Мы не будем спать — мы украдем время

Андрей шагал по облизанному влагой песку, ощущая его тепло на босых ногах, оставляя отметины стоп. Камешки неприятно высовывались, толкая стопу снизу, будто стучась, оставляя углубления на нежной, словно пенка на молоке, коже. Миша увлеченно следил за движениями друга, а потом приблизился и начал мерить свою ногу по следу. Пальцы удлинняли оставленные выемки, не влезая. Он вытянул руки, чтобы не повалиться, преследуя друга, чей затылок цвета ореховой пасты весело покачивался впереди, и пряди, поднятые воздухом, не успевали за веселой головой. — А у меня длиннее! — Горшок воскликнул как-то важно, будто это давало ему превосходство, но, составив в голове неловкую параллель, поджал губы, словно пытаясь предотвратить свободолюбивый полет слов, но Андрей уже весело улыбался, и смешок в глазах был испачкан какой-то мыслью, заставляя даже мочки ушей раскраситься ядреным, неразбавленным пигментом, искореняющим бледность. Князев за пару шагов, отделявших их, припархал к Михе, и два голубых глаза были слегка ниже тягучей глазури глаз Горшенева. Луч солнца разрезал пышные, как платья в стиле барокко, губы Андрея, выдирал их из скучной однотонности, золотил кожу, поливал медом так, что хотелось прильнуть. — Мих, шорты все в песке будут. — Ответил светловолосый на тяжесть повалившего его тела. — Пофиг. Горшок скользнул по подъему ступни, светлому, до которого не добрались кисточки солнца, отчего изгиб казался запрещенно нагим, неприемлимо обнаженным перед ним. Снова скатился вниз, цепляясь шероховатыми пальцами. Андрей хотел отдернуть ногу, отворачивающуюся от пронырливых рук, но несовершенные прикосновения были приятны. — Так проверим, у кого длиннее? — Танцующая на языке Князева фраза все-таки вырвалась, как под давлением, прекратив пытку щекоткой. Изящные брови Миши выгнулись, как упругая линейка, которую от скуки сгибаешь на уроке, пытаясь практическим путем вычислить ее жесткость, но он придвинулся ближе, пополз рукой, уворачивающейся от сжимающихся коленок к резинке шорт, придавливающей его еще плотнее, проскользил внутрь. Андрей испил сладости волшебного робкого трения о его разгоряченную руку, ловил быстроту движения конечности, приводящую к тягучей развязке в его отяжелевшем паху. Приторность сшибающего оргазма врезалась, мгновенно испарившись. Их головы нырнули в курчавую траву, кланяющуюся им от их шуршащих резких выдохов. Ладонь Горшка, загорающая на его груди, словно вросла, было какое-то молчаливое единство, и непонятно было, где кончается тело Андрея и начинается Мишино. Жар плавал по коже, сжимая горячей хваткой. Он прикрыл глаза, надеясь успокоить тело в прохладной темноте, но на них изнутри налип красный бархат от бьющих в веки лучей, пульсировал, распадаясь на плывущие узоры. В тишине Князь выхватывал его дыхание, дыша в такт, чтобы полностью слиться с ним. Одинокая луна, пробившаяся сквозь дрожащую пленку пылающего дня с жадностью смотрела на их счастье, тихие долгие объятия. Осторожный непорочный рассвет обнажался перед ними и был только для них, занавеска тьмы, прячущая их порочное слияние, линяла, выцветала. Они будто застряли в том времени, когда небо осорожно подсвечивается снизу, когда тяжелое, тучное солнце еще не поднимает свою голову  и по-особенному свежий воздух влетает в твое горло— во времени между ночью и рассветом. Их времени, неповторимо чутком и таинственном. — Пора уезжать, Мих. — Скорбно прошептал Андрей колышущимся голосом, когда они любовались рассветом, словно в первый раз, как будто с окончанием лета заканчивались их чувства, но веселый взгляд глаз цвета соевого соуса твердил: "Ничего не кончено, Андрей, все только начинается".