Сезон сакуры

Первым делом с утра я наткнулась на подарочные коробки. Сложенные в углу зала, небрежно раскрытые, будто кто-то проводил ревизию и отбирал, что положить в них, а что не стоит. Вокруг коробок на татами и внутри некоторых из них покоилась посуда. Я уставилась на переливающиеся в блеклом свете раннего утра золотые швы. Сунула руку в карман, но осколка не обнаружила. Нигде в комнате его тоже не было. Заботливые слуги наверняка забрали и выкинули, чтобы никто не поранился. Зал пустовал, и спросить, откуда взялась вся эта посуда из мастерской кинцуги, было не у кого. Я осторожно взяла чашку из набора для чайной церемонии и, перевернув её, обнаружила такой же инкан, как и на чайнике, что разлетелся о голову Сабуро. От воспоминаний об окия комната словно заходила ходуном. Как если бы вчерашний день уплывал от меня, удаляясь в тумане среди нефритовых волн. Меня начало укачивать. Я обулась и вышла наружу. С улицы доносился стук, но голоса никто не подавал. Шум шёл из сада у дома: два мелькающих силуэта поодаль от террасы. Оба с подвязанными тасуки рукавами и в обычных хакама — словом, никоим образом не выдавали себя ни как наследников богатого рода, ни как людей на перепутье меняющихся времён и открытых границ. У юной леди наряд был светло-серым, из более лёгкой ткани. У комиссара же тёмно-синим и ткань казалась грубее. У обоих в руках данси боккэн, что я поначалу нашла странным. Но чем дольше смотрела издалека на поединок, тем больше замечала: силу (дерево издавало почти протяжные звуки и, казалось, ещё удар и треснет пополам), размах, напряжённые плечи. Барышня будто боялась дать слабину хоть на секунду, как если бы это сразу расценили бы как жалость к себе. Собранный на затылке серебряный хвост взметнулся в воздухе, когда она увернулась от прямого попадания. Ни в чём не уступая брату, двигалась резко, изворотливо, но постепенно удары становились всё более рубящими. Если до этого он давал ей отпор, то теперь лишь защищался, не давая ударить себя, отступал назад, сосредоточенно глядя на её раскрасневшееся лицо. — Аяка, — удар. Свист в воздухе. Удар. — Аяка! Боккэн прошёл в считанных сантиметрах. Я невольно резко вздохнула. Ещё бы немного, она бы съездила ему по лицу. Но вместо этого меч рассёк воздух со свистом, пролетел через куст камелий и срезал цветок. Он даже не качнулся, только бесшумно упал на песок. Как нужно было ударить, чтобы деревянным лезвием отсечь бутон так ровно — мне не ведомо. Юная леди вздохнула, будто только сейчас придя в себя, и словно ещё больше покраснела. — Это не драка на выживание. Это танец. В полтона, строго, но ровно и без эмоций проговорил комиссар, опустив боккэн. Она только склонила голову и сквозь тяжёлое дыхание до меня донеслось: — Да, я знаю. Прости, Аято. — Отдохни сегодня, — спокойно заключил он, положив руку на хрупкое девичье плечико. — Ты устала. — Нет, — тут же отрезала младшая Камисато. — Не больше, чем ты. Он склонился к её лицу и что-то прошептал, что мне было не расслышать. Лицо у юной леди было смиренное и какое-то посеревшее. «Ну, конечно, им-то не ведомо «выживание». Для них это всё — досуг и способ поддерживать себя в форме», — пробубнила О-Кику, сразу же оскалившись на слова комиссара. В первое мгновение я поддалась, почти закипела презрением. А потом вдруг подумала: мне вовсе не обязательно соглашаться с ней. «Ой, ой, ой, что это? Я что, слышу сочувствие?» — зашипел голос внутри. Сочувствие не исключает очевидного. Я видела следы этого выживания — они не бросаются в глаза, потому что это шрамы на изнанке рассудка. Абсолютно всё, что мне довелось увидеть своими глазами за этот короткий срок, даже юная леди Камисато, нещадно размахивающая мечом прямо здесь, в красивом саду, не дающая себе поблажки, хотя тренировка очевидно давалась ей с трудом — всё это памятник годам выживания. «И как, по-твоему, это выживание сделало их милосерднее и милее? Может спросить у Сандаю Сабуро и его людей? Если у них остались языки». Он назвал это танцем вовсе не из снобистского желания развлечься. А потому что танец отточен, каждая мышца, каждый шаг, каждое движение. Танец — это контроль. «Ага, и прямо сейчас — благодаря твоей мягкотелости и малодушию — он контролирует даже самую маленькую косточку в твоём бренном теле. Так что пока ты размякаешь тут, как мочёная капуста, этот павлин уже думает, как бы избавиться от тебя как только ты перестанешь быть полезной. Или это случится ещё раньше — когда он перестанет находить твою глупость слегка забавной». — Доверие вовсе не значит глупость, — я отвернулась, проговорила тихо, потому что нужно было произнести это вслух. — Эврар был добр ко мне столько лет, и я знаю, что глубоко внутри он не желает мне зла. Почему ты такая жестокая, О-Кику? «Я такая, какой рождена, и не могу быть другой. И вообще-то я забочусь о тебе, смертная». — Конечно! Ведь если со мной что-то станет, тебе придётся напрячься и найти другого ёримаси. «Не только поэтому. А ты не ценишь мои усилия, постоянно выставляя нас слабыми и жалкими. Волочишься за теми, кто пользуется тобой, покупаешься на подачки и слащавые улыбки. Думаешь, та майко, Хару, милая и невинная девочка? Нет. Думаешь, их мондштадский управляющий кормит тебя по доброте душевной? Нет. Думаешь, комиссар видит в тебе больше, чем просто воровку и средство достижения цели? Нет. Думаешь, Эврара хоть немного заботит, что с тобой станет? Нет». — Я не верю тебе, — а потом повторила, будто не зная, кого на самом деле хочу убедить: — Не верю. «Это твоё право. Но рано или поздно, они покажут своё настоящее лицо. И если это зайдёт слишком далеко, я возьму всё в свои руки». Я вздрогнула, ведь несмотря на общий ровный тон, это звучало угрожающе. — А ты так можешь? «Я могу всё, что можешь ты, и даже больше, потому что у меня хватит духу на то, что ты никогда не сделаешь». — С кем вы разговариваете? — неожиданный голос сбил меня с толку. Тут же обернувшись, я уставилась на комиссара. Его сестра быстрым шагом пересекла сад и скрылась за дверью в дом. — Ни с кем, — тут же бросила я и, чтобы хоть как-то перевести тему, спросила невпопад: — Как ваша рана? Я подумала, они оба странные. Одна до изнеможения носится с личными приглашениями, второй относится к ножевым ранениям, как к царапине. И оба после всего дерутся на палках, будто ничего не случилось. Раздражающе халатное отношение. — Уже лучше, не беспокойтесь, — с любезной улыбкой отозвался комиссар, убирая бокээн в чехол. — Вы хотели что-то спросить? — Эм… там, в зале стоит кое-что… — Вы про набор посуды и вазы? Это подарок госпоже Хийраги и господину Кудзё на свадьбу. — Да, но откуда это у вас? Такую посуду не делают уже много лет. — С чего вы взяли? Комиссар сделал удивлённое лицо, будто его правда поразила эта новость. Пожал плечами чуть ли не небрежно. Он издевается надо мной? Очевидно же, что он в курсе. — С того, что мастер давно мёртв, — проскрипела я. — Это был мой отец. Думаете, я не узнаю его инкан? Цветы сакуры, иероглиф родового имени и иероглиф имени собственного. Однажды в пылу ссоры отец угрожал выжечь это калёным железом мне на лбу. Сказано ли это было в сердцах или он правда собирался осуществить задуманное — я не стала ждать, чтобы выяснить. Налёт театрального непонимания медленно сошёл, и комиссар стал очень серьёзным, но я не поняла, что именно в моих словах его так насторожило. — Кинцуги изготавливал только он. Мастерская была на Ясиори, а лавку он держал на Рито. Собирал везде битое барахло, потом клеил его по древней технологии с помощью золотого песка и продавал втридорога любителям претенциозности вроде вас. — У него были подмастерья? — В том то и дело, что не было. Секрет передавался только детям. Казалось бы, мы и так работали с кусками, но когда я роняла что-то или склеивала криво, он раздражался. А я в свою очередь раздражалась от того, что он твердит про красоту в уродстве, будто слепец, не способный увидеть очевидного. Я не находила прекрасными изломанные, уничтоженные и выброшенные вещи и меня злило, как он превозносил их, словно произведение искусства, отказываясь признавать, что это лишь мусор. — Так вы владеете кинцуги? Комиссар усмехнулся, но я не отразила этого движения. Посмотрела на носки обуви и отрицательно помотала головой. — Я сбежала из дома, когда была ребёнком. Он помрачнел и спросил спокойно: — Что стало после? — Не знаю, — я пнула маленький камушек, тот отскочил и плюхнулся в пруд, рождая круги на воде. — Он всё время твердил, что в золотом шве скрыто тоскливое очарование вещей и в каждом изломе продолжается жизнь. Но его это не спасло. Потому что даже будучи золотыми, швы всё равно торчат, напоминая о несовершенстве. Это прекрасно, как каприз, но не как часть жизни и напоминает попытку обмануть себя. В насилии нет ничего красивого. Комиссар же склонился и поднял срезанный цветок. Куст у основания будто начинал подсыхать, хоть сам раскрытый бутон оставался живым. Может, не срежь юная леди его сейчас, на завтра он бы завял и умер вместе с остальной камелией. — Ваш отец был по-своему мудрым человеком, Кейрин. И в его словах был смысл, вы так не думаете? Я нахмурилась, а комиссар с этими словами протянул мне срезанный ровно наискось цветок. Ровные, идентичные друг другу белоснежные лепестки смыкались по кругу, отчего весь бутон словно ощетинивался сотней маленьких клинков. Такой нежный, он всё равно погибнет совсем скоро. — Печальное очарование вещей в том, что они напоминают о быстротечности жизни и потому её красоте. Словно вся суть жалкой человеческой жизни в том, чтобы знать, что она закончится. Но упустить её вот так, быстро и бессмысленно, без какой-либо цели, как случайно срезать цветок и смотреть, как он завянет у тебя в руках? Я невольно коснулась шрама под поясом. — Господин! — человек в шляпе опять взялся из ниоткуда. Клянусь, его не было на террасе ещё секунду назад. Он бросил быстрый взгляд на меня, потом снова на комиссара. Тот еле заметно кивнул, мол, можешь говорить, и ниндзя произнёс: — Мы выяснили, что интересующий вас человек отбыл с Наруками и направился на Ватацуми. На меня будто вылили ведро ледяной воды. — Эврар? Он отплыл на Ватацуми? — Вы знаете, зачем? — Нет. Но если он собрался туда, если только одно место, куда он может направляться. «О-о, этому снобу там понравится», — похихикала О-Кику. Куча старых развалин прямо под прекрасной Сангономией. Изнанка нормального мира. Жулики, воры, игроки, беглые преступники, контрабандисты, дезертиры и прочие неугодные, всё равно что демоны для законопослушного общества — все, все в одном месте, куда не достают законы Наруками Огосё и копья солдат сёгуната. Словом, вместилище потустороннего. — Хикки Яко. — Вы, должно быть, шутите, — беспристрастно отозвался комиссар. — Это место. Я могу показать. Если Эврар там — я должна его увидеть. Должна поговорить с ним. Посмотреть ему в глаза. «Как будто надеешься увидеть там что-то новое». — Тогда встретимся на причале Рито. Я кивнула и добавила: — Только не одевайтесь, будто собираетесь на званый ужин в Тэнсюкаку. Наденьте что-нибудь неприметное, ладно? «Может, удастся улизнуть втихаря. Или даже стравить комиссара с кем-то из местного контингента». Я проследила, как он направляется к дверям. Уже почти развернулась, чтобы уйти, а потом вспомнила. В Хикки Яко можно наткнуться на кого угодно и — о, горе тебе! — если духи тебя узнают. — И ещё, комиссар! — он обернулся через плечо. — Курохигэ или Тюдзё?

🌸

Моя маска была готова давным-давно, потому что когда-то, в день первого посещения Хикки Яко, мне её подарил Эврар. «Надеешься, он тебя узнает и прибежит, раскрыв объятья?» — поинтересовалась О-Кику. Я поглядела на лицо Хання в одной руке. Оно выглядело несчастным, сведённые брови выдавали истерику. Но стоило лишь немного повернуть маску под другим углом и плач превращался в разъярённый рёв, а скорбное выражение искажалось гневом. И нельзя было угадать, что пришло первее — злоба или слёзы. Во второй руке я крутила лукавую лисью морду. На Рито было непривычно оживлённо, что ощущалось, как смех посреди кладбища. Международная ярмарка принесла запахи, и цвета, и костюмы, и самых разных людей. Ветер трепал красочные паруса кораблей, занимающих всю пристань и отовсюду доносились разные голоса. Я повесила маски на пояс и пошла бродить вдоль цветастых навесов киосков. Первым делом заглянула в ларьки с едой, даже купила пару онигири в дорогу. По соседству торговец из земель Кусанали настойчиво предлагал всем что-то очень пряное. Я было склонилась к прилавку, разглядывая треугольники из теста, как позади внезапно раздался голос: — Как занятно. От неожиданности я дёрнулась и чуть не навернулась. — Боги! Зачем так подкрадываться! Обернулась, яростно сверкая глазами, уставилась на комиссара. Он только виновато улыбнулся. — Прошу прощения, не хотел вас пугать. Мне показалось, вы нашли что-то интересное, — а потом, обращаясь уже к торговцу, спросил с любопытством: — Что это? — Традиционное блюдо Сумеру с овощной начинкой. Называется «самоса». И он с гордостью вытащил два треугольничка и всучил их мне прямо в руки. Я недоумевающе моргнула, а торговец тут же заверил, что это бесплатно — «в знак уважения к Инадзуме». Пока я неловко мялась на месте, комиссар только вежливо поблагодарил и двинулся дальше сквозь пестрый гобелен фигур и товаров. Я какое-то время шла молча, с неудовольствием разглядывая его костюм, но в конце концов, не сдержалась. — Знаете, когда я сказала надеть что-нибудь «неприметное», я надеялась на одежду вроде утренней. Всё из тёмной ткани вплоть до манжетов, пошив сложноватый, хотя костюм куда проще белого, но отличия всё равно вылезали тут и там: начиная от редких белых кумихимо, заканчивая выглядывавшим из-под верха танко вместо жилета. Подготовился, тоже мне. «Могу поспорить, у него есть «чистейший шёлк из Ли Юэ» всех возможных расцветок», — постно прокомментировала О-Кику. — Но вы ведь раздобыли маски, верно? Со вздохом я протянула ему ухмыляющуюся лисью морду, украдкой следя за реакцией. Но комиссар молча взял маску и не отпустил ни единого комментария. Я даже расстроилась немного. — Господин комиссар! — на границе лотков с едой и лотков с цветами, навстречу нам вылетела барышня. — Мисс Фусидзомэ, как идут дела? — он обратился к ней так, будто они были знакомы сотню лет. — Есть ли у вас какие-нибудь новые семена? — Да! — ещё больше просияла, чем прежде, как если бы ждала этого вопроса. — Я думаю, сменить цветы в ящиках ближе к осени на хризантемы, а ещё высадить гортензии. Я невольно огляделась и заметила кое-где цветочные клумбы. В какой-то момент они просто появились в городе и казались теперь неотделимой частью. Девушка едва задела меня взглядом, а потом замерла, уставившись на мою голову. В пучке на макушке у меня торчал утренний бутон. — Какая идеальная форма! Может, стоит посадить камелии, комиссар? Она не сводила взгляд с белого цветка в чёрных волосах, будто зачарованная. Я передёрнула плечами, и нервно отступила чуть назад. Комиссар едва глянул через плечо назад, но посмотрел почему-то не на камелию, а на меня. — Остановимся на гортензиях, мисс Фусидзомэ. «Как будто камон с камелией означает, что он присвоил себе этот вид», — пробубнил голос внутри. — «Или боится, что противники в делах политических не так поймут цветущие повсюду белые кусты?». — Пришлите образцы в комиссию, — напоследок бросил он, и девушка важно кивнув, удалилась. Я проводила взглядом её тёмное кимоно с мелким узором, затерявшееся в толпе среди жилетов Фонтейна, шервани Сумеру и кафтанов Снежной. — Так это вы приказали поставить клумбы по городу? — Аяка любит цветы, — комиссар кивнул. — К тому же, так мы поддерживаем местных флористов и делаем город приятным местом. Это выглядело ничего не значащей мелочью, но из мелочей всё и складывается. К тому же на деле такое требует невероятных усилий и вложений разного рода. «Жаль только, что все их усилия заканчиваются на границе Ханамидзаки», — тут же впрыснула немного яда О-Кику. Чтоб её заткнуть, я сунула в рот пирожок торговца Сумеру целиком. Он был небольшой, едва ли с мою ладонь размером, я даже успела разочароваться, что они делают их такими маленькими. А потом пришло ощущение. Он был острый. Слишком острый. Словно весь язык и нёбо обварились кипятком, всё жгло, горело, и, кажется, я забыла, как дышать на секунду. — Ужас! — я схватилась за рот, но когда зажимала его, жжение становилось ещё сильнее. — Ничего удивительного, что они бесплатные! Попыталась лихорадочно вздохнуть, надеясь, что морской сырой воздух успокоит языки пламени на моём языке, но с каждой секундой становилось только хуже. Комиссар с любопытством попробовал второй пирожок из пары, запивая его чем-то холодным и молочным из дурацкого стаканчика, и только пожал плечами. — Очень интересный вкус, хотя и слегка… специфический. — Интересный?! Я как будто пиро куб облизала! Ему странная находка явно понравилась, но даже не вкусом, а самим фактом своего существования и занятностью. Я же подумала, что сейчас либо разрыдаюсь, либо у меня остановится сердце. — Я вижу вам не повезло с острой едой, мисс! — очередной торговец словно взялся из воздуха, наверное, ждал момента. — Это не беда, ведь именно сегодня и именно для вас есть решение этой проблемы. Холодный сладкий молочный десерт! Замораживает даже пламя пиро куба! Несколько ящиков, обложенных толстыми кусками льда, располагались на тележке, а рядом высилась пирамидка из вафельных конусов. Я уставилась на него, прижав ладони ко рту и дыша, как бьющаяся в агонии рыбина. — Мороженное прямиком из Снежной! И всего за тысячу моры! «А они молодцы, хорошо сработались. Один продаёт еду, от которой всё полыхает, а второй — спасение от этого втридорога. Умно», — хмыкнула О-Кику. И похоже комиссар тоже это оценил: я услышала, как он почти беззвучно посмеялся и понадеялась, что не надо мной. Потом протянул торговцу небольшой мешочек, и отозвался заинтересованно: — Два, будьте добры. Я попеременно смотрела то на ушлого мороженщика, складывающего идеальные белые шарики в рожки, то на лицо комиссара — такое взволнованное, будто у мальчишки, замершего в нетерпении перед открытием подарка. Торговец с довольной улыбкой в пол-лица протянул обе руки и пожелал самого счастливого дня. Я, не сдерживаясь, тут же откусила настолько большой кусок, как смогла. В первую секунду полегчало. Жжение отступило, и боль успокоилась. А потом холод пронзил голову до последнего нерва, будто сотни мелких иголок воткнулись мне в виски и в лоб, и в затылок. Я сморщилась ещё сильнее прежнего и не сдержалась, чтобы не застонать. — Дайте угадаю, в этот раз крио куб? — издал короткий смешок комиссар. «У меня сейчас потроха застынут. А всё потому что кто-то суёт в рот что попало». Лёд на языке растаял. Всё свело, но через какое-то время отпустило. Я измученно выдохнула, немного придя в себя. В целом мороженое оказалось не таким уж и плохим. Когда лотки закончились, и мы, наконец-то, направились к причалу, я спросила: — А мы не должны были торопиться на Ватацуми? — Эта международная ярмарка — первая после отмены Сакоку и потому очень важна для Инадзумы, а дела такой важности требуют личного надзора. — Но за это отвечает комиссия Кандзё, нет? — Мы все — просто верные слуги Её Превосходительства, так почему бы не помочь госпоже Хийраги по-дружески, раз уж я всё равно здесь? Я хмыкнула. Очевидно же, что не будь в этом его личных интересов, он бы не стал тратить время — будь ярмарка хоть сто раз важной. — Так и скажите, что вам просто любопытно. — Разве это плохо? — Нет, только слегка… необычно. Для кого-то его положения это, может быть, единственный шанс увидеть что-то иное, выбраться из клетки, попробовать и посмотреть на жизнь, на которую у тебя нет шанса. И едва подумав об этом, я вдруг нашла тут ироничное сходство с собственным положением, которого не должно было быть. Замявшись, не заметила, что комиссар вдруг так резко остановился и развернулся, что я налетела на него. Замерла в ожидании какого-то поучения, но вместо этого он вдруг произнёс ровно: — Вы испачкались. И ни к чему не обязывающим лёгким жестом скользнул пальцем по перемазанной мороженым щеке, после чего развернулся и поднялся на борт. Я поплелась следом, мимоходом осознав, что на нём не было перчаток. И для человека с таким хладнокровным лицом руки у него были слишком тёплые.