Сезон сакуры

В поместье почему-то чуть более оживлённо, чем всегда. Голоса стали слышны ещё на подходе, играла какая-то незатейливая тихая мелодия, сопровождавшая беседу фоном. Будь во мне хоть немногим больше рассудочности, я бы приняла этот жар за хтонический ужас и никогда бы не решилась действовать так нагло и напористо. Но в тот момент ничего кроме огромного пульсирующего шара я в себе не находила. Только бесконечная злость без начала и конца, рождающаяся в нутре нутра и исходящая огнём, как пылающий цветок. В глубине зала послышалось чужое, не родное этим стенам: «Передайте комплименты вашим поварам. Ужин и вправду вышел на славу». Я влетела на террасу, где Миюки муштровала служанку. Заметив меня в саду, она напряглась. Уже позднее я вспомнила: сначала оттенок недовольства и суровой решительности — ещё глубже, чем всегда, залегший между морщин на лице Миюки. А потом внезапно недоумение и страх. Я не взглянула на неё. Она дёрнулась с места, когда я уже была у дверей. Попыталась схватить меня за руки. Я вывернулась, просочилась сквозь пальцы. В ту секунду Миюки и все прочие были просто куклами бунраку без лица. Чучела, набитые соломой. Все вспыхнут, если их любимый, живительный источник не соизволит оказать мне противодействие. Из-за ширмы у входа ещё доносились голоса. Я ворвалась в зал, чувствуя, как позади служанка хватает меня за окрававленное хаори, как скользит ткань между её пальцев, как она ахает, а потом застывает за моим плечом. В центре — стол. На нём — остатки ужина. Вокруг стола, стоя, уже почти уходя, несколько человек. Среди них я могла бы узнать только Кудзё Камадзи, но и его фигура не имела никакого веса. На мгновение не раздавалось ни звука. Гости неуверенно замялись, не зная, что предпринять. Тяжёлое дыхание Миюки за спиной било мне по вискам, она была сконфужена и смущена. И только один человек оставался невозмутим. Лиловые глаза едва проскользнули с моего лица к ногам и назад. «Он злится. Даже если не прямо сейчас, даже если не покажет этого. У тебя не было права так врываться», — я чувствовала, что О-Кику сидит, расправив плечи. Впервые за долгое время если не в зените силы, то уж точно весьма свободно. Не подбирает объедки моего гнева, но пирует, как на приёме не хуже этого. Миюки очнулась первой. Склонилась, бормоча: «Прошу прощения, молодой хозяин…», но он на неё даже не взглянул. «Правильно, пусть лучше смотрит на тебя. Надеюсь, ему нравится зрелище». — Мы вас оставим, — кто-то из гостей, безликий и бесформенный, откланялся первым. Какие-то неловкие сконфуженные прощания не разряжали обстановку, а только сгущали воздух. Я не двигалась, глядела исподлобья, намертво сжав кулаки, потому что если бы расслабилась хоть на секунду, то… — Всё в порядке, Миюки, — когда дверь за последним гостем закрылась, ровным голосом произнёс комиссар. — Идите, проводите наших гостей. Взгляд не двигался. Я ощущала каждую букву в его словах. Миюки поклонилась ниже обычного и вышла, пряча перепачканную ладонь в складках одежды. Дверь закрылась аккуратно, но мне показалось, хлопок был оглушительным. И только после, в вязкой тишине и безголосье, он наконец-то соизволил обратить должное внимание. Несколько шагов через зал. Кровь почти перестала идти, но хаори на спине, на рукаве у меня было перепачкано. Кровь стекала по руке и лопаткам и штаны покрылись багровой коркой. И всё же самой себе я казалась неуязвимой. — Что с вами? Где вы были? Слова вроде были на родном языке, но ни тон, ни смысл не доходили. Я слышала только шум в голове. А ещё постоянно повторяющееся, звенящее гонгом: «Как думаешь, пташка, насколько быстро наш общий друг сообразил?..». — Где ваша печать?! Словно я плюнула ему в лицо. Комиссар застыл, рука, едва поднятая для какого-то действия, замерла в воздухе. Он отстранился, но продолжал сохранять хладнокровие. — Вы плохо себя чувствуете? Я в ответ оскалилась, сжимая кулаки так, что ногти до боли впились в ладони. Эта поганая скользкая вежливость, изворотливость даже перед лицом неотвратимой правды. Знает ли он вообще, что такое правда? — По-моему, вы потеряли много крови и не отдаёте себе отчёта, в том что происходит, — окинув меня красноречивым взглядом добавил он. «Что старуха тогда сказала? «Хотите знать, каким был бывший комиссар, поглядите на молодого хозяина». Кто бы мог подумать, что это в самом деле не для красивого словца». — О, нет, теперь я прекрасно всё понимаю! И то, как ваш отец лгал всем; и то, что он сделал с Хигучи, — не успела сдержаться, не подумала прикусить язык, резанула по живому, потому что в глубине души, мне хотелось этого: — Двуличность у вас семейное, да?! Комиссар медленно помрачнел. Сияющие в маслянном свете глаза потускнели. И вся фигура будто стала терять плавность, пошла углами и трещинами, и даже голос ощерился осколками: — Следите за словами, Кейрин. Вы забываете, где находитесь и с кем разговариваете. Но я уже видела прежде такую перемену: когда один игрок там, внутри тёмной бездонной комнаты его головы заменял другого. Мне захотелось его ударить со всей силы, дать знать, что я не боюсь больше и он утратил всякую, даже незначительную власть надо мной. Ни уважения, ни очарования, ни банального страха. Чего бы мне бояться, коль скоро моё эфемерное существо — просто чья-то насмешка? — А что вы мне сделаете?! — не знаю зачем, но я сорвалась с места, приблизилась почти вплотную, задирая голову, чтобы видеть каждое движение, каждую тень на его гладком лице. — Убьёте, как Хигучи? Вы пальцем меня тронуть не посмеете, пока вам нужна печать! Сакуры цветут каждый год, умирая раз за разом, чтобы получить возможность вернуться вновь. Каждое разрушение, в бездонной боли и отмирании всего, что было красивого и дорогого — всё это даёт жизнь чему-то новому. Убить себя, выдрать голыми, костлявыми руками, через болевой шок право на новый сезон сакуры. Может оттого мне так смертельно хотелось разрушить всё. Все прежние недомолвки, условности, договорённости и правила игры между нами. Оно больше не работало. Но комиссар не понимал. Не видел, словно стоял перед высокой стеной имения, закрывающей прежний мир. Я отшагнула, чувствуя, что хрипну. — Ваш отец присвоил себе печать ценой жизни. И вы тоже врали всё это время, глядя мне в лицо. На мгновение — он не он, случайный луч света, застрявший между окон. Между легкосердечным мальчиком, с доверием в больших глазах и отточенным винтиком сложной машины с выжатым человеческим. Он смотрел на меня так долго, не моргая, тяжёлым беспристрастным взглядом, что я перестала ощущать течение времени. Потом отдалился и произнёс холодно и строго: — Будьте так добры, прекратите кричать, — так, что ты бы не посмел возразить. — И следуйте за мной. Мне было нечего терять. Мы прошли в комнату, за панелью у дальней стены оказалась дверь. Неприметная. За ней — узкая лестница вниз. Комиссар орудовал почти в темноте. Мрак рассеивался лишь светом Глаза Бога, но он и так знал, что делать. Мог бы справиться даже наощупь. Ещё одна небольшая дверь открылась. Коридор упёрся в сёзди, они съехали и под потолком зажглась лампа. Неяркая, круг света едва охватывал пьедестал в центре. Я уже видела такую комнату в комиссии Тэнрё. Сделав пару шагов от двери, замерла, глядя, как он проходит дальше. У противоположной стены высились вычищенные доспехи с камоном камелии на груди — несколько разных от самых старых, даже не пригодных к битве, громоздких до почти новых. Некоторые покрыты зарубками и следами битв, другие же — идеально новые, парадные. Нынешнего комиссара ни разу не видели в доспехах, если не считать содэ на плече. «Но ему ведь просто не нужны слои металла, чтобы защитить себя. Ложь вполне справляется». И в этом было вдруг что-то, кольнувшее меня. Моя кожа обернулась камнем, сталью, но ещё не полностью и я ещё могла почувствовать это. Где-то в глубине, где наматывалось на рёбра бешеное сердце. Лги, чтобы защитить. Защитить клан и его будущее. Дзицуин провернулась в замке. Крышка откинулась и яркий лиловый свет залил его лицо и костюм. Он оторвал глаза, посмотрел на меня. И тогда я сделала то, что должна была — ведь мне правда была известна. Я потянулась и скинула хаори, обнажая руки. Еле-еле заметное мерцание дрожало в завитках облаков, будто за ними было скрыто солнце пасмурного дня. Подделка. Иллюзия. Лги, чтобы защитить самого себя. У него в голове всё сошлось почти сразу. Он понял и почему я вела себя так, и все мои слова, и кровь на одежде. Он вообще был очень хорош в понимании. В первую секунду, лицо разгладилось и прояснилось, словно спутанный узор сложился, всё заняло свои места и приняло удобоваримый вид. А потом его будто помутило, как от болезни. И тут мне открылось — внезапно так чисто и просто, что можно было прочесть это впервые на его лице. «Да ладно… он не знал?..» — даже О-Кику, воспримчивее меня во много раз, кажется, ошарашенна. Если подозрения и имели место, он не смел задумываться о них всерьёз, ведь это значило бы поставить под сомнение авторитет бывшего комиссара. Он сказал всем, что печать комиссии Ясиро найдена и хранится в безопасности, и первым, самым верным последователем этой мысли был сам Камисато Аято. Ведь засомневаться в его словах и действиях это — и что хуже всего — не довериться собственному отцу. Я думала, он что-то скажет. Но вместо этого — всего секундная серебряная вспышка. Синее лезвие мелькнуло. Раздался свист. Пьедестал не покачнулся. Просто бесшумно разделился на две половины вместе со шкатулкой и распался в разные стороны, рассечённый точно по середине идеально ровной линией. Подделка фуэки-рюко рассыпалась, как никогда бы не смогла настоящая печать. И это поставило точку. Звук удара клинком ещё дребезжал в воздухе. Лезвие переливалось в пустоте, едва поблёскивая водной гладью. Вода точит камень. Вода режет скалы. Вода будто набралась мне в лёгкие и впервые я почувствовала себя, словно болтаюсь в ней, внезапно перестав ощущать дно под ногами. Теперь там только глубина. — Я велел вам больше не общаться с лордом Акахита, — он не поднял тона, но говорил с нажимом и голос казался низким и пугающим. — Разве вы мне не обещали?.. В цунами самое страшное не разлив и даже не обрушивающаяся волна. Самое страшное когда вода с усилием уходит назад, забирая с собой в океанскую пустоту всё без разбора. Унося тела, которые никогда больше не найдут. От напряжения у меня затряслись плечи. — А вы обещали рассказать мне правду. О печати. О Кимуре. Довести это до конца вместе. Я цедила слова сквозь зубы, самым злым голосом из возможных, не отрывая глаз от мрачной недвижимой фигуры. Тени сползали ему на плечи, укрывали белизну плащом. Переливались и плясали, когда он наконец сдвинулся с места, поднял голову и уставился на меня. Тело моё била дрожь, но я не опустила глаз. — Ваш друг стал виной смерти Хигучи — вот и вся правда, — шаг, ещё один. Словно все его слова сразу превращались в смертный приговор. Я дышала урывками, как будто воруя кислород в комнате, где всё, даже пустота, билась током. Пустой зазор между нами ровно на расстояние оружия даже не на вытянутой руке. Мне не было страшно, больно, грустно. Мне просто хотелось довести всё до конца. Я вообще уже слабо понимала, что делаю. Хигучи не должна была умереть. О-Кику не должна была родиться. Я не должна была быть здесь, Бездна вас раздери! — Или вы пытаетесь спихнуть вину на него! Я схлопнула расстояние, будто вызовом, хотя слова бились у меня под языком и я задыхалась, когда повышала голос до крика, произнося каждое из них. Комиссар был суров и страшен, но не кричал. Никогда. За всё время разговора. И наверное поэтому так безмерно меня бесил. Как будто я не заслуживаю даже приподнятой брови. Даже капли эмоций. Если злишься, значит тебя победили. А в этом победителей не было. Мы все проиграли в конце концов. — Что он вам наговорил? Я покраснела и выплюнула яростно, но как-то совсем по-детски: — Это не ваше дело! Крика не было. Не было ничего. Просто спустя краткую долю секунды я ударилась лопатками о стену позади. Шарахнулась. Вода схлопнулась над головой и я ушла на глубину. Всё, как прежде. Он — комиссар, десница Всемогущего сёгуна. Наследник древнего рода. Последний сын клана Камисато. Не мальчик из камелий и кипарисовых листов. Я — воровка. Тень от человека. Досадное недоразумение. Пособница преступника. Сосуд. Ножны для лезвия. Да хоть жаренный тофу. Он обрезает собой тусклый свет, и серебряная голова загораживает лампу. Я покрыта тенью, как липкой плёнкой. Он почти прижимает меня к стене, когда хлещет словами, выходящими чётко и порционно из глубины поднимающейся груди: — Отвечайте мне. То ли собачья команда. То ли приказ. Я не успела себя одёрнуть. Ладонь вскинулась. Секунда. Звонкий шлепок. В том месте, где мои пальцы соприкоснулись с его щекой, остался еле заметный красный след. Совсем не так сильно, как можно было бы подумать. Даже почти без замаха. Это не было желание О-Кику, но она несомненно получила удовольствие. Я замерла, не смея двинуться. Он едва коснулся щеки. Повернул голову, и я увидела как медленно темнеют у него глаза, будто вытягивая из обстановки вокруг весь жалкий свет. Но это была не злость, не недовольство. Скорее недоумение, непонимание, как себя вести и что делать. Он никогда не был в такой ситуации. Ну, или во всяком случае, уже очень давно. Мальчик из богатой семьи, аристократ, комиссар. Никто не смел поднимать на него руку. А если бы и попытался — то лишился бы её на месте. Комок липкого страха наконец сполз вниз по горлу и плюхнулся в желудок. Меня затошнило. В ужасе перед содеянным, я поймала этот короткий момент замешательства, дёрнулась и со всег ног бросилась прочь. Вверх по лестнице, перескакивая ступеньки, выше, в зал, а потом ещё выше — к комнатам на втором этаже. Чуть не сбила служанок с ног, услышала крик Миюки за спиной, но остановилась лишь вбежав в ванную. Захлопнула дверь, заблокировала вход замком и только после, попятившись, тяжело дыша, замерла. «Дура. Ты же сама загнала себя в ловушку». И правда. Но и за пределами поместья я едва ли нашла бы защиты. В коридоре раздавались голоса: скорее смущённые и рассеянные. Переговаривались девчонки-служанки. Потом раздался голос Миюки, разгоняющий всех заниматься своими делами. Шаги остановились под дверью. Постучали. Она — а это была Миюки, я чувствовала знакомый запах хвои, который она носила с собой — ничего не сказала. Я не ответила на стук, и фигура под дверью ушла. Пропала тень на полоске света. А потом всё поместье и вовсе затихло. Я глубоко вздохнула, упала коленями на пол. Рёбра сдавило, и я разрыдалась. Тихо, бессмысленно, чувствуя, как опухает от солёной воды лицо, оплакивая то, что вернуть нельзя. Что никогда не было моим. Так плачут дети над разбитыми коленями — как в последний раз. Только ощущение было, что разбито нечто покрупнее. «Технически, если взять то утро у заброшенного святилища за твой день рождения, то выходит, что… тебе и правда лет восемь…», — размыто протянула О-Кику, и я приняла это если не за утешение, то за оправдание.

🌸

Дверь точно была заперта, но когда она зашевелилась и съехала в сторону, я только повела плечами. «Это же его дом. Для него тут нет закрытых дверей», — последовало короткое пояснение. Не удивишься. И не удавишься. — Могу я войти? Комиссар застыл на пороге. Я сидела спиной к входу, на полу у офуро, полного грязно-багровой от крови воды. — Вы уже вошли. Раны успели покрыться мягкими корками крови, и чтобы не допустить очередного кровотечения, я отмывалась в холодной воде. Жидкость из той склянки, которую я уже однажды использовала на комиссаре, отлично затянула рану на плече. Но та была маленькой и боль почти не ощущалась. Приложить смесь к крестообразной отметке на лопатке я не рискнула, боясь, что не выдержу. Он стоял позади и я чувствовала, что он смотрит ровно мне на спину, наблюдая, как я пытаюсь дотянуться через плечо, чтобы смазать след. Мне не хотелось думать о том, что он видит в этих отметках, но факт моего близкого знакомства с Акахита Акирой уже вряд ли получится скрыть. — Позвольте помочь, — наконец произнёс он просто. Я только опустила руки на колени, отставив пузырёк с мазью. Она пахла сладко-фруктовым полднем весны и новым началом и отлично маскировала запах крови. Перчатки скользнули с рук на пол. Я не поворачивалась, но почувствовала, как пальцы коснулись спины. Дрогнула и отклонилась, как-то инстинктивно выворачиваясь. Механически сжала кулаки, будто готовая драться или бежать. Облака бледными пятнами лежали на моей руке, оканчиваясь как раз у отметины. — Простите меня. Мокрые кончики волос едва шевелились от чужого горячего дыхания на моей шее. Я не знала, за что конкретно он извинился, но казалось, будто за всё и разом. Испытала какое-то невыразимое желание вдруг обернуться и посмотреть ему в глаза. Но мазь попала на рану, сбила наваждение, я чуть передёрнула плечами и опустила голову, как барашек, которого вели на убой. «Не вздумай тоже извиняться. Это всё его вина». У меня не было уже никакого желания решать, кто виноват и я подумала внезапно: «О-Кику, будь добра, заткнись и больше не разговаривай со мной». А вслух произнесла: — Акахита советовал не возращаться. Просто сбежать. Может, так и стоило поступить, — голос сломался, я проглотила конец слова, переломив его о зубы. Помолчала и добавила: — Вы меня презираете? — Нет. Я не доставлю ему такого удовольствия. Он понимал его лучше меня. Лорд с золотыми змеями на воротнике в самом деле лишь забавлялся. Я принимала его постоянные попытки настроить меня против комиссара за перетягивание на свою сторону. Но Акахите не было до меня никакого дела. Он хотел стравить нас лишь затем, чтобы лишний раз уколоть комиссара Ясиро. И выходит, он выиграл в этой дурацкой маленькой игре. Пальцы чертили крест у меня на лопатке. Потом рука оторвалась и потянулась за повязкой. Я сидела неподвижно до этого момента, но теперь нужно было перевязать спину. Не особо задумываясь, отстранённо, словно это было не моё тело вовсе, я ослабила полотенце, повязанное выше груди. Оно спало до пояса. Я замерла, выжидая конца. — Вы не знали, что это, — я кивнула на узор. — Печать? — У меня была догадка, — спокойно, как-то даже меланхолично отозвались позади, словно мы говорили об упущенных возможностях. — Но мне бы в голову не пришло проверить её воочию, если бы не ваша выходка. Когда слои повязки ложились один на другой, ему приходилось наклоняться чуть вперёд и кисточки на одежде щекотали мне обнажённую спину и рёбра. — Почему? — Подобное… слишком редко и маловероятно. Оно казалось мне почти неосуществимым, а потому я предпочёл сосредоточиться на более реалистичных теориях о произошедшем. Вода в офуро была холодной. Ночь опустилась и забрала солнечный свет и тепло. Меня переодически потряхивало от холода. Так что щёки у меня не горели, наверное, от этого. А может, я просто не воспринимала себя человеком. — Или потому что вы так полагались на своего отца. Всё было кончено меньше, чем за минуту. Я натянула полотенце обратно, надеясь, что в комнате меня всё же ждёт чистая одежда, как уже бывало прежде. Но тогда к этому располагал статус гостя. Теперь же?.. — Мой отец был просто человеком. Он мог ошибиться, мог оступиться, мог соврать. Поймите меня правильно, я вовсе не превозношу его, хоть он и был тем, кем мне никогда не стать. Я наконец подняла глаза, когда комиссар встал и оказался передо мной. Я всё ещё сидела, подобрав ноги, когда, взглянув на него, отозвалась: — К лучшему если так. Он наклонился к моему лицу. — Вы знаете, я не верую в безграничное покровительство богов с таким же рвением, как моя сестра, поэтому не их именами, но именем клана Камисато, я клянусь вам, что мой отец никогда бы не совершил того, о чём вы думаете. — Откуда вам знать? — Примите это за сыновью предвзятость, но я знаю, что он не причинял вреда Хигучи, он никогда бы её не предал и никогда бы не пожертвовал её жизнью ради власти. — А ради своей семьи? — резко оборвала я. — Ради своего сына? Дочери? Жены? Секунда молчания — и всё же, она там была. Он выпрямился, застыл в полоборота. Потом отозвался решительно: — Нет. — Вы помедлили. — Кейрин. — Это не от того, что вы не знаете своего отца. Как раз наоборот — вы знаете его слишком хорошо. — Кейрин. — Вы сами поступили бы также, если бы пришлось. А может, даже поступали. — Кейрин!.. Меня опять затошнило и, кажется, улёгшееся пепелище снова занималось. Я повысила голос и резанула: — Вы бы убили меня, чтобы защитить тех, кто вам дорог! — Вы мне дороги! Кажется, так не задумывалось. В первое мгновение я ещё сидела, чувствуя, как сжимает всё внутри и странное, ужасающее в своей силе оцепенение находит на меня. Мы оба глядели друг на друга, словно виделись в первый раз в жизни. Я не узнавала его лица, прямых черт, линии бровей и изящной пряди лунного света, падающей на лицо. А потом до меня дошло. О-Кику не вмешалась, но я справилась с пониманием и без её подсказки. — Разумеется, — холодно согласилась, потому что ничего другого не оставалось. — Полагаю, я теперь что-то вроде собственности комиссии? Потому что фуэки-рюко принадлежит комиссару Ясиро. Она была дарована ему сёгуном и останется с ним до конца. Таковы порядки. Даже если он не знал, кто я такая и что значат эти узоры, кровь подсказала ему, как себя вести. Я цокнула языком и добавила бесцветно: — Надеюсь, вы довольны. — Я не… — Мне позволено пойти спать, комиссар? — спросила я, перебив. — Я устала. И не дожидаясь ответа я встала и вышла, намериваясь впасть в беспамятство и больше не видеть и не слышать ничего из этого лживого, изменчивого мира хотя бы ненадолго.