Сезон сакуры

Хару визжит, как маленькая свинка. «Меч. Дотянется — убьёт тебя на месте». Откидываю его ногой. Лезвие отлетает с глухим звуком. Тело дёргается. Пальцы пытаются отодрать ткань от шеи. Больше не вуаль — режущий жгут. Гаррота. «Не задуши. Он нужен живым». Послабление. Рука впивается мне в предплечье. Рывок, я падаю спиной на татами. Он заходится хриплым дрянным кашлем. Переворачиваюсь раньше, чем он успевает ударить меня. Хватаю чайник из набора. Он разлетается на куски от удара об его череп. Отец врал. Никакой красоты в осколках нет, сколько не склеивай их — пусть даже чистейшим золотом. Они всегда будут обломками от порядка. Ошмётками нормальности. Лишь иллюзия особенности. Уродливо торчащие шрамы. «Если заклеить ему рассечённую башку — вряд ли это будет элегантно». Хару вскакивает, не успев даже поправить сползшее с плеч кимоно. Вылетает из комнаты. «Заканчивай играться». Он успевает дотянуться до лезвия, но не вытащить. Я хватаю чайник рукой в перчатке и опрокидываю содержимое на лицо. Не кипяток, но приятного мало. — Мелкая дрянь! — он орёт, прикрывая руками ошпаренное лицо. Кожа слезет, как тонкая шкура переспевшей фиалковой дыни. Он заваливается назад с толчка. Я сажусь прямо на грудь, коленями прижимая к полу чужие локти. — Если ты, мерзкий ублюдок, тронешь ещё хотя бы одну девушку здесь — я приду к тебе ночью и выклюю тебе глаза, ты понял?! Крупный осколок от дна чайника в руке переливается вдоль по золотому шву. Я прижимаю острый край к горлу. — А теперь признавайся, откуда ты знаешь человека по имени Эврар? Что у вас с ним за договор?! Хриплые вздохи вырываются из глубины горла булькающим звуком. Он не может открыть глаза, увидеть моего лица, а если бы мог — оно всё равно не моё. Словно это я облита кипятком, всё пузырится и сползает, обнажая кости и ряд острых, как колья зубов. «Какой несговорчивый. Помочь?» — Говори или я тебе глотку вспорю, свинья! — Я просто посредник! Я свёл его с фатуи, с которыми работал десяток лет назад! — Зачем? — Его интересовал райден гокадэн. — Точнее. — Кузнец Сендзю Кунами, наследник искусства Сендзю. Фатуи передали Эврару информацию, которая была у них об этом человеке. — Что за информация? — Я не знаю, — надави сильнее, и красные бусины крови выступят на бледной коже. — Правда не знаю! — Школа Сендзю давно исчезла. С чего бы кому-то интересоваться этим? — Это из-за горна. — Горна Микагэ? Что с ним? Молчит. Действительно понятия не имеет или готов умереть за этот ответ. Я не успеваю спросить, потому что за дверями раздаются шаги, и голос Хару зовёт кого-то: «Сюда!». Комната вращается, татами похожи на зыбучий песок. Я выпрямилась. Рот, как приоткрытое окно, через которое залетает сквозняк. Вздохнула. Откуда у меня в руке осколок? Печать мастерской, какие ставят на днище посуды, чтобы подтвердить уникальность, залита кровью. Чёрный круг с иероглифом имени и цветками сакуры. «Запри дверь! Если они войдут, тебе конец» — голос О-Кику вдруг стал казаться далёким, будто ветер приносил эхо с другого берега. Наскоро пытаясь сообразить, что теперь делать, я инстинктивно сунула осколок в карман. Дёрнулась к двери, опуская затворку за секунду до того, как в комнату бы вошли. Кто-то дёрнул створку, она не поддалась. Они надавили сильнее, пытаясь выломать дверь. Последовал грохот. Сабуро, ещё ослеплённый горячей водой, словно слепой котёнок, поднялся на колени и шарил рукой по татами, в поисках своей катаны. «Помнишь сквозняк? Такие места строят по более или менее похожему плану». Там, где живут и теплятся человеческие чувства, секреты и разговоры не для чужих ушей, всегда есть потайные ходы — обычно под потолком или между стеной и облицовкой. Такие ходы позволяют служанкам перемещаться быстрее, сокращать пути, избегать чужих взглядов — вот ты здесь, а в следующую секунду уже в другом крыле здания. Как воровка, я знала это лучше всех. Найди план здания, который собираешься обнести, отметь тайные ходы и считай полдела сделано. Если стучать по деревянным панелям, то в какой-то момент можно услышать не глухой, но гулкий звук, как от удара по барабану. Вот она, полость в стене. Я нашла дыру между двумя досками, поддела одну из них, и она легко съехала, а потом и вовсе отвалилась. Вторая никак не хотела поддаваться, сколько я не старалась. Застряла намертво. Слишком узкая щель. Полость в стене уходила в нишу, и оттуда тянуло холодным кислым воздухом. Там тоннель, но я не пролезу, даже если захочу. «У тебя ещё есть острый предмет и ты можешь выбрать. Что угодно лучше, чем то, что они сделают с тобой». Словно тысяча мелких осколков разбилась о лопатки. Створки заходили ходуном от ударов и петли скрипели, когда кто-то с той стороны налетал на дверь. Я попыталась вздохнуть, чтобы сосредоточиться на решении, но в голове были лишь тёмные провалы глаз под масками. И тут я вспомнила: за ширмой есть ещё одна дверь. Скорее всего, она ведёт во внутренние покои, где мне тоже не будут рады, но попытаться стоит. Сандаю Сабуро нащупал меч, оперся на катану, как на костыль, чтобы подняться. Боль от ожога, видимо, почти отпустила его, потому что сквозь раздвинутые пальцы прижатой к лицу ладони я увидела, что один глаз смотрит прямо на меня. Чуть-чуть, лишнее мгновение, которого не хватило. Затвор хрустнул. Что-то засвистело прямо над ухом. Я почувствовала резкую режущую боль на щеке. Клинок пролетел вплотную, разрезал кожу и вонзился в ширму прямо возле моего лица. Я застыла. Медленно повернулась. Сабуро стоял впереди, выпрямившись, размяв плечи. Кожа, хоть и не сильно, но обожжена. За его спиной двое агентов, чьи лица утопали в темноте капюшонов. Завершал квартет огромный широкоплечий воин в маске. «Дерись или беги, но тебе не выйти отсюда. Ты много знаешь». Не дрожать. Не дать им решить, что одним своим присутствием они могут выбить у меня почву из-под ног. Я подумала, что сейчас упаду в обморок. А потом из-за их спин вдруг донеслось ровное и чёткое: — Прошу прощения, если вам доставили неудобства, господа. Воины Сабуро расступились, расползлись по углам зала, словно бойцовские псы. Он сам даже не обернулся, лишь оскалился: как-то хищно, словно гиена. Фигура в белом стояла за его спиной, заложив руку за спину. Сандаю будто знал, кто виновник всего ещё до того, как он подал голос. — Вашей канарейке, комиссар, стоит подрезать язык. А может и крылья. Вскинул подбородок, и в его глазах явно читалось презрение вперемешку с опасением. Так смотрят на опасного, но загнанного зверя. Комиссар неспешно обошёл его, будто бы для того, чтобы видеть лицо и остановился в центре комнаты. — Зачем же так радикально? Уверен, здесь произошло какое-то недоразумение, которое мы, несомненно, можем уладить, как благоразумные люди. Назовите ваши условия. — Никто не должен узнать о том, что тут произошло. — Разумеется, — кивнул тут же комиссар. — Это и в моих интересах тоже, господин Сабуро. Условная взаимная порука: расскажешь мой секрет, я расскажу твой. У меня никак не укладывалось в голове, почему он обращается к нему, как к равному. Так вежливо, спокойно, словно ничего не происходит. Будто мы ведём переговоры и он пытается убедить Сандаю Сабуро, что в самом деле находится на его стороне. Тот это тоже чувствовал. И стал проверять границы дозволенного. — Ещё кое-что, — через секунду молчания начал Сабуро. — Вы ведь здесь, как гость, я прав? — Назовите условие. Какой-то бешеный отблеск в зрачке. Клинок ещё в ножнах, и рука Сандаю сжимала их так легко, едва выдерживая равновесие. Один неверный шаг, и блеск в глазах отразится на лезвии. Комиссар не двинулся, когда тот шагнул ближе. Пульсирующая вена на шее Сабуро выползала из-под чёрного кимоно. Он казался тенью от горы, закрывающей солнце. И комиссар рядом с ним будто мальчик — складный юноша из благородного клана, вся суть которого это красивые завитки на бумаге и прогулки среди камелий. А этот чёрный человек — сплошь яд и тугие жилы, ужасающий и грязный, красивый и отвратительный. С руками по локоть в крови, потому что не бывает таких тёмных глаз у кого-то с мягким сердцем. «Здесь комиссия тебя не защитит. Её полномочия сюда не достают. Поэтому Сабуро и спросил». В любой из моментов я бы поверила, что он не только отрежет мне язык, но вместе с тем сотрёт мои кости в пыль. От меня останутся одни куски, раскиданные по всему Ясиори воронью на радость. Меня затрясло, как от озноба. Сквозняк гонял сухие листья меж ног присутствующих. Голодные звери ждали приказа. И Сандаю Сабуро вскинул руку и указал прямо на меня. — Девчонка пойдёт с нами. «Ты ему не сдалась — они скинут твоё тело в колодец при первой возможности. Он просто проверяет насколько может обнаглеть», — сухо пояснила О-Кику. Я набрала воздуха, боясь шевельнуться. Пальцы, сжатые в кулак, впивались в ладони так, что ногти оставляли полукруглые отпечатки. Словно ты головой в акульей пасти. Сандаю двинулся, намеревался схватить меня за руку. Но прежде, чем он успел, комиссар шагнул в сторону. Я невольно оказалась за его плечом. — Боюсь, господа, она находится под моим личным покровительством. И это не обсуждается. «Цену набивает», — шипел голос внутри. Сабуро поднял голову и, раздосадованный уходящим контролем, сделал кое-что страшное. Не тогда, когда взглянул сверху вниз, нет. Но когда он открыл рот и произнёс почти насмешливо и жестоко: — А если вашей очаровательной сестре вдруг станет угрожать опасность, лорд Камисато, вы будете торговаться точно так же? Замерев, я не могла даже моргнуть. В воздухе блеснул тёмно-синий клинок, и пальцы в тёмной перчатке намертво сжались на его рукояти. Сабуро едва отпрянул, но даже не взглянув на него, комиссар обернулся, и я почувствовала, как ноги у меня становятся ватными. «Тебе конец. Он собственными руками тебя прикончит и глазом не моргнёт. Здесь. Сейчас». Никакой акульей пасти. Только цунами — гигантская волна, что захлестнёт тебя, взобьёт твои внутренности в месиво и утащит останки на глубину, где никто и никогда их не найдёт. В голове билось только чёткое: «Не принимайте его доброту за слабость. Многие совершали эту ошибку и заплатили за неё дорогую цену». В одно мгновение наступила та самая тишина из слов О-Кику. И Сандаю Сабуро — человек с тёмным прошлым и цепью связей с самыми подлыми мира сего, вдруг будто начал просвечивать насквозь. Кукла с высыпающейся набивкой из соломы. А вместе с ним все, кто был в комнате, уменьшились, стали похожи на маленьких бумажных человечков, потому что в штормовой стихии нельзя быть достаточно большим. Потому что выживание комиссии Ясиро — не просто милость судьбы. Это дело рук Камисато Аято. Не юноши с пристрастием к каллиграфии. Это то, что отец называл искусством золотого шва — битые осколки, превращённые в нечто недосягаемое. Превосходство сквозь разрушение. Тот юноша умер давным-давно, сгнил в бесконечной сырости гроз и его лицо с большими наивными глазами сожрали гончие псы. Все надежды на лучшее, все мальчишеские улыбки, нескладная детская вера, тонкие запястья и гладкие щёки, по которым можно без последствий ударить наотмашь — всё, всё в прошлом. А сейчас, в комнате, полной ядовитых насекомых, он — самый большой паук. И если мне суждено задохнуться, заплатив сполна за разорванную паутину, то я хотя бы сделаю это с достоинством. Оскалить ряд мелких зубов напоследок — дорогого стоит. — Просто знайте, что вы — не больше, чем паразит, живущий за счёт других, — справившись с голосом, выплюнула я. Краткий излом в движении. Он едва поддался вперёд, а я, будто спасаясь от чего-то ужасного, инстинктивно зажмурилась. Уже успела почувствовать фантомное лезвие в собственном брюхе. А потом вдруг услышала хладнокровный шёпот над самым ухом: — Держите глаза закрытыми, — по ощущениям, как пропустить ступеньку на лестнице. — И не открывайте, пока я не скажу. И темнота сжалась плотным кольцом. Я не смела ослушаться и хоть одним глазком подглядеть, вторгнуться в пространство чужого контроля. Сначала было тихо. Только какие-то обрывки звуков. Потом я услышала торопливые шаги. Что-то засвистело. Звук, похожий на рассекаемую водную гладь. Я дёрнулась, вжала голову в плечи. Грохот, как если бы упало тело. Чей-то короткий всхлип, стон. Потом треск. Чавкающий звук рассекаемого мяса. Я оступилась на слабых ногах и ощутила, что наступила на что-то. Что-то липкое и тёплое. Хлопки, будто плеть стегала по плоти. Кто-то бросил лихорадочное: «Нет!». Бульканье в глотке. Зазвенели осколки. А потом всё стихло. Кровь стекала по рассечённой щеке, отдавалась мне железом на губах. Я едва хватала воздух. Каждый следующий вздох мог стать последним. Темнота сделалась привычной. Родной. Только бы не потерять сознание. Каждый нерв в теле натянут и готов вот-вот оборваться с дребезжанием. Будто кусок льда засунули за шиворот, и он тает, ледяной водой сползая по спине. Позвоночник — череда жал, плотно прижатых друг к другу. Когда пальцы сомкнулись на предплечье, я испуганно рванулась назад скорее неосознанно. Меня куда-то потянули, протолкнули вперёд. Темень сгустилась, как если бы в глаза мне были залиты чернила. Почувствовался приток свежего воздуха, и я не сдержалась, сделав вдох. Пахло тиной, сыростью и кровью. Что-то хрустнуло. Бритвенные секунды. — Можете открывать глаза. Какое-то время я всё ещё держала веки опущенными. Просто боялась того, что могу увидеть. Когда открыла, обнаружила себя в нише. Тоннель, прорубленный в скале, уходил куда-то вдаль. Одна из досок облицовки была возвращена на место, вторая стояла в стороне. С моего положения можно было видеть лишь маленький кусочек комнаты, и там всё было, как прежде. Я даже не могла понять, что именно с ними со всеми стало. Свет из щели падал в нишу и делил лицо комиссара пополам. Я уставилась на ровную границу между светом и тенью, а он произнёс стальным голосом: — Моя сестра не должна об этом узнать, вы меня поняли? Кивнула. Но даже если меня станут допрашивать, что я видела — мне нечего будет сказать. Я видела черноту. Он бросил быстрый взгляд на рукав — на белой ткани едва выделялось небольшое красное пятно, и внезапно снова стал аристократически-дотошным господином комиссаром. — Какая досада, — чинно поправил манжеты. — Впрочем, Тома всё отстирает. У меня трещала голова. Откуда-то из коридора донеслись шаги. Я очнулась, как после затяжного сна, вскинулась, слыша голоса. Дёрнула комиссара за рукав. — Потом будете разглядывать костюм! Надо убираться. Сейчас же! — и с этими словами, не думая, сорвалась с места.