Прикосновение

      — Может, все-таки не стоит? — Бруно доедает последний пончик, — уже пополам с одной из окружающих его крыс, снова и снова поддаваясь своим сомнениям, — меня, знаешь ли, очень хорошо знают в лицо из-за моего дара. Уверен, люди вокруг начнут что-то вроде «О нет, это же Бруно!» или «Что же нам теперь делать, если Бруно вернулся? ОН абсолютно точно пришел наведать нам всего самого наихудшего» и… и что, если моя… не лучшая репутация перейдет к тебе? — К концу фразы Бруно уже совсем не замечал, как крыса в его руках доедает его порцию бунуэлос, увлеченный своими вновь вспыхнувшими переживаниями. Переживаниями, что так давно сидели в его голове, словно только вырастая за счет новоприобретенной поддержки Перлитты, — что если ваша пекарня закроется, если меня только увидят рядом с тобой? Вы здесь не так давно и…       Она… удивлена? О, нет. Скорее немного расстроена тому, что он так переживает по такому, лично для нее — несущественному поводу. Расстроена, что ему так жаль за то, чего скорее всего даже не произойдет. Жаль заранее.       Да, услышанное о Бруно создавало не лучшую картину перед глазами… но если только попробовать, правда только попробовать узнать его ближе! — Открывается совершенно противоположный слухам человек, в очередной раз доказывая, что подобным перешептываниям нельзя доверять. Нельзя полагаться на них стопроцентно, нельзя, чтобы они вели за собой людей, которые не так уж и горят желанием пробовать, пытаться и проникаться. Лишний раз доказывает, что они не имеют ценности в реальной жизни, не имеют ценности где-то за сценой или вне книги, где это так часто используется ради нагнетания сюжета. В реальной жизни эти многочисленные слухи и шептания за спиной так часто разбиваются, стоит только взглянуть на этого всеми обсуждаемого человека.       А если не разбиваются… то портят ему жизнь. «Неужели он привык думать наперед настолько, что в голове только и остаются мысли о последствиях своей плохой репутации, если она едва касается окружающих его людей? Не сложно представить, как тяжело ему было тогда, когда вокруг было так много близких» — Бруно… даже если про меня и поползут не лучшие слухи в Энканто, чего, несомненно, точно не произойдет только из-за одного тебя рядом, — Перлитта опускает руки на стол, опираясь на него, чтобы казаться визуально выше своего роста, правда, совсем непонятно зачем, — это точно будет мелочью для меня, по крайней мере — по сравнению с такой… уверена, редкой возможностью провести с тобой время! Только подумай, кто может похвастаться прогулкой с самим Бруно Мадригалем в наши дни? Несомненно, только я. Перлитта улыбается. Ей… правда не хотелось, чтобы ее только-только зародившаяся репутация тут же начала гаснуть, словно свечка, на которую с большим усилием подули, желая затушить едва развернувшийся огонёк. Но она говорила правду, говорила прямо то, что думала — то, что прогулка с Бруно, проведенное с ним время определенно стоит того.       «Он совсем как черная кошка, запуганная глупыми людьми. Они сами что-то себе про нее придумали, а теперь избегают и еще больше надумывают лишнего, боясь выдуманных ими самими неудач» Девушка приподнимается на носочки и выглядит уже совсем нелепо, — словно пытаясь дотянуться головой до самого потолка этой маленькой, тесной комнатки. Неуместная активность выдавала ее волнение, — непонятно, правда, за что именно. За то, что Бруно может упереться руками о дверь, отказавшись выходить или же из-за возможности того, что ее слова прозвучат… неправдоподобно.       Возможности, что за ними почудится собственная тревога. Во время поддержки мысли всегда путались, а голос часто проседал, подрагивал, — иногда вовсе накатывало желание взять и рассмеяться, только вот совсем не от смеха. Это совершенно точно не шло рядом с образом отзывчивой, доброй и вечно веселой девушки, с образом, с которым она успела свыкнуться в Энканто.       «Будь только у меня в голосе эта уверенность Эрнандо… все было бы гораздо легче» — Это будет стоить каждой минуты, проведенной… — Перлитта выдыхает, чувствуя, как от таких слов щеки начинают наливаться теплыми пятнами. Ей определенно сложно давалось, но она явно старалась изо всех сил, едва ли не пыхтя от усердства, — …я совсем не думаю, что все произойдет так, как ты себе это представляешь? Окончание вышло несколько вопросительным из-за проскользнувшей в голосе неуверенности. — Скажи, ты когда-нибудь думал, что мы встретимся? Думал, как это произойдет, что я буду думать, только увидев тебя? — Литта постаралась взять себя в руки. Ей совсем не стоит показывать свою неуверенность, если она хочет приободрить его, а не сделать хуже. Пускай розовые щеки и выдавали волнение, лучше будет просто игнорировать подобное проявления тревоги, — думал, что я могу тебя испугаться? — Я-я не думал, что это возможно? Что наша встреча вообще произойдет, понимаешь, — Бруно вскидывает брови, непроизвольно склоняя голову. Совсем не огорченно, скорее — впервые приходя к этому вопросу с той осознанностью, на которую он только способен в своем волнительном состоянии, — я сижу здесь, знаешь ли, не первый год, да и ты… не так часто заходила? — Бруно прекращает лепетать какие-то несвязные оправдания, уловив чужой настрой, — пытаясь вспомнить свои мысли в моменты интереса к новому человеку в своем бывшем доме, — но когда я все же задумывался о том, что же может быть, если мы пообщаемся хоть пару минут… я думал, что мы можем оказаться похожими? Бруно неуверенно улыбается, совершенно сойдя с того настроения, с той мысли, с которой Перлитта задавала эти вопросы. Ее напористость, желание уверить его в том, что мнение насчет чужих мыслей может быть ошибочным… переросло в нечто иное. Вопрос, по-прежнему висевший в воздухе «Разве все твои подозрения насчет опасения тебя подтвердились, стоило нам встретиться?» так неуместно и мягко превратился в наивное «Я чувствовал, что мы можем поладить, если они тебя не отпугнут» Вопрос, призванный приободрить его, превратился в такие смешанные, спутанные мысли и чувства самого Бруно, — в целую мысль, вытянутую прямиком из его головы без каких-либо правок. Но, что удивительно, лишь подтвердил ее слова.       «Совсем как тесто, только-только превратившееся из многочисленных продуктов в полноценное, правда еще не настоявшееся в тепле мягкое облако» — Перлитта прикрыла глаза, наблюдая за мужчиной из-под прикрытых ресниц. Все, что приходило на ум, когда она только имела время подумать о нем, — нелепые, неуместные воспоминания о близкой сердцу выпечке. Она ничего не могла с собой поделать, ничего не могла сделать с непрекращающимися ассоциациями с чем-то мягким, теплым и… и немного бесформенным.       Она не была черной кошкой, что приносит неудачи человеку, перед которым пришлось перебежать дорогу на узкой улице. Она не приносила неудачи и дискомфорт окружающим ее людям, казалось, одним своим существованием. И все же, ей совсем не было сложно взять и проникнуться им, попытаться понять его. Перлитта вовсе не считала Бруно, о котором все говорят вокруг — тем человеком, которого она сейчас видит перед собой. — Ты сказал, что у нас много времени, чтобы ты рассказал мне начало пьесы, — напоминает Литта, предлагая согнутую руку в недвусмысленном, правда немного неуместном для женщины жесте, — предлагая ухватить ее под локоть, чтобы наконец-то выдвинуться на прогулку, — может, расскажешь по пути? Бруно, кажется, совсем не задумывается о неуместности жеста, крепко ухватываясь под локоть Перлитты, чтобы вскоре быть вытянутым из собственного же убежища в давно забытый, яркий мир.       Солнечный свет, проходящий из настежь распахнутых окон, заставлял Бруно жмурить давно отвыкшие от дневного света глаза. Перлитта почувствовала, как вместе с прикрытыми глазами его руки сжались крепче, словно стараясь не потеряться в столь светлом помещении. — Если хочешь, мы можем немного постоять, пока ты не привыкнешь, — оповещает Перлитта, терпеливо склоняя голову в сторону открытого окна. У них, скорее всего, не так много времени, чтобы позволять глазам привыкнуть, — но Пиа хотела дать Бруно понять, что торопиться некуда. Но Мадригал отрицательно мотает головой, поджимая губы в объяснимом волнении и в любопытстве, которое, можно было смело сказать, он не помнил когда в последний раз испытывал. Ему определенно нужно время, чтобы привыкнуть, но все что он делает — шаг вперед с полностью закрытыми глазами, вызывая невольный смех у своей спутницы. «Какой смелый шаг в светлое будущее!» — проносится в русой голове, пока Перлитта непроизвольно шагает шаг в шаг с Бруно, — «совсем скоро перегонит по бесстрашности самого Эрнандо!» «Разве может солнце спуститься на землю в то время, как небо занимает луна? Могла бы вода позволить огню сжечь стог сена, будь они людьми? Маньо никогда не задумывался о том, как все устроено на самом деле, — его волновали только те вопросы, которые остальных… людей… не волновали от слова совсем!» — Бруно открывает глаза, цитируя начало полюбившейся ему совсем недавно пьесы. Губы его трогает улыбка, уверенность которой мог позавидовать даже лучший актер современной сцены, — Литта совсем не думает о том, что улыбка Бруно на самом деле выходит незамысловатой, такой уже привычно-неуклюжей, искрясь смущением. Ей нравится, как он улыбается ей, пока забывается в увлеченной игре за придуманных в долгой изоляции персонажей.       Пускай и заикается посреди предложения, когда речь касается людей, которыми сам Маньо и его окружение… явно не являлись.              Не долго советуясь, они отходят в сторону лесистой местности, стоит им только покинуть касу Мадригал. Конечно, предварительно убедившись, что вокруг дома нет людей, которые могли бы их заметить. Было бы очень неприятно, поймай их прямо на выходе из касы. Зелень Энканто по-прежнему радует глаза, Перлитта могла уверенно сказать, что радовалась ярким лесным краскам не меньше, чем отвыкший от этой палитры Бруно. В месте, где она жила до этого, тоже были деревья, — правда, пораженные язвами, пожухлые кусты и блеклая, высушенная трава. По сравнению с этим, Энканто казался самым настоящим раем на земле. Нетронутым и ярким.       «Только представь, как же много мне требуется сил и времени, только чтобы окружающие меня люди приняли меня за столь же яркое солнце, что выходит из-за темных туч во время не прекращающихся неделями дождей!» — пересказываемая история началась издалека, вскоре раскрывая все больше и больше деталей, что казались Перлитте походу сюжета смутно знакомыми. Нет, она определенно не видела таких пьес ранее, не читала и похожих на этот романы. Ко всему прочему, мужчина так хорошо знал пересказываемый из головы текст, что Литта могла с уверенностью сказать, что он придумывал это самостоятельно. Годами… ища вдохновение во всем, в чем только мог его найти. — Не сказал бы мне, что у тебя дар предвиденья, — точно подумала, что твой дар — это актерство, — смеется девушка, когда ловит Бруно на передышке. Должно быть, его легкие горят, — шаг его непривычно прерывистый, то быстрый, то неспешный, актерский голос требует определенных усилий, а дышать он иногда совсем забывает, увлекаясь игрой. — Скажи! Я думал так до самого своего пятилетия, — улыбается Бруно, пытаясь не думать о том, что начало происходить с его жизнью после злополучного пятого дня рождения, — Пепа, только-только получив свой дар, разродилась самой яркой радугой, какую нам вообще доводилось видеть, — смягчившись добавляет он, вытягивая руки над своей головой, чтобы растянуть над собой воображаемую радугу. — А вы с Джульеттой? Как быстро вы осознали, что у вас за дар? — Перлитта ныряет вперед, под его руку, — чтобы видеть во время разговора лицо собеседника не прекращая шагать. Весьма опрометчиво с ее стороны, ведь в лесистой местности она не частый гость. Хотя, может из-за этого она и действовала так бездумно, в конечном итоге едва не цепляя ближайшую ветку волосами. Вовремя выставленная рука Бруно помогает этого избежать, — Мадригал, как будто ничего и не произошло, продолжает разговор. Уже, видно, привыкший к неуклюжести и внезапности своей спутницы. Когда входишь в ритм леса, то постепенно привыкаешь, — уже не приходится смотреть себе под ноги, переступая многочисленные камешки, выступающие бугорки земли и проросшие корни. Ветки хрустят под ногами и все, что привлекает внимание в данный момент, находится вокруг, а не внизу или где-то еще. Удивительно, что даже в таком случае, даже радуясь окружающим цветам, Литта предпочитала смотреть на такого… бесцветного, по сравнению, Бруно. Пожухлая руана, проступающая седина и общая неуклюжесть, как ему всегда казалось, должна отталкивать людей. Но спутница смотрела, подумать только, лишь на него. В ответ на это… не так уж и сложно уберечь ее от цепляющихся по пути веток. — О, я совсем не умел контролировать этого в начале, — Бруно приподнимает глаза вверх, всматриваясь в кроны высоких деревьев. В попытке отвести взгляд, он натыкается на виднеющиеся за их прозрачными, многочисленными листьями горы, что высочились вокруг Энканто. Горы, которые в один день просто не дали ему покинуть их долину, как бы ему этого не хотелось. Опомнившись, он продолжает, — да мои предсказания и не выглядели тогда так, как выглядят сейчас. Все эти зеленые огоньки перед глазами, это страшное, плывущее перед глазами зрение, что напугало меня и всех окружающих, — Бруно вливается в свою речь без остатка, сопровождая ее «пугающей» игрой пальцами в воздухе, — меня посетило непроизвольное видение… как пройдет ужин в тот день. — Он прошел хорошо, Бруно? — Он прошел просто кошмарно, — несмотря на плохое настроение фразы, Бруно артистично развел руками, давая возможность представить масштаб катастрофы, произошедшей в тот день, — так получилось… так вышло, что Пепа облилась соком. Ее новое платье, только пошитое мамой, оно было мокрым до последней своей нитки. Она так сердилась, что все остальные за столом тут же все промокли… — Ох, она так сердилась, что все за столом тут же промокли! — с чувством вторит ему Литта, увлекаясь следом за его воспоминаниями, — вы, должно быть, загорелись простудой прямо на следующий же день… Мадригал положительно кивнул, замечая за собой проскользнувшую радость, что его простую речь понимают настолько, что могут предсказать следующее предложение за него. На мягких щеках появились обрадованные пониманием ямочки, что он незамедлительно поспешил скрыть продолжением разговора: — И тогда показал себя дар Джульетты… она единственная нашла в себе силы встать, чтобы приготовить нам всем что-то легкое. Джульетта так забеспокоилась за маму, за нас с Пепой, что готовила на чистом волнении, — Бруно вздыхает, позволяя себе мимолетную передышку. Перлитта же воспользовалась паузой, через время вытаскивая своего спутника из вечнозеленой флоры Энканто. Подступаясь к городу, — до ее с мамой пекарни оставалось рукой подать. Какая-то пара домиков, которая разделяла их от сладостного запаха выпечки и теплоты помещения, в котором с самого утра топится печка. Отличное место для отдыха после такой стрессовой прогулки. — Отлично, мы уже почти пришли, — оповещает Литта, на радостях совсем забывая, что так и не сказала, куда же они идут. Ни до, ни после того, как Бруно доел. Ни после разговора, ни во время прогулки. И Бруно просто… просто доверился ей, оказавшись не прочь прогуляться в неизвестном для него направлении? Словно словив чужую мысль, Мадригал неуверенно зашелестел рядом, сжимая ткань своей руаны, чтобы собственное волнение не так сильно мешалось. — Ко мне домой, — чуть тише добавляет Пиа, приосаниваясь. Осознание того, что она так и не сказала дорогу до теперешнего момента смущало, — знаешь, где много сладкой выпечки и прочего… мучного. Там может быть теплее, чем на улице… н-но в моей комнате! В моей комнате намного прохладнее, чем во всем остальном доме. Литта поспешила исправиться. Не всем так привычна духота тесного домика, как ее семье. — Мне нравится, когда тепло, — неровно посмеивается Бруно, выдавая свою неловкость в просевшем голосе, — в стенах Каситы всегда прохладно… и часто сыро. Рука Перлитты находит руку Бруно, по привычке потянувшись перекрыть чужое волнение тактильностью. «Это всегда работает со мной» — каждый раз говорит ее сознание, когда человеку рядом становится не по себе, — «раз это так хорошо работает со мной, почему бы не попробовать это на других?» Кто бы мог подумать, что Бруно будет одним из того немногочисленного списка «других», на которых это и правда распространяется? Руки Бруно долговязые и теплые, как она успела заметить по тому, как ее оттаскивали от интересующих ее коридоров сегодня, — цепкие. А то, что он еще ни разу не попытался вытянуть свою ладонь из ее только придавало уверенности в своих действиях. Проскользнуть в собственный двор не составило проблем, правда, Литта в этот момент почувствовала себя вором, что решил так нагло проникнуть на чужую территорию. Волнение Бруно передавалось и ей, несмотря на то, что он свои опасения, переживания и мысли в принципе в последние минуты их операции даже не озвучивал. Ловко проскальзывая через дворовую дверь пекарни, Перлитта ведет своего гостья через узкий коридор, обставленный многочисленными полками и шкафчиками, где хранились продукты для выпечки. Девушка мимолетом заглядывает на кухню, чувствуя, как сердце замирает. Но за поворотом никого не оказывается. Кухня пустеет, хотя в печи уже стоит новая порция пампушек. — Перлитта́, ты? Мамин голос доносится из-за прилавка. Слышится, как шуршит бумага, в которую женщина ловкими, заученными движениями упаковывает купленное клиентами. Приглушенный, но такой энергичный для ее возраста. Было слышно, что она рада снова слышать свою дочь. — Да, я к себе, — тянет девушка, ловко увлекая Бруно на лестницу, — если понадоблюсь… кричи! Литта просила маму о таком очень редко. Когда не было настроения улыбаться посетителям, увлеченно рассказывать о новом пирожном или готовить на кухне. Когда она не хотела, чтобы мама бесцеремонно влетала в ее комнату, — обнятая запахом свежей выпечки и раскрасневшаяся под температурой возле печки.       Сегодня… определенно был не такой день. Но объяснять маме как обстоять дела, уговаривать ее прикусить свой болтливый до слухов язык было бы очень неуместно, тяжело, — еще и при Бруно. — Мы можем… приготовить что-то? Литта удивленно захлопала глазами. Такой инициативы она просто не ожидала, хотя и не считала, что Бруно не может осмелиться что-то попросить. — А ты хочешь? — Перлитта прикрывает за собой дверь, не забыв впустить своего гостя в прохладную, по сравнению с остальным домом, комнату, — то есть, конечно хочешь, раз ты спросил! Я буду только рада приготовить что-то с тобой.        Бруно стоял посреди комнаты не очень уверенно. Придерживался за вторую руку под руаной, любопытно осматриваясь. Оно и понятно, — заходить в чужую комнату в первый раз всегда неловко. Никогда не знаешь, какие у хозяина комнаты могут быть границы, пока на них не наткнешься. — Можешь осмотреться, если тебе интересно, — Пиа улыбается. Она и сама себя чувствует так, словно она совсем ребенок, которому не разрешается приводить гостей без спроса. Словно она нарушила этот родительский запрет, приведя в свою комнату друга, — и теперь они оба неловко стояли посреди комнаты, неуверенные в том, что же делать дальше. — Мне всегда хотелось комнату поменьше моей. В моей комнате, не знаю, знаешь ли ты, так много ступенек… Взобраться по ней — целое испытание как для тех, кто ко мне приходил, так и для меня самого, — отшучивается Бруно, подходя ближе к прикроватному столику, который был полностью усыпан излюбленными фотокарточками. Что интересно, — каждая фотография в разной рамке, будто девушка специально подбирала их под свои воспоминания. — Было бы интересно побывать в твоей комнате, Бруно. Хотя, с моей подготовкой… нам придется делать много перерывов. Перлитта подходит ближе, присаживаясь на кровать, прямо рядом со столиком, который так заинтересовал парня. Ее забавляет, как быстро он их нашел, — словно его сердце подсказало, где находится ее собственное. Рядом с ее семьей, — даже сейчас. — Надеюсь, ты туда никогда не попадешь, — внезапно проговаривает Бруно. Голос его задумчивый, хотя фраза звучит до смущающего резко. Перлитта не успевает расстроиться неожиданной грубости, едва договорив, он спохватывается, решаясь дополнить, — в смысле… ко мне приходят только ради того, чтобы я поведал будущее. Я не хотел бы тебя видеть там в качестве гостя только по этой причине, а так, конечно, хотел бы! — Бруно… — Даже если бы ты захотела увидеть свое будущее через меня, наверное, все еще хотел бы, — Бруно тянется рукой к краям своей руаны, невольно задевая локтем этот самый прикроватный столик, что разглядывал всего пару мгновений назад. Столик покачнулся, но остался стоять, — в отличие от фотографий, которых не нужно лишний раз упрашивать, чтобы они свалились со своего неустойчивого места на пол.      Он успевает подумать, что все испортил… Наклоняется, чтобы исправить наделанное. Помочь собрать фотографии, что сам рассыпал неловким движением. Литта тянется следом, прижимаясь к своим коленкам, чтобы дотянуться до рассыпанных по полу рамок. И, надо признать, проигрывает в уговорах самой себя почти сразу же, как только глупо сталкивается с его руками в попытках ухватить одну и ту же фотографию. Смеется, — смеется от души, даже не думая прикрыть рот ладошкой, как делают это приличные сеньориты ее возраста. Веселится, что видна щербинка верхних зубов, а щеки розовеют, — то ли от нелепости ситуации, то ли от резвого хохота. — Ты совсем не должен оправдываться передо мной, Бруно, — девушка утирает выступившие слезинки свободной рукой, приподнимая фотографию, которую ей так услужливо уступила чужая рука.        Сейчас, так близко… она просмотрела момент, когда на его губах появилась не менее радостная улыбка, — пуская и минуту назад он кусал их, пытаясь отогнать наваждение о том, как неловко все вышло. И видеть ее ей так нравилось. — Я понимаю, — смелости на зрительный контакт хватает ненадолго, вскоре Бруно отводит взгляд, — не хотел, чтобы ты посчитала себя незваным гостем у нас… у меня?       Перлитта тянется к чужому лицу, убирая с него упавшие на глаза кудри. Словно знает, что делает, — хотя в голове ни единой мысли. — Знаешь, мне бы так хотелось зайти в твою комнату... даже если мне не нужно ничего предсказывать, — пальцы опускаются на щеку, мягко поворачивая лицо Бруно в свою сторону, — тем более… разве это честно, заглядывать за сцену, когда актеры еще не готовы? Возможность узнать свое будущее подогревала интерес, чисто человеческий интерес узнать, что же тебя ждет в дальнейшем. Всегда хочется узнать, что ждет впереди, — подготовиться к невзгодам, набраться побольше сил, опыта, чтобы успеть нарадоваться чему-то. Чтобы уловить момент, который ты будешь ценить в своей жизни как важное воспоминание в будущем. Но в случае с Бруно… Литта не хотела знать будущее, если оно проходит через него.       «Знание этого не стоит того, чтобы задеть каждый уголок чужой души переживанием и бессмысленным волнением» — думается ей, когда собственную руку на щетинистой щеке накрывает чужая. — Думаешь, это честно? Рука Бруно непроизвольно ложится на колено собеседницы, чтобы удержать равновесие в таком неудобном положении. Слабо дергается обратно при первой же мысли о том, как это выглядит со стороны, но остается лежать, когда Пиа сползает к краю кровати, чтобы ему держаться было… удобнее. Перлитта не помнит, чтобы говорила такое. Не считает важным напомнить об этом сейчас. Она наклоняется ближе, чувствуя, как лицо Бруно неуклюже поддается навстречу, опаляя раскрасневшиеся от смеха губы своим дыханием. Пытаясь разместить нос под удобным обоим углом, поцелуй выходит смазанным и мимолетным, почему-то таким… детским. Словно все, чем хотел поделиться с ней Бруно, — лишь теплом своих губ. Поцелуем это назвать сложно, лишь настойчиво прикосновение с обеих сторон, не успевшее перерасти во что-либо большее. Литта не успевает даже выдохнуть в чужие губы, что уж говорить про ответность, когда со входа тянет таким привычным запахом свежей выпечки. — Литта́? — мама… ох, мама… она стоит в проходе с блюдцем, на которой возвышалась пампушка, не виденная ее дочерью раньше, — я звала-звала, а ты… Чего женщина точно не ожидала увидеть в комнате своей, как она помнила, не имеющей отношений дочери, — так это разбросанные по полу семейные фотографии, коими она всегда так дорожила. Не думала увидеть и пугающего вида мужчину, что уж говорить про саму дочку, которая не уступала в розовых щеках сейчас даже ей, хотя к печке сегодня точно и близко не подходила. Елена неловко отводит взгляд, спешно оставляя представителя новой партии выпечки у девушки на комоде, прежде чем прикрыть за собой дверь. Когда дверь за ней прикрывается, — так тихо, что повисшую тишину не раздражает даже привычный слуху скрип, Литта издает непроизвольное «Ой». Бруно выглядит не менее удивленным, хотя вскоре на его лицо приходит осознание, за ним же — смущение. Одна за другой меняются эмоции, а воздух вокруг раздражается теплым, волнительным дыханием. — О-она меня?.. — Не думаю, что она успела что-то понять, — емко отвечает Литта, чувствуя, как щеки Бруно надуваются от волнения в ее руках. К рукам, что крепко сжимали складки на юбке девушки, присоединилась опустившаяся на ее колени голова. Пиа прикрывает глаза, не улавливая, когда в тишине проскальзывает просьба еще немного посидеть в таком положении, — по правде говоря не важно, с чьих губ слетевшая. Смущенность и неловкость не вымещали тепло прикосновений. Хотя все и смешалось в один большой клубок пряжи… кажется, что можно было немного больше, чем обычно.