проблемы с гневом и его последствия

      в стену отлетает пустая мамина ваза, и в этот раз ваня даже не думает о том, что она его убьёт. скорее, он её, если она сейчас подойдёт.       глаза заслонило чем-то красным, злобным, будто он — сгусток гнева, плоть которого пылает холодным пламенем ненависти. сердце безудержно бьётся в попытках успокоиться, но ничего не выходит. выходит здесь только ваня из себя. разум и мышление, все мысли покидают его голову, оставляя оголённые провода чистейшей злобы, унять которую получится не скоро.       за густым маревом тильта сам ваня утыкается в самый сырой угол сознания и не может вымолвить ни слова. он боится самого себя, считая минуты в надежде, что скоро успокоится, будто его телом сейчас управляет какой-то совсем съехавший с катушек псих, которого кто-то внезапно решил включить. не он сам, это точно. ваня старательно отводит взгляд от телефона, чтобы ненароком не повторилась участь несчастной вазы, осколки которой впиваются в его ладонь после приступа. но об этом немного позже.       именно сейчас, именно, блять, в эту минуту в дверь стучат. ваня метался по комнате, стараясь держать себя в руках, неосознанно сравнивая удержание сознания с родео. вот он, дикий бык, злобный, сука, как стая дворовых собак, дёргается в сторону двери и теряется. будто свет отключили, и из головы, через глаза, маленький ваня ничего не видит, только чувствует громоздкий стук сердца, вырывающегося на волю из грудной клетки, пульсацию в висках, тремор рук. если бы сейчас кто-то сказал, что у него проблемы с гневом, ваня совершенно точно проломил бы ему череп. арматурой, битой, кулаком — не важно.       ваня не знает, что происходит там, снаружи. его тело разорвало связь с сознанием, теперь от последствий ничего не спасёт. что ему потом делать? если он что-то сотворит с мамой, можно будет смело прыгать с крыши, сразу же. кого угодно, но не её. увидеть прощение в её глазах в этой ситуации будет равно убийству, ваня точно нажмёт кнопку самоуничтожения в голове. умереть на месте — лучшее, что он мог бы придумать, если с ней что-то случится от его рук.       очухивается ваня верхом на серёже, который пришёл проведать его и заодно провести время вместе, договориться о следующем стриме и подобное. случившееся его, конечно, безумно радует, внимание вани многого стоит, но чтобы такое.

***

      — здорова, ванёк, — серёжа мягко улыбается и показывает ладонь в успокаивающем жесте, будто пытается усмирить разбушевавшееся животное. его пугает количество воздуха, которое втягивает в себя ваня, раздутые ноздри, как у буйвола, и сжатые кулаки, словно ему сейчас будут ебашить лицо, да так, что лучшие хирурги, скорее всего, сшить обратно его уже не смогут. — ты чё такой красный?       ваня не может говорить, он заперт внутри своей головы, не в силах контролировать ситуацию — это серёжа понял сразу. он как-то рассказывал о вспышках гнева, из-за которых стоит на учёте. несколько инцидентов, в основном избиения. серёжа вспоминает сожаление, с которым рассказывал об этом ваня, красивые руки со сбитыми костяшками и воспалёнными, иногда кровящимися, царапинами, разбитый нос, кровь над губой, и причину всего этого. он тогда потерял себя на афтепати после стрима, накрепко поругавшись с другом коли и смесив его лицо в кашу всего лишь по щелчку пальцев. буквально. ваня на корточках, опершись спиной о кирпичную стену, курил, мелко дрожа после приступа, и сильно сжимал сигарету между пальцами, иногда поднося к искусанным губам, чтобы затянуться. обхватывал себя второй рукой и выглядел слишком растерянно.       серёжа долго ненавидел себя за стояк, который посетил его на следующее утро. во сне ваня нещадно вбивал его в кровать, грязно матерился, бил до синяков и, кажется, даже харкал в рот. это полный пиздец. серёжа закрыл лицо ладонями и проклял эту жизнь не один раз. он, здоровый парень, любящий красоту милых девушек, чувствует возбуждение, глядя на чужую патологию. вау, серёга, да вы ценитель, блять. эстет.       — ванёк? — серёжа лёгкой поступью двигается вперёд, осторожно касаясь чужого плеча. тело перед ним вздрагивает, а дыхание серёжи становится совсем тяжёлым. ваня выглядит как бык, который ждёт взмаха красной тряпки. его глаза горят, по вискам скатывается холодный пот прямиком от корней волос, и серёже стоило бы взять себя в руки. прямо сейчас ваня может замесить его чуть ли не до смерти, но в сердце поселяется щенячий восторг. какой же он горячий. серёжа закусывает нижнюю губу неосознанно, будто провоцируя. эмоции на чужом лице затупленные, бессознательные, оттого искренние и самые что ни на есть настоящие. он хватает его за кудри, оттягивая с такой силой, будто хочет снять скальп. тянет к полу, и серёже ничего не остаётся, кроме как подчиниться. он сдаётся, плюхается на колени так, что точно останутся синяки, и смотрит наверх. хватка в волосах немного ослабляется, когда их взгляды встречаются. переключатель щёлкает в чужой голове, ваня приходит в себя, но не до конца. взгляд всё ещё затуманен, но уже не от всепоглощающего гнева, а дымки непонимания, поддерживающей разум, чтобы он не отключился от резкой смены. серёжа рывком встаёт с коленей, почувствовав это, и бьёт по чужой щеке, с замахом, как надо, лишь бы ваня оставался в режиме берсерка. блять, какой же он долбоёб.       'какого хера ты творишь? ' — спрашивает он сам у себя и испуганно переводит взгляд в поисках чужого. туман в его глазах рассеивается тупым безумием, чистым настолько, что, кажется, он просто согнёт серёжу пополам. и сломает.       — блять, прости, — с придыханием говорит он. колени подрагивают от волнения, даже предвкушения. господи, как же он хочет, чтобы ваня его отымел.       ваня его не слышит. совсем. из головы было не слышно даже мелкую рябь, которая прошлась вдоль затылка, когда он начал приходить в себя. серёжа позаботился, чтобы он не слышал.       снова хватает за волосы, но в этот раз тащит на диван, даже не сбавляя обороты около косяка двери. серёжа бьётся всем, чем можно, кажется, оставляя половину себя на том косяке, и плюхается задницей на светлую мягкую обивку. ваня усаживается на него, больно стиснув бёдрами чужие. серёжа быстро облизывается, забирается ладонями под чужой свитер в тон дивану, пока его губы нагло сминают, жадно кусают, слизывая слюну, смешанную с кровью, и сразу же подключая язык.       щёлк.       он включается резко. тело кажется ватным, холодным. единственное, что горит — это губы, щёки и сердце.       ваня отскакивает, словно ужаленный, под чужой разочарованный стон. серёжа тупую свою голову на спинку дивана опрокидывает, чувствуя себя полнейшим идиотом. на что он надеялся? кто он вообще после этого?       пылающие сердца остывает медленно, постепенно, пока они сидят, легко прижавшись плечом к плечу. ваня ненавидит себя за очередной приступ, который не успел заметить во время монтирования, а серёжа — за своё ублюдское отношение и мерзкую меркантильность. он ведь знал, что будет чувствовать ваня, знал, но остановить себя не смог. чужое зияние утягивало за собой похуже чёрной дыры, оставляя после себя только следы отчаяния, в омут которого сегодня кинулись они оба.       они же неправильные. оба, двое. мерзкие, отвратительные. и если ваню можно как-то оправдать, списав всё на патологию физиологии его мозга, то серёжу — нет. ему просто до дрожи в руках хотелось чувствовать гнев вани на себе, чтобы он бессознательно отыгрывался на нём, считал своей собственностью, пользовался. чужие чувства волновали его в последнюю очередь, потому что ваня совсем не хочет причинять людям боль.       серёжа знает. он неконфликтный, добрый, даже, наверное, нежный. у серёжи складывается впечатление, что он очень похож на свою маму.       — прости, — говорят они одновременно, опустив глаза. стыдно.       — за что? — также вдвоём.       — давай ты сначала, — лепечет ваня, поправляя волосы вспотевшей ладонью. неловко даже дышать в сторону серёжи, не то что смотреть в глаза.       — мне жаль, что я позволил этому случиться, — браво, сергей. даже сейчас ты пытаешься выставить себя жертвой, повернуть ситуацию в свою сторону, поиметь пользу. — нет, не так, — он складывает руки в замок на коленях, сильно сжимая пальцы. — я воспользовался твоим состоянием, потому что ты мне нравишься, и не подумал о тебе. на самом деле, до сих пор стоит перед глазами, как ты курил после приступа. пиздец, я тогда так испугался, но больше даже не за тебя, потому что ты мальчик сильный, да и сталкиваешься с этим не впервые, хотя из-за этого тоже; а за себя. у меня встал на то, как ты выглядишь. знаешь, когда тореодор перед быком тряпкой цветастой трясёт. вот ты такой же в эти моменты. блять, я так кайфанул. и мне стыдно до охуения. прости.       — я… э… — ваня растерянно уставился на серёжу, заломив брови. это какой-то пиздец, если честно.       — вот теперь ты выглядишь, как после афтепати.       — это ненормально, серёг. что ты, что я. это прям пиздец как ненормально, кудрявый, кудрявый.       — мы можем забыть и смириться. или типа, ну, — он поднимает взгляд, мягко улыбаясь. ваня невольно засматривается на чужие ямочки. — ты мне нравишься, все дела. мы могли бы начать встречаться. абсурдно, конечно, пиздец, знаю, но как получилось.       — не знаю, нахуй. я чёт даже как-то в шоке ещё.       — ты, кстати, вазу мамину разбил, которую я подарил. заметил, когда ты меня тащил за волосы сюда, — серёжа закусывает нижнюю губу, обводя ваню влажными глазами снизу вверх.       — блять, она меня убьёт.       — да ладно тебе, ванечка. я новую подарю, ты только соглашайся.       — да иди ты нахуй, серёг.

***

      через три недели, когда вспышка гнева повторилась, они лежали рядом на кровати, тяжело дыша. на серёже было с пару десятков синяков, но сам он выглядел счастливым до одури. ваня сокрушённо закрывал лицо руками, тихо матерясь.       — ну теперь ты должен на мне жениться, ванюша.       — ебать тебя нахуй, серёга.       — уже, ванюш. уже.