Сезон сакуры

Едва мы перешагнули порог имения, как один из слуг сообщил, что юная леди Камисато «должно быть, переутомилась и неважно себя чувствует», после чего комиссар сразу исчез и весь остальной вечер не появлялся. Я не знала, нужно ли мне уйти или нужно остаться и просто потерянно слонялась по саду вокруг поместья. Там меня, как приблудную голодную псину, и выловил сердобольный Тома. Он выглянул на террасу и жестом пригласил войти в дом. — Не слоняйся, а то служанки начнут волноваться. И улыбаясь, он кивнул на мою открытую руку. Завитки бледно светились, словно потерянные светлячки во мраке, и я не могла сказать от чего именно. Если бы не этот свет, сошло бы за обычное тату. Без повязки я чувствовала себя, словно голая. — Я что, так жалко выгляжу? — Наоборот, очень устрашающе, — с безобидной усмешкой отозвался Тома. «Растрепал всем о мононоке, так и знай», — недовольно забубнила О-Кику. Я в ответ только скорчила злобную театральную гримасу и вскинув руки со скрюченным на манер когтей пальцами, изобразила нечто демоническое и ужасное, издав вдобавок глухое «Р-р-р!». «Боги… всех котят в округе распугала». Тома же только засмеялся звонким мальчишеским смехом, запрокинув голову, словно нашёл мою глупость невероятно потешной. На столике в зале дымились две порции чего-то съестного, но незнакомого. — Что это? — я шагнула ближе и, вытянув шею, заглянула в тарелку. Круглое, в золотистом кляре, но по запаху совсем непохожее на тэмпуру. К тому же на краю тарелки стояла маленькая пиала с вареньем. — Оладушки. Такие готовят у меня на родине. Простые и очень сытные. Он придвинул одну из двух тарелок, где порция была больше, а я плюхнулась на подушки, сложив ноги кренделем, и недолго думая принялась отламывать кусочки от ровных медальонов прямо пальцами, коль скоро никаких палочек не наблюдалось. На вкус еда непривычно отдавала картофелем, но сквозь мягкое нутро прослеживалось что-то терпкое, ароматное, словно сидишь у костра под навесом посреди соснового леса, а кругом бушует летний ливень — тёплый и чистый. — А правда, что в Мондштадте делают вино из одуванчиков? — Да, — Тома в ответ с энтузиазмом кивнул. — Господин по имени Дилюк владеет крупнейшей винокурней во всём Мондштадте и проще сказать какое вино там не делают. — И какое оно на вкус? — Я не знаю. Он пожал плечами, а я только удивлённо вскинула брови, даже на мгновение перестав запихивать оладушки за обе щёки. — Не знаешь? Какой из тебя мондштатец, если ты не перепробовал всё возможное вино? — Я не в ладах с алкоголем, — смущённо потирая затылок, отозвался он. — Оу, — сочувствующе протянула я, а потом, ради поднятия духа бросила оптимистично: — Когда-нибудь я поеду в Мондштадт, попробую одуванчиковое вино и обязательно расскажу тебе. Может, даже пришлю открытку по этому случаю! «Если не протянешь ноги раньше». Он заулыбался, но я видела, что разговоры о родных покинутых землях навевают тоску, словно гонишься за чем-то, что ускользает в тумане. И ты понимаешь, как бы быстро не бежал — этого всегда будет недостаточно. Успокаиваешь себя, что ещё успеешь догнать, схватить, но протягиваешь руку и она проваливается в пустоту. — Не думал взять отпуск и проведать родину? Само слово «отпуск» вызывало чуть ли не истеричный смешок: полагаю в этом доме это что-то вроде ругательства. — Боюсь, это невозможно. «Добродетельные господа аристократы опять позаботились только о себе. Они же не отпустят его просто так, верно? И это при том, что у них целый штат прислуги». — Не пойми неправильно, я не могу просто отставить клан Камисато, — продолжал Тома с удивительно серьёзным лицом. — Они оба не жалеют себя: миледи тратит всё своё время и силы на помощь и поддержку людей Инадзумы, а милорду приходится бороться с жадными до власти и беспринципными чиновниками и защищать клан. А сейчас время для отпуска особенно неподходящее. Даже несмотря на лёгкий оттенок печали от осознания несбыточности своих планов, он всё равно звучал с непоколебимой твёрдостью и более того, с удивительным уловимым звоном в голосе. Что-то такое было — всегда безусловное, будто непреложный закон природы. Наверное, так звучит преданность. — Время всегда неподходящее, — я помолчала, поглядев сквозь окно на то, как лунный свет серебрит белые камелии на кустах в саду. — Раньше я думала, что ещё пара крупных дел и смогу отправиться в Фонтейн. Эврар рассказывал, что они там изобрели двигающиеся картинки со звуком, и музыкой, и голосами. Представь, это, как театр и фотография в одном! Он сказал, это называется «кинематограф» и обещал показать мне. «Преданный кому-то рано или поздно будет предан кем-то». — Ты скучаешь по нему? Такой простой вопрос, но я почувствовала, будто мне переломили позвоночник о колено. Аппетит пропал, и я сконфуженно отложила недоеденные оладушки. — Немного. То есть… у меня никого кроме него нет и… Ты не подумай, Эврар вовсе не плохой человек! — почему-то начала выкручиваться я вместо нормального ответа. — Я уверена, он совсем не хотел, чтобы всё так вышло. — Тогда почему он с тобой так обошёлся? «Чтоб я знала!». Я умолкла, не зная, как ответить на открытый любопытный взгляд Томы, который, скорее всего, не имел ничего плохого в виду. Дело было не в том, что он лез под кожу, совсем нет. Просто я не могла объяснить это даже самой себе. Он встал, собрал тарелки. — Знаешь, когда я первый раз ступил на землю Инадзумы, я был никем — юнцом без имени, поддержки, связей и понимания, как тут всё устроено, — начал негромко и как-то даже умиротворённо, словно всё прошлое виделось ему разбитым на цветные красочные фрагменты, как в мондштатских витражах. — Но милорд Аято не отвернулся от меня, хотя дела у клана тогда шли совсем не так гладко. Когда я иду по улице или по просьбе навещаю кого-нибудь из благородных домов, я вижу, что они до сих пор смотрят на меня, как на безродного чужака, но никто из них не смеет высказать этого вслух. Сжав губы, я наблюдала, как он раскладывает по полочкам эту свою преданность так, что она даже перестала выглядеть абсурдом, стала даже какой-то простой и прозаичной, как утро понедельника. — А потом, во время охоты за Глазами Бога, миледи рисковала собой и укрывала меня от комиссии Тэнрё. Можешь себе представить, какой удар для репутации мог бы быть? Я недоумевающе моргнула. Учитывая, как сильно они трясутся над своим престижем, с чего бы им заниматься укрывательством и противодействовать воле сёгуна — пусть даже всё это противодействие заключено в простом сочувствии. Они защищали его и других ценой собственного имени? У меня два этих факта не связывались, но Тома говорил абсолютно искренне и его простодушие в таком щепетильном вопросе не могло не подкупать. — Но если мы бросаем тех, кто на нашей стороне — тогда чего мы сами вообще стоим? «Ну, если Эврар продолжит в том же духе — он будет стоить очень дорого. Как думаешь, сколько нам выдаст за его голову тот бедолага Хякубэй, слоняющийся во дворе?». Мне стало не по себе. Тома ушёл на кухню, забрав посуду, а я осталась сидеть с черной тучей, собирающейся над головой, пытаясь найти ответ на его вопрос о причинах. Куча предположений, гниющие внутри, как прелые листья по осени — и каждое выставляло Эврара если не в лучшем свете, то хотя бы в приемлемом. Я инстинктивно потянулась и достала из кармана осколок чайника, который механически прихватила с собой из окия. «Тебе кажется, дело в том, что он заменил тебе отца? Нет, дорогуша. Он заменил тебе — тебя, вот и всё». Словно без Эврара я ничего не стоила. Он был всем, и если он действительно злобный предатель, то как мне вообще дальше жить? Но сил ответить уже не нашлось. Я откинулась назад на татами, глядя как переливается в руках золотой шов, думая сразу обо всём и ни о чём разом, и совсем не запомнила, как провалилась в сон.

🌸

Лицо сестры выглядело посеревшим. Должно быть, дело было в освещении, но звать слуг, чтобы зажечь больше светильников, он не стал. Аяка ещё долго ворочалась, утверждая сонным голосом, что всё в полном порядке, но блуждающий расфокусированный взгляд выдавал усталость. — Там… на столе… — она зевнула, пытаясь держать глаза открытыми. — Госпожа Тисато передала два приглашения и выразила надежду увидеть нас на свадьбе. Обоих. Милое замечание. Аяка прекрасно понимала, что ни времени, ни желания посещать увеселительные мероприятия у её брата нет. Он обходился минимумом: церемония обязательна — нужно выказать почтение и, в конце концов, действительно искренне порадоваться за новый союз. Так же как и обязательно торжество после, но не ради репутации или веселья. Просто потому что там, где льётся сакэ и царит праздничная атмосфера, люди становятся податливыми и очень болтливыми. — А ещё она… она говорила, что господин Кудзё Камадзи последнее время особенно встревожен. — Это вполне ожидаемо. — Нет, он скорее словно… напуган. Однажды он неосторожно обронил, что-то про рок, преследующий клан и про то, что связь с Кудзё неизбежно подвергнет Тисато опасности. Он доверяет твоему совету, и госпожа Хийраги просила, если ты сочтёшь это возможным, поговорить с ним. Может, удастся выяснить, что случилось. Обеспокоенность Аяки благополучием будущей семьи была трогательна, но она слишком походила на мать: её прежде всего заботило счастье людей, и лишь угроза ему в первую очередь была причиной волнений сестры. Но Аято услышал в этих словах совсем иное. Господин Маццура, если Кейрин не соврала, мог встречаться с преступником вроде этого Эврара только для одной цели — информация. И если это так, то его уход из комиссии вполне может быть понят: так он действовал от своего имени. Если… когда это всё вскроется, Хийраги и Кандзё нельзя будет обвинить в сообщничестве. Наказание падёт лишь на него. Остаётся только вопрос: что такого этот старик Маццура мог рассказать вору, охотящемуся за фуэки-рюко? И это ли заставило нынешнего комиссара Тэнрё так нервничать? Так стойко сопротивлявшаяся слабости Аяка уже заснула, когда он взглянул на неё снова. Ресницы еле дрожали и она дышала сбито, ворочаясь во сне. Он встал, подоткнул одеяло и, поцеловав сестру в висок, тихо вышел. Внизу в одной из комнат уже ждал Тома с повязками и мазями. В стороне покоился многострадальный сброшенный пиджак. — Как миледи себя чувствует? Развязав повязку и осмотрев рану, он с удивлением заключил, что всё почти зажило, хотя ещё иногда отдавало в бок режущей болью, а потому Аято старался не делать резких движений. — Не волнуйся, моя сестра сильная. И упрямая. И впервые это не ощутилось, как абсолютный комплимент. Он вовсе не сомневался в способностях Аяки, доверяя ей всецело покровительство людям Инадзумы, но, в конце концов, она была ещё юна и всем сердцем желала облегчить участь всем вокруг, самому Аято в первую очередь. Иногда даже слишком сильно. Его главная забота — охранять сестру от того, что может ей навредить, но как спасёшь её от самой себя? — Ты выяснил что-то? — спросил он, когда Тома закончил перебинтовывать рану свежими повязками. — Да. Девушка, о которой вы хотели знать, родом с Ясиори. На Рито многие знают её семью, потому что её отец когда-то держал там лавку с посудой кинцуги. Однако она пропала из дома в детстве и после о ней ничего не известно. Так же, как и в записях бывшего главы ничего не было. Он нередко упоминал имя — Хигучи, были и официальные записи о каком-то преступлении. А ещё между страниц покоились комиссионные обращения к комиссару Ясиро, написанные женской рукой на выцветшей бумаге и скреплённые инканом — цветы сакуры и два иероглифа имён. — Полагаю, потому что мой отец хотел скрыть её существование и служение комиссии Ясиро. А вот зачем — это уже другой вопрос. Тома недоумевающе нахмурился, задумчиво потирая подбородок. Они оба умолкли на какое-то время. В том немногом, что ему удалось увидеть в комнате Сандаю Сабуро, пока девчонка отвлекала его внимание самым… оригинальным способом из возможных, Аято видел упоминания искусства Сандзю и горна Микагэ. Это сходилось между собой — известно, что последним, кто использовал горн для особенной цели был кузнец из рода Сандзю почти полтысячелетия назад. В записях бывшего главы же упоминался наследник — Сандзю Кунами. Он был другом отцу. И он был его потерей в череде прочих в те тяжёлые дни. Фатуи что-то знают о кузнечном искусстве Сандзю, о друге отца Сандзю Кунами и о горне Микагэ. И, памятуя о том, что они уже сделали с Инадзумой, можно предположить, что они собираются использовать эти сведения для удара. Заговор расползался прямо на глазах, и чем быстрее Аято собирал его кусочки, тем быстрее и обширнее становилась сеть. Одевшись, он вышел в большой зал. Почти все светильники догорели — время давно перевалило далеко за полночь. Прямо на татами спала Кейрин. Узоры на открытой руке бледно-бледно поблёскивали в полумраке. Он бросил быстрый взгляд и заметил, что в пальцах у неё что-то переливается. Подошёл ближе, наклонился и без труда вытащил вещь из расслабленных пальцев. Осколок. Такие же украшали собой пол в окия. Крупный белый кусок фарфора, пересечённый золотым швом, с отпечатанным инканом мастера. Ровно такой же, как на листах официальных обращений, только иероглиф имени другой. — Ты сказал, отец Хигучи владел лавкой кинцуги?.. Тома глянул через его плечо, разглядывая осколок. И судя по лицу, он узнал работу. Девчонка вздохнула и подтянула колени к груди. Ровное, не омрачённое ничем лицо. Шея, перевязанная симэнавой, такая же тонкая и хрупкая, как этот фарфор. Можно беречь, а можно сломать одной рукой. Эфемерность одинокого цветка — нежные лепестки могут ласкать взгляд, а могут обернуться смертоносной попрыгнуньей. — Думаете, она врёт нам? — Не исключено. Аято лучше всех прочих знал, как обманчива невинная наружность. Он видел такое каждый день в зеркале. — Как узнать? Он безобидно улыбнулся. — Спросить, конечно же. Там, где прячется мононоке, могут оказаться и другие секреты и вопрос в том, знает ли она их все. Если канареечное оперение призвано лишь скрывать острые когти и стальной клюв — то стоит узнать об этом как можно раньше, до того, как их пустят в ход. А если же она сама не знает, что под этим оперением… что ж, тем лучше. Пусть узнает от него: тогда, когда он пожелает и так, как он сочтёт нужным. — Кстати, Тома, — когда он уже собирался уходить, бросил Аято. — Для будущей свадьбы нам нужен подарок. Думаю, уникальный набор для чайной церемонии подойдёт. Обычно подарками тоже занималась сестра, но Тома всё равно сразу же кивнул и удалился. Он понимал подобную недосказанность с полуслова, а там, где не понимал — не задавал лишних вопросов, полагаясь на уверенность лорда, что и делало его идеальным слугой и одним из самых доверенных людей. Когда двери закрылись, Аято постоял ещё немного в пустоте, прислушиваясь к звукам родного дома. Было тихо. Потом сквозь пласт этой тишины он стал слышать дыхание. Кейрин свернулась в клубок. К утру становилось прохладнее, и он вернулся в комнату, забрал пиджак и накрыл голые плечи. Девчонка заёрзала, спрятала кончик носа в воротнике и больше не шевелилась. Аято развернулся и пошёл наверх, на каждой ступеньке обдумывая по одной мысли. Шаг. Больше всего Её Превосходительство волновала вечность. А вечность невозможна без гармонии. Для этого и была создана Трикомиссия — поддерживать баланс. Шаг. И, вопреки распространённому мнению масс, вовсе не посредством разделения обязанностей. Шаг. Комиссии, словно лианы в лесах Сумеру, сплетались между собой грязными секретами, компромиссами, уступками и круговой порукой на крови. Шаг. Они знали изнанку соперников, слабые места и замалчиваемые поступки. Ворочающиеся в паутине, которую сами себе сплели, кланы держали друг друга в узде. Шаг. Если бы оборвалась хоть одна нить хоть одного из них — они бы все полетели в бездну. И его забота следить за тем, чтобы этого не произошло. Шаг. Следить за двумя остальными комиссиями, чтобы они не перегрызли друг другу глотки, но и чтобы не объединились против него. Шаг. А самое главное — следить за комиссией Ясиро. Не дать им загнать себя в угол, напороться на капкан, ловушку, петлю; быть умным, изворотливым, не дать подсечь себя; не размякнуть, но и не поднимать голову слишком высоко; не говорить слишком много, не говорить мало, не дышать, не дрожать, не моргать. Шаг, шаг, шаг. Потому что цена ошибки — смерть всего, что ему дорого. За окном темнело небо. Синий цвет одеяла на кровати отца в предсмертный день. Серые небеса в развернувшемся шторме. И белый цвет снега, что всё падал и падал в тот день много лет назад.