Мы не будем спать — мы украдем время

— Вот, юноши, соберите-ка вишню, — бабушка поставила две корзинки на стол, перебивая уплетание Андреем и Мишей ароматного хлеба, — Если пирог хотите. — Хотим! — бойкие вскрики наложились один на другой, и ребята оставили горячую выпечку, резво выбежав во двор. — Доели бы, эх... — досадный выдох вылился на улицу через распахнутую дверь, пытаясь догнать парней. Миша надкусил плод, обрызгав растерзанные губы, шипящие болью от попадания на тропинки царапин терпкого сока. Вертел мякоть на языке, а потом передал ее в извивающийся язычок Князева, пыльно-розовый на фоне разъедающей глаза красноты вишни, на упругой пленке которой разлился искрящийся блик. Князев перенял клейкую мякоть, обжигающую кислостью язык, жмурясь от едкости, контрастирующей с легкой сладостью ласк Миши. Деревья, будто подняв ветки по команде "руки вверх", плотно скрывали их игры. Лицо Горшка было в пульсирующих пятнах — тенях от листьев. Легкий поворот ветерка менял мозаичную роспись. Миха потянулся за раздутой и плотной вишенкой, чтобы вручить ее, выбранную его внимательным взглядом, Андрею, выхватить лучший плод и подарить ему, заслуживающему намного большего, и его глаз сверкнул от метко прицелившегося лучика. — Держи. — Горшенев осторожно, чтобы ягода не лопнула от рвущейся сочности, прислонил маленькое сокровище к губам Кязева, и снова веселая искорка была подавлена тучкой тени. Андрей впустил в рот вишню, неосторожно разрешив липким пальцам друга вторгнуться в интимную полость, и те ласково гладили его язык, который щипал кислый сок, заставля смешно жмуриться, отчего Миша захохотал, и этот шероховатый смех заствил Князя открыть глаза, будто он и зрением мог его слышать. Язык подкидывал вишню во рту, как мячик, и та ранилась об острые зубы, раздувалась, истекая внутренностями, колющими терпкостью десны. Душный придавливающий день изнурял, и ребята пыталсь всосать прохладу тени, вытянуть у дерева весь холод. В спину толкал шершавый ствол, а рука отдыхала в одеялом окутывающей руке Князева, наваливающейся своим жаром, но притягательной. Миша готов был подарить все свои запасы остужающей свежести, готов был отдать все что угодно — лишь бы не расплетать их прочно сплетенные пальцы. Миша впечатал щеку в бугристую мраморную поверхность коленки Андрея, исписанную змейками царапин и фиалковыми озерками синяков. Он прощупывал цвет синяка, надавил на центр, где прорывалось грязно-желтое пятно сквозь всепоглощающую синеву, желая солнышком озарить коленку. Андрей поморщился и захотел скинуть наглую руку со своей ноги, но тот уже вкрутил свой нос в его шею, пахнущую солнцем, слизывал тайно вторгшийся в бисквитное тесто кожи сок. Не устояв, Горшок ввинтился засосом в оголенную плоть, выдающую свою хрупкость прорезающимися ключицами. — Миха, ты чего, увидят! — Мы скажем, что это комар. Солнце бежало, спотыкаясь, по волосам Горшка, и Андрей топил руку в космах Миши, тянул их, прижимая того ближе, не желая делить его пряди с кувыркающимися в них лучами, погребая свой нос в множестве неуловимых ароматов его тела, переполняющих своим многообразием и перекрывающих друг друга, как стена, нататуированная граффити. Сила тяготения между ними словно умножилось на бесконечность. — Пошли купаться, а то жарко.