Сезон сакуры

Ночь. Тяжёлая, безлунная ночь. Перламутровое покрывало над горой Ёго мерцало во тьме, заворачиваясь лентой. Истории, что когда-либо были рассказаны и будут в будущем, складывались у кроны Священной сакуры в один свиток человеческой бренности. Когда-нибудь и твоя, мерцающим крошечным огоньком, будет там, говорила мать. Аято никогда не устраивала перспектива остаться лишь малым всплохом света в пустоте, но ей он, разумеется, об этом не рассказывал. Едва стемнело, как пошёл снег. Время совсем неподходящее. Стало совсем непривычно холодно для весны. Если так продолжится — посевы в деревнях погибнут и именно им в Ясиро придётся разбираться с этим. — Выяснили, как обстоят дела с подарками от фатуи? Один из людей комиссии снял шляпу прежде, чем склонить голову перед террасой. Сорвавшийся почти штормовой ветер трепал белоснежные рукава и гонял песок по двору. Аято даже не повернулся, смотря, как завиваются по спирали снежинки, что таяли едва коснувшись его перчаток. — Докладывают, что в море на отмели, к западу от Рито обнаружили крупный очаг отравления. Вся рыба в радиусе трёх ри вымерла. — Давно? — Мы думаем, сегодня. С момента исчезновения Такаси Кимуры со свадьбы прошёл день. Если его договор с фатуи включал распространение их экспериментов по островам и домам, то он чертовски ловко справился — в его-то положении. Что, в прочем, в очередной раз доказывало, как стремительно утекают его возможности сквозь пальцы. Значит, ранение действительно тяжёлое, потому что финальный акт с отравлением был лишь вопросом времени. Они действовали по нарастающей, и то, как скоро объявились, чтобы поставить точку, только выдавало планы. Внезапно едва ушедшая тошнота вернулась. Когда он поднялся после подвала, то спокойно перечитал записи отца в кабинете, что вдруг перестали быть расплывчатыми и стали до боли прозрачными. Девятая печать, Хигучи и снежный день на заре времён. Там, внизу, несколько часов назад, он запнулся. Трещина в безупречной маске раскроила голову и наружу полезло кровавое месиво из того, что Аято не мог себе так легко простить. Он, кто не дрожал даже перед лицом конца, внезапно сорвался от того, что было ему привычным, что составляло его существо. От лжи. — Распространите информацию о том, что произошло с моей сестрой и об испорченной свадьбе. Можете немного приукрасить, но не увлекайтесь. Сделайте так, чтобы всё выглядело естественно. — Думаете, это сработает, господин? Аято не мог сказать этого, но подумал на мгновение: «Я хочу, что он чувствовал, что ему не скрыться и понимал, что его свобода — моё решение, а не его собственная заслуга». Ему наскучило играться. Больше никакой лжи. — Люди любят слухи, особенно когда их кто-то утаивает. Так у Такаси Кимуры не будет шанса залечь на дно. Трикомиссия — просто большая машина, к тому же не всеми почитаемая. Но мою сестру и леди Хираги народ любит. Угроза им вызовет праведный гнев, и Такаси Кимуре негде будет искать помощи. С его ранами он вряд ли долго продержится. Он знал сотни видов лжи. Лжи во благо. Лжи для запугивания. Лжи для образа и для спокойствия. Он лгал старикам в Тэнсюкаку, лгал лордам и леди, лгал в Сюмацубан и в храме. Лгал сестре и Томе. Он не смог солгать только самому себе. Отец скрыл правду о потерянной печати ото всех. И Аято физически чувствовал, как мало сил для сопротивления у него остаётся, чтобы продолжать врать самому себе, что отец не мог поступить иначе; что он сделал это ради клана; что он никогда бы не принёс чужую жизнь в жертву. Он верил в это и лишь оттого позволил себе безжалостную, остроугольную искренность в маленькой комнате с запахом смерти. Смотря в пустые, покрасневшие глаза сверху вниз, он чувствовал себя беспомощным. Что он мог сказать, если сам факт его голоса и любые его слова могли только ударить лишь от того, кому они принадлежали? Он не мог бороться со своей кровью. Он был безоружен перед простодушной проницательностью Кейрин. Человек из комиссии скрылся в темноте, когда второй, из Сюмацубан обрёл форму, отлипая от стены. — Господин, новости с верхов. Они хотят иницировать совет в Тэнсюкаку. Официально — проблема с отравлением. Если Акахита не дурак, он воспользуется этим, чтобы выдвинуть обвинения против комиссии Ясиро. Версия, что он приподнёс Кейрин, разумеется, должна была в первую очередь оказать устрашающий эффект — такое же сообщение, какие передавал сам Аято: «Я знаю твои грязные секреты. Тебе не скрыться». Но должно быть что-то ещё. Что-то ускользающее. Они станут цепляться за прошлое — сокрытие печати, использование её в своих целях, может, даже запрещённые ритуалы притянет. Ровно, как и за настоящее — приплести связи с фатуи и отравление к тому, что уже произошло в Инадзуме. В перспективе — всё это измена. Отпустив ниндзя, Аято подумал, хватит ли у них глупости бросить ему вызов напрямую. Отстранение от поста комиссара, домашний арест, заключение под стражу… насколько далеко в своём властолюбии они готовы зайти?.. В любом случае он планировал наведаться к Кудзё Камадзи ранним утром. Аято толкнул дверь и вернулся в дом, уже успевший порядком остыть. Проблема может возникнуть только с генералом Онами — его уважают среди досинов и он куда более авторитетная фигура, чем молодой неопытный комиссар, к тому же сын презренного Кудзё Такаюки. Может, продавить Онами через комиссара Тэнрё? Слуги запечатали окна, успели даже согреть постели, как делали холодными инадзумскими зимами — он обнаружил, что простыни тёплые, поднявшись в спальню, чтобы переодеться во что-то простое. Вышел ненадолго обратно, заглянул к офуро. Было тихо, пусто и идеально прибранно. Ни звука не доносилось. Словно весь дом замер в предвкушении, как перед бурей, дожидаясь, как же всё разрешится. Если вдруг что-то пойдёт не так и обернётся худшим вариантом, ему следует распустить слуг, выдав им оплачиваемый отпуск пока это возможно. Ведь кризис комиссии может окончится тяжёлыми временами и для них. Думать о том, что всё вообще может зайти так далеко, совсем не хотелось, но Аято был обязан пусть даже в мыслях позаботиться заранее о тех, кто от него зависел. Однако сам образ пустого, покинутого дома отзывался в груди зудящим чувством. Он прошёл чуть дальше по коридору и постучал. Аяка стояла у окна. Ветер задувал снежинки на молочные волосы, и на мгновение какое-то странное оцепенение охватило Аято, будто призраки давно забытого и оставленного прошлого вернулись с ароматом сливы умэ. Аяка была слишком похожа на мать. Расслышав стук, она обернулась. — Брат, — она протянула ему ладошку, подзывая ближе. Он сжал пальцы. Они не были холодными. Глаз Бога переливался инистым, хрустальным светом в темноте. — Почему ты ещё не спишь? Прикрой окно, простынешь, — он толкнул створку и отвёл сестру от сквозняка. Она присела на край кровати, и Аято видел, как блестят в темноте её глаза. — Это правда? Обо всём сразу и ни о чём конкретном. Он не стал спрашивать, как она узнала — Аяка была ничуть не менее прозорлива, чем он, когда это было необходимо. Просто свой взор она предпочитала обращать на вещи куда более значимые по её мнению: людей, их судьбы и улыбки. — Правда. — Так вот, что спасло меня, — голос у Аяки едва подрагивал, но скорее от удивления и трепета перед возможностью таких чудес, как древний артефакт в говорящей оболочке. — Фуэки-рюко, то, на что она способна. Матушка рассказывала эту легенду много раз, но я думала, печати — это скорее метафора. — Сейчас важнее не то, что рассказывали родители, но то, что утаили. Лорд Акахита узнал об этом от Такаси Кимуры, я полагаю. Неизвестно, с кем ещё он поделился этой информацией. Если заявить о потери печати во всеуслышание в нынешних условиях это может ударить по комиссии. Как тогда сказал ему лорд Нанкай на свадьбе? «Ситуация сейчас шаткая и в таких обстоятельствах даже какая-нибудь неприглядная мелочь может оказать эффект стократно превосходящий её действительное значение». Акахита знает это и потому, скорее всего, выберет самый безыскуссный метод добиться своего — шантаж. Аяка помолчала, а потом внезапно очень серьёзно и рассудочно произнесла, будто бы давно обдумала эту мысль: — Зависит от того, как подать. Он поглядел на неё, такую маленькую и ровноскроенную и подумал, что в эту минуту она меньше всего походит на девочку, засыпавшую на его коленях и девочку, просившую сложить ей дракона-оригами. Должно быть, за всей вознёй в грязи и бесчестными играми он совсем не заметил, как она выросла. А Аяка тем временем продолжала: — Помнишь, ты сам учил меня: иногда лучшая защита, это нападение, а истории — страшное оружие. Леди Гудзи просила помощи с организацией театрального представления. У Аято в голове всплыл образ безликой жрицы, что подходила к нему на свадьбе. Он задумчиво потёр подбородок. Люди любят красивые легенды, пожалуй, ничуть не меньше, чем слухи. Им ли в комиссии Ясиро этого не знать. — Я поговорю с госпожой Яэ Мико, — уже слегка сонным голосом заключила сестра, забираясь в постель. — Спасибо, Аяка, — он склонился и поцеловал её в лоб. — Что бы я без тебя делал. Когда-то перед свадьбой он от сердца сказал Кудзё Камадзи: людям не нужна ваша защита, им нужно, чтоб на них не нападали. И пожалуй, это был его лучший совет за много лет. — Аято… — она перехватила его ладонь, зевая, уставшая, но очень уверенная в словах, вдруг спросила тише прежнего: — Фуэки-рюко, вечное в текущем… как бы ни менялся мир, есть в нём неизменные вещи… может, это?.. Она совсем зазевалась. Веки потяжелели, и опуская голову на подушку, выпустив его руку, она ещё хваталась за обрывки слов: — Может, это судьба?.. Только если представить, что судьба существует и имеет влияние в мире, который он сам выстроил своим трудом, то это, наверное, её лучшая шутка. Аято усмехнулся. Поправил одеяло, бросив насполедок: «Спи, Аяка. Доброй ночи», и вышел. Дверь еле слышно стукнула, потом всё затихло и в вымершем будто бы доме не осталось ни единого звука. Он остановился в коридоре, прислушиваясь. Нужно было отдать ещё одно, последнее на сегодня распоряжение Томе. Постель в комнате, должно быть, давно остыла. Аято чувствовал, что голова у него тяжёлее черепа Оробаси. В висках шумела кровь. Снаружи ветер стучал створками в рамах. И сквозь этот едва уловимый гул он вдруг расслышал ещё кое-что. Может, это судьба? Звук шёл из гостевой спальни. Он прислушался, какое-то время стоя у двери. Это были не всхлипы. Удары. Глухие, но чёткие. Так отзывается что-то мягкое, если ударить по нему кулаком. Аято едва сдвинул дверь в сторону. Луч тусклого света разрезал комнату на две половины, дорожкой указав на чужое тело на кровати. Она била по ней из бессильной злости, потому что кроме неё ничего больше не оставалось. Звук тут же прекратился. Дверь закрылась, комната утонула в чернилах ночи, что поглотили все детали, оставив лишь калиграфические очертания. Плавная линия спины, повёрнутой к входу, перетянутой повязкой. Он смотрел на неё непозволительно долго, прежде, чем решился подать голос: — Простите меня. — Я всё равно не сплю, — мгновенно донеслось с другого конца. Она прекрасно поняла, что он имел ввиду, просто притворялась. У неё всегда был такой отсранённый, нарочито безразличный голос в таких случаях. Аято давно это выяснил. — Вы злитесь. Я обещал вам защиту, но всё это время только подвергал опасности. — Вы удивительно наблюдательны, комиссар. — Пожалуйста, прекратите звать меня так. — Тогда избавьте меня от вашей жалости. — Это не жалость. На мгновение стало тихо и он подумал, как печальны те, чей удел — угасание. Будь то разговоры, люди или места. Дрожь невысказанного застывает в воздухе и ты не можешь пробиться сквозь неё. В тишине шаги отдавались чётко, хотя он шёл босиком, пересекая комнату, чтобы сесть на край кровати. — Я вас напугал. Она чуть подумала. Потом отозвалась просто: — Поэтому я вас ударила. Мы в расчёте. Аято стянул перчатки, отбросив их на пол и коснулся постели. Простыни на пустой стороне широкой кровати были ледяные, и причин тому могло быть много. В нескольких спальнях ещё оставались футоны, но в целом он давно заменил кровати в имении на мондштадтские образцы как раз для таких случаев. Она слышала копошение, но ничего не сделала. — Этот холод… это ведь из-за него, да? — и в голосе не слышалось нужды в ответе, вопрос был риторический. Может, Кейрин даже хотела, чтоб он опроверг её догадку, но прекрасно понимала, что это невозможно. На всей широте она выглядела, будто выброшенная на лёд рыба. И тогда Аято зачем-то развернулся и вытянулся на холодной половине кровати. Матрас прогнулся под его весом, она едва пошатнулась, но так и не повернулась. Секунды капали, превращаясь в минуты и десятки минут. Он заметил, что она напрягла плечи перед тем, как заговорить: — Я уже видела такую отметку, — молчание: те, чей удел угасать голосами в ночи. — Женщина с Сэйрай, из фатуи. Когда она погналась за мной, мы сцепились и я увидела, что у неё на спине такой же след. — Вы точно в этом уверены? — Аято вцепился в эту мысль, стоило едва кивнуть. — Если так, это может быть полезным для нас… — Почему? Потому что кое-кто очень любит кичиться своим аппетитом и рано или поздно это должно было воздаться ему. Это ведь нарочно. Аято тогда сказал ему: «Вы не сможете себе это позволить» и тем самым бросил вызов. И кто знал, что ценой его золотой гордости станет обнажённое тело со следами крови вдоль бёдер, синяками на запястьях, отметинами на коленях… Его вдруг ужасно помутило. Так сильно, что слова едва складывались и перемалывались сквозь зубы. — Это знак Акахиты Акиры и всем это известно. Так он отмечает каждую девушку, с которой… Кейрин вдруг резко вскинулась, как ужаленная. — Постойте, — едва вздохнула, будто украла кислород, начала было: — Вы же не подумали, что он… Мы… И тут же прикусила язык, будто слова тяжёлые и неповоротливые, такие гнусные, застревали в горле липким комком. Он подумал, не произноси. Аято совсем не хотел слышать. Ему хватило красноречивого вида там, внизу, в зале. Акахита мог казаться каким угодно слащавым, но он привык брать, что захочет, и липкие от крови хакама даже не стоили бы ему укола совести. — Ничего такого не было! — выпалила, чуть не задыхаясь от стыда. — Он не… Задержала дыхание. Опять. Словно вздохнуть рядом с ним теперь значило набрать полные лёгкие воды. В темноте не было видно, краснеет ли она, но краткое движение выдало: Кейрин опустила голову и зарылась лицом в подушку. Подтянула колени ближе, будто стремясь уменьшиться, свернуться в клубок. Аято ничего не ответил, но его дыхание в тишине комнаты всё равно звучало слишком громко для того, чтобы притвориться, будто это не было вздохом облегчения. — Шрам останется, — наконец, невпопад отозвалась Кейрин почти неслышно: ткань простыней поглотила слова. Вечное напоминание о слабости. Ненавистное клеймо презрения. Руки сомкнулись на животе, там же, где уже было другое такое же. Свои шрамы Аято почитал за знак опыта, каждый из них — это усвоенное поучение. И он мог бы превратить это в урок, но Кейрин они были не нужны, точно не сейчас. Тогда вместо этого он приподнял руку, она дрогнула от шуршащего звука. — Позволите мне?.. — позволить что? Он сам не до конца понял. Ряд острых позвонков — драконьи зубы, оскал в мир — выступал под тонкой тканью спины, которой она отгораживалась. И он нашёл ответ. Прикоснуться. — Да. Плечи напряглись, словно ожидая удара в то самое, так удачно отмеченное место на спине. Но вместо этого рука проскользнула вниз, едва обхватила талию. Пустые холодные простыни скрылись, когда зазор между телами схлопнулся. Он потянул руку, она поддалась, чуть дёрнулась, уперевшись пораненой спиной в грудь и замерла. — Мы больше не будем об этом говорить, — подвёл черту Аято. — Он того не стоит. Кейрин вдруг вздохнула, как всплывший на поверхность утопающий. Лицо едва разгладилось и она задышала ровнее — в первый раз, словно не боясь. Она не шевелилась, молчала так долго, что Аято уже было решил, она заснула. Но Кейрин открыла рот и произнесла ровно и беспристрастно, как торговый оценщик: — Надо было убить его. Прямо там. Воткнуть эту его шпильку ему в горло и смотреть, как он захлёбывается кровью. Надоумила ли её та, другая, изнутри? Если и да, она не сопротивлялась. — Вы бы этого не сделали. — Откуда вам знать? Считаете, я слишком слабая для такого? На мгновение он почувствовал, будто впадает в оцепенение от мысли, что всё это иллюзия. Что сейчас холодный морской воздух просочится сквозь створки окна и вытянет остатки бесплотного образа прямо из этой постели. Так бренность уже забрала однажды его родителей. Отец умер на руках матери, его не было при нём. Но у постели матушки Аято сидел лично. Видя, что она становится одного цвета с одеялом, сжимал её руку, но та проваливалась сквозь его пальцы тенью. И сколько он не хватался, не мог удержать её. — Как раз наоборот. В каком-то инстинктивном жесте он вдруг дотянулся и зачем-то едва коснулся макушки губами. Почти неощутимо. Она никак не отозвалась, но Аято и без того чувствовал грудью, как бешено у неё бьётся птичье сердце. — Люди будут твердить тебе, Кейрин, что это безрассудство, наивность и глупость, но сохранить мягкое сердце и продолжать бороться — дорогого стоит. И в этом ты, пожалуй, смелее меня. — Но что из этого — моё? Может, это и не я вовсе? Может, это Хигучи была добросердечной, а я просто её тень? Может, это судьба. Но Аято не верил в судьбу или божественную благодать. Он верил, что есть люди. Хорошие люди, делающие плохие вещи и плохие люди, делающие хорошие. Люди, сами решающие, как им быть с тем, что у них есть. — Не Хигучи спасла мою сестру и меня. Не Хигучи была готова рискнуть жизнью ради другого. — Почему вы так уверены? — Хигучи мертва. И это никак не изменить. — Но если я делаю это, потому что она бы поступила также? Или потому что так велит печать? Кейрин заёрзала, подняла руку с узорами, протянув её к окну, и редкий отблеск фонарей в саду высветил очертания облаков на тонком запястье. Свет скосился и суть потерялась, осталась только чёрная форма на едва-едва просветлевшем прямоугольнике окна. Она опустила руку, потянулась другой вниз, но не успела. Ладонь скользнула с талии на низ живота, и все шрамы были закрыты, словно для сохранности. — Печать — это лишь вещь. У неё нет своей воли, — отрезал Аято. — Каждый выбор был сделан тобой. Он чувствовал грани места, где прошло лезвие. Его отец не мог такого сделать, но это не значит, что допустимо одёрнуть руку. Ему нечего было бояться или стыдиться, и он воочию оставлял это убеждение в каждом своём прикосновении. Кейрин глубоко вздохнула. Потом извернулась в его руках, завертелась, словно хотела выбраться. От беспокойных движений вся простыня смялась под поясницей, когда он перевернулся и отодвинулся. Она лежала на другом боку, закрыв глаза, чтобы не видеть его лица. — Вы же знали. Вы ведь поэтому вызвались помочь мне с поясом тогда, на свадьбе? Миюки действительно поставила его в известность, впрочем не только об этом. Вообще обо всех отметинах, ведь он сам попросил её докладывать обо всём подозрительном или необычном, а ей подобное количество следов казалось признаком чего-то очень неподходящего. Говорить Кейрин о том, что он знает каждый её шрам, конечно, не стоило. — Но все получили с этого выгоду, так к чему переживать попусту? — смешок прозвучал почти беззвучно и сразу затерялся среди складок. Аято почувствовал, что она вяло ткнула его в бок, но не двинул руками, раскинутыми в стороны так, чтобы не касаться её. Дыхание было ровное. Глаза попривыкли и он разглядел в темноте через пустое пространство кровати, что ресницы у неё всё ещё подрагивают. Отвернулся, глядя на балки перекрытия над головой. Ветер почти стих, но теплее не становилось. В саду сменился караул. Он хотел было встать, потеряв счёт времени, но едва пошевелился, как она вдруг переползла пустоту и придвинулась вплотную. Опустила голову. Её висок едва касался открытого участка кожи в разрезе чуть распахнутого хаори. Ткань под прижатой щекой нагрелась, и край едва шевелился от дыхания, когда она проворчала деланно недовольно: — Знаете, милорд, я никак не могу решить… — голос был едва разборчивый, часть окончаний испарялась во сне. — Хочется ли мне вас… придушить… Он бы посмеялся, но не стал рисковать, чтоб не разбудить её. И вовсе не потому, что хотел слышать утонувший в сопении конец: — Или всё-таки поцеловать… На судьбу едва ли тянуло. Сердцебиение выровнялось. И когда он заметил это, Кейрин уже спала мёртвым сном, к счастью, в гостевой спальне.