I.
4 февраля 2022 г., 22:13
Петербург зимними вечерами другой становится — будто вместе с закатом солнца открывается вторая сторона этого города. Метели этой зимой стали делом слишком частым — город буквально замело в первые дни января и, кажется, власти совсем не собирались решать эту проблему. Температура была самая настоящая, зимняя. Такая, что ты возвращался домой всегда с красными щеками и носом, а потом ещё некоторое время отогревался около батареи вместе с кружкой чая.
Фёдоров зиму любил. За свои семнадцать с хвостиком лет парень понял, что это есть максимально комфортное время для него. Здесь даже метели и вечный холод становились тем, в чём вполне себе можно найти свои плюсы. Зима приносила определённые настроения, дарила вдохновение, которое выливалось на листах его потрёпанного блокнота. После эти текста прочитает его товарищ — Ванька Евстигнеев — хмыкнет кратко, в очередной раз говоря о явном таланте у Фёдорова к писательству.
Мирон не выделялся почти ничем из толпы современных школьников: чуть кудрявые, русые волосы, светлые глаза и пушистые ресницы. В классе был типичным ботаником, что, правда, никак не мешало ему строить прекрасную коммуникацию, как и со своими одноклассниками, так и с ребятами параллельных классов. Их же класс содержал в себе достаточно разных контингент личностей: от прилежных учеников до крайних хулиганов, кажется, был один шаг. Был Славка Карелин — кошмар всех учителей и администрации, был его товарищ — Ванька Светло. Они будто два брата-акробата, кошмарили всю школу вполне себе удачно.
Быть подростком, как казалось Фёдорову, целая миссия. Ты сталкиваешься со многим: непонимание в семье, проблемы с родителями и невозможностью самореализации. У кого-то родители — алкоголики, о чём дети пытаются старательно умолчать перед сверстниками. Подростки — озлобленная масса, которая, по возможности и при наличии причины, может тебя загнобить так, что ты перестанешь ощущать себя личностью.
Мирон часто рассуждал об этом с Ваней, Женей, делился мыслями и искренне не понимал, как себя некоторые родители ведут со своими детьми. Его родители, на его же счастье, видимо, ничем подобным не промышляли, а потому понять сложные ситуации в семьях своих товарищей он не мог. И говорил об этом открыто — считал, что просто не может врать о том, что понимает. Потому что это не было таковым. Да и вряд ли когда-то будет.
У Евстигнеева мать с отцом развелись давно, ему пришлось остаться с папенькой, который после развода ударился в алкоголь. Побоищ дома не было, к счастью, но Ване часто приходилось на руках тащить пьяную тушку своего отца, дабы тот не замёрз в очередной подворотне. Будто сраный сериал, причём ещё самый дешёвый.
По закону подлости ведь, самые весёлые со стороны таят внутри себя кучу демонов и проблем. Счастье — маска, крепкая такая, идеально скрывающая забитого жизнью и судьбой ребёнка, который уже в семнадцать думает о том, как бы поскорее закончить всё это. Слава с этой маской сжился — так крепко, что, кажется, иногда забывал, что это все-таки маска. Искренность просыпалась только рядом со Светло — тем самым братом, вместе с которым у него был план постараться накопить денег на совместное съёмное жильё.
У Славы дома отец пьющий, периодами вспоминающий о надобности воспитывать своего сына. Обычно всё это заканчивалось лишь большим количеством синяков на теле и желанием лежать целыми днями, дабы не беспокоить порядком побитое тело.
У Славы искренние чувства к старосте их класса — кажется, у них с Мироном во взаимоотношениях всё точь в точь, как в отношениях, только никто официально этого не об этом не говорит. Но Карелин знает, что, если этот разговор всё-таки случится, то они оба подойдут к этому делу со всей важностью. Фёдоров был вторым человеком после Светло, которому он правда доверял. Всего себя в купе со своими демонами и проблемами. Даже про отца смог рассказать, пускай и с дрожащими руками и страхом признать собственную слабость. Фёдоров и слова тогда не сказал — попросил показать все раны и молча обработал, хотя бы как-то уменьшая ноющую боль в чужом теле.
* * *
— Яныч, привет, — Фёдоров чуть удивлённо вскидывает брови, параллельно размешивая увесистой ложкой салат в плошке. Не то, чтобы они со Светло не общались — как-никак час уже был поздний. — И тебе привет, Вань. Прогул могу закрыть, дома- — Нет, погоди, совсем не в этом дело, — в чужом голосе он слышит неуверенность и лёгкий страх. Мирон хмурится и, забыв уже о салате, разворачивается спиной к столешнице. — Что случилось? — Славка на связь ровно с момента окончания уроков не выходит. Ушёл быстро, в панике почти, а теперь не отвечает. Звонки проходят, сообщения в игноре, — пазл в голове Фёдорова складывается быстро. — Понял, собирайся, встречаемся на нашем месте. Я возьму Евстигнеева и ещё кое-кого. Светло хмурится — честно говоря, эта ситуация, кроме настоящей паники, у него ничего вызывать не могла. Парень кивает кратко, соглашается и сбрасывает вызов. Пора собираться. Сейчас, кажется, каждая секунда может быть на счету и цена всей ситуации — его лучший друг. — Скинь мне номер Андрея, — Фёдоров придерживает телефон плечом, параллельно натягивая джинсы. — Копы тебе зачем? — Славу сейчас, возможно, грохнет его батя. Так что взял жопу в руки, дал мне номер Замая и отправился на наше место. Евстигнеев, который мирно сидел на диване в собственной комнате, конечно, сначала в осадок выпадает. Потом уже, через пару секунд, действовать начинает — вскакивает резко, в первую очередь отправляя Фёдорову номер, а после уже отправляясь собираться. Работают оперативно — уже вскоре встречаются на месте, а Замай уже ехал в машине на нужное место. Повезло, однако, когда один из твоих друзей чисто случайно закорешился с полицейским, который ещё и лишних вопросов задавать не стал. Отчего-то Мирон был уверен, что за буянство отца Карелина можно будет закрыть на пятнадцать суток, что уже счастье.* * *
Больше всего в своей жизни Слава ненавидел быть слабым. Если на улице он вполне мог вмазать каждому обидчику, то против сорокалетнего мужика, причём ещё в прошлом — боксёра, он вряд ли бы смог пойти. А потому остаётся лишь блокировать все удары, хрипеть и сплёвывать кровь. Сколько это уже продолжается? Закончится ли вообще? Что стало отправной точкой? Карелин уже не помнил. Всё тело ужасно садило от боли — пару раз он даже отключался, правда, видимо, родителя это не шибко устраивало. — Сукин ты сын, да как тебя мать вообще родила! — очередной удар, после которого наступает затишье. Слава не думает радоваться — знает, что, скорее всего, отец просто ушёл в комнату, дабы взять что-то себе в помощь. Карелин думает, что это, вероятнее всего, самая худшая смерть. Приступ кашля становится настоящей пыткой и, ему на долю секунды кажется, что вместе с кровью на пол он выкашлял часть своих лёгких. Отец возвращается с ремнём, бляшка которого уже очень много раз оставляла рубцы на его теле. Карелин прикрывает глаза и, кажется, уже молиться начинает. Но продолжению не суждено случиться — Замай оказывается в нужном месте в нужную минуту. Выломать дверь старой квартиры не становится чем-то сложным — мужчина врывается в квартиру, почти сразу наводя на старшего Карелина дуло пистолета. — Опустил ремень, — смотрит в чужие глаза, сразу чувствует запах алкоголя — кажется, это дело может затянуться. Уловкой все-таки, получается, выбить ремень из чужих рук: после Андрей ловко скручивает тому руки за спиной, со всей силы вжимая мужчину в стену. — Думаю, что пятнадцать суток мы тебе устроим, а там уже посмотрим, что делать будем. Пошёл. Пошёл, я сказал, — Андрей краткий взгляд кидает на Славу, не остаётся — знает, что сейчас его сменят здесь товарищи Карелина. Фёдоров по лестнице, кажется, взлетает. Игнорирует то, как Замай выводит старшего Карелина, бежит дальше, забегает в квартиру и опускается на колени подле тела Славы. Дышал, уже хорошо. Но ситуация явно была критическая. — Яныч, я… блять, — Слава говорит тихо, хрипло, тянется к Фёдорову, будто он — единственный свет в конце тоннеля, единственная его причина оставаться в сознании сейчас. — Думал, что он убьёт меня. Это… — Мирон чувствует, как внутри все сворачивается в огромный узел. Парень позволяет Славе аккуратно уложиться головой на собственные колени, после чего он аккуратно запускает пальцы в чужие волосы. — Знаешь, а ведь если бы грохнул, то я бы не успел тебе признаться, — Мирон после этой фразы будто из транса выходит. Взгляд переводит на чужую макушку, в ту очередь как Слава предпринимает попытку все-таки подняться, дабы посмотреть в светлые глаза родного человека. — Я люблю тебя, Мирош, — Фёдоров, пускай и слышит вещь достаточно очевидную в их ситуации, все равно удивляется. Даже рот открывает удивлённо, не переставая при этом улыбаться широко. — Я… я могу тебя поцеловать? Мирон взгляд отводит, глаза прикрывает. Нервов он, конечно, достаточно отдал сегодня. — Кровь с лица смоем, в порядок тебя приведём, а потом хоть сотню раз поцелуешь, — Карелин усмехается, правда почти сразу кривится от боли. В целом, возможно, их история имеет право на счастливый конец.
