пожалуется в Трикомиссию, — и я рассмеялась, будто это была абсурдная шутка, чтобы подтрунить над ним. Он тоже засмеялся: как-то деланно и натужно, как если бы хотел показаться лучше, смелее, будто его совсем не пугают подобные перспективы. — Скоро от Трикомиссии не останется и следа, когда эти крысы вцепятся друг другу в глотки. Двое из них уже ходят по тонкому льду. Он сказал «крысы». Это были слова Эврара. Он предпочитал так выражаться. Зная, что люди не любят соглашаться, а любят спорить, я произнесла ненавязчиво: — Как по мне, комиссии находятся в гармонии. Кудзё и Хийраги вообще скоро поженятся. — А вы думаете, это укрепит баланс? — Сабуро хищно улыбнулся. — Нет, это только ускоряет разрушение. — Разве с поддержанием баланса не справляется комиссар Ясиро? — Пока да. Но что будет, когда все узнают, что комиссия Ясиро лгала всем столько лет? Предыдущий комиссар скрыл правду, надеясь, что так защитит свой клан ценой всех прочих. Даже жаль, что старика не будет здесь, чтобы увидеть, как всё развалится из-за его действий. Почему-то от этих слов мне стало тревожно. Он знал что-то такое, о чём не было известно никому. Мне вдруг вспомнился человек, с которым виделся Эврар — невысокий, с характерным аристократическим говором, из какой-то комиссии это точно. «Так, значит, они кучка лжецов. И угадай кто самый большой лжец?» — подначивала О-Кику. — «Правильно. Этот комиссар в белом фраке. Разве это не звучит, как что-то, что он бы с лёгкостью сделал? Соврать всем вокруг, чтобы защитить свою семью. Как по мне — всё очевидно». Чувство было, словно проглотил горящую головёшку, и она всё ширится и скоро займёт собой всё твоё тело. — Но ведь нет такой силы, что могла бы навредить сёгуну, — несмело возразила вдруг Хару, видимо, отождествляя Её Превосходительство с самими комиссиями. — Сёгуну — может быть. Но Трикомиссия состоит из людей, а люди мелочные, жалкие и жадные. Они готовы продавать секреты друг друга кому угодно, лишь бы подсидеть противника. А когда внутри нет порядка, то нанести удар снаружи не составляет труда. — Вы говорите про фатуи? Слишком резкий тон. Не успела сдержаться. Он почуял неладное и только отозвался расплывчато: «Кто знает, канарейка, кто знает». «Итак, всё, что мы имеем — это кучу тайн. Тайна номер один: о чём всем соврал предыдущий комиссар Ясиро?», — завела шарманку О-Кику. — «Тайна номер два: какая такая информация может быть известна всем трём комиссиям и быть достаточно опасной, чтобы одна могла уничтожить другую?» Фуэки-рюко. Это то, что объединяет Эврара, фатуи и комиссии. Я встала, поклонилась и, извинившись, мол, мне необходимо отлучиться, направилась к двери. «И наконец, тайна номер три: чего на самом деле добивается нынешний комиссар Ясиро? Помочь людям? Не-а, сомневаюсь. А вот спасти свою шкуру любой ценой, как сделал когда-то его папаша, уже более вероятно». Самое уязвимое место. Я была уверена, если понадобится ломать кости и идти по головам ради защиты своих людей — он это сделает, не задумавшись. Тома когда-то сказал мне: «Не принимайте его доброту за слабость», а я словно тянула руки к маске, срывала одну, а под ней оказывалась другая, потом ещё одна и ещё. «А есть ли там вообще настоящее лицо?». И впервые мне вдруг стало страшно. Иррационально, но ощутимо. Словно оказаться в воде: сначала она успокаивает тебя, кажется умиротворяющей. А потом ты всё тщательнее вглядываешься в глубину под собой и понимаешь внезапно — дна там нет. И ты не знаешь, хватит ли у тебя сил доплыть до берега. Голова гудела. Я толкнула дверь, не зная, что теперь делать и куда идти. Но едва перешагнув порог, неожиданно услышала это за спиной. Смех Хару был сначала очаровательный, потом всё более сдавленный. Шуршала одежда. Не оборачиваясь, я смогла расслышать, как она неловко выкручивалась, хихикая: «Господин Сабуро, не положено. Ещё нет… пожалуйста, господин!». И глубина у меня под ногами стала превращаться в водоворот, горящая головёшка в груди стала размером с сердце, с лёгкие, с голову. Всё тлело, сыпалось пеплом. — Как сказал мой друг Эврар, когда отдавал мне этот набор: красота в несовершенстве. Позволь себе быть несовершенной, Хару. Гудящий звук. Стеклянный потолок рассыпается. Пол будто пружинит, и всё крутится. А я на ступенях заброшенного святилища в лесу опадающих цветов. «Надо преподать ему урок хороших манер. Ты знаешь, как», — едва шептал голос. Я сняла шляпу, оторвала ленту вуали, отбросила в сторону саму итимэгаса. А потом вытянула ткань в один длинный жгут и намотала концы на ладони. Когда он обхватил его шею, Хару взвизгнула и повалилась назад. Кажется, она кричала что-то вроде: «Что вы делаете?! Вы же его задушите! Я позову охрану!», но я уже слабо слышала, потому что в голове у меня бешено стучала кровь, а звёзды сыпались на кленовые листья, прожигали в них дыры, и расплавленная киноварь лилась мне на плечи, оставляя пузырящиеся ожоги.