Прикосновение

Перлитта бы солгала, если бы сказала, что ее утро прошло хорошо. И виной тому был вовсе не ранний подъем, не были причиной и спешные сборы Мирабель, пока Пиа нелепо растирала сонные глаза от оставшегося сна. Она могла сказать, что давно привыкла к ранним подъемам, ведь ее с мамой пекарня открывалась рано. Ни свет ни заря, — лишь бы только жители Энканто успели попробовать и вдоволь насладиться пышными булочками их собственного производства. Могла сказать, что это просто такая ночь, — пробужденные вчерашним днем кошмары, переплетающиеся с ее сознанием даже в мире грез. Но нет, это все совсем не подходило под причину ее волнений. Лишь когда комнатка Мирабель опустела, освободив и без того тесное пространство от своего маленького яркого урагана, Перлитта поспешила собираться сама. Прижимая еще влажное после вчерашней встречи с Пепой полотенце к лицу, девушка постаралась не думать о том, что обрекает мать на половину дня без какой-либо помощи. Мама может справиться без нее, — она была более энергичнее, крепче и активнее чем собственная дочка, в свои-то года! Елена хоть никогда и не отказывалась от участия дочки ввиду нехватки рук в пекарне, но точно смогла бы продержаться без нее все это время. — Прозевала завтрак, да, Касита? — тянет женщина, вытягиваясь в длинную-длинную фигуру. До потягивающихся в солнечных день кошек своей гибкостью ей далеко, но кажется, потянувшись она получила не меньшее удовольствие.       «Все таки, ночь в этом была для меня сложной» — к своему огорчению замечает Литта, мелко пугаясь, когда каса утвердительно помахала будильником на комоде Мирабель, указывая на то, который сейчас был час, «Половина девятого…» Пиа не понимала дом так хорошо, как его обитатели, но насмешку уловила, — Касита смеялась над ней, словно спрашивая, «Ты вообще время видела?» — Значит прозевала, — огорченно выдыхает Перлитта, но тут же снова себя приободряет, — никого дома нет? Каса неуверенно скрипнула оконными створками, прогнув под только-только вставшей девушкой половицы, чтобы усадить ее обратно на кровать.       «Неужели меня и правда будет допрашивать чудом оживший дом?» — промелькнувшая мысль заставляла жмуриться так, как жмурится ребенок, наивно откусивший кусок лимона. Пускай она и понимала, что Касита просто беспокоится за сохранность своих жителей и их вещей, словив ее на подозрительном поведении, видеть настолько прямое «Что ты задумала делать в отсутствии хозяев?» было очень контрастно. По сравнению со вчерашним дружелюбием касы. — Ну-ну, я ни о чем таком и не думала, — Перлитта беззлобно хмурит брови, просто не имея возможности встать, пока дом удерживает ее от этого. То прогибает пыльные половицы, то качает кровать, заставляя ухватиться и беспокоиться только о том, чтобы случайно не слететь с нее. Увидь он в ней хоть что-то, не заслуживающее доверия, — она уверена, что просидит в этой комнате ровно до возвращения в дом первого его жителя. Или до прихода, страшно даже подумать, самой Альмы! — я просто хотела, понимаешь… вытянуть кое-кого на свет, — робко бормочет Перл, все еще крепко держась за гостевые простыни на чужой кровати. Касита застыла, вслушиваясь в человеческую речь, но держаться Пиа продолжала так, на всякий случай.       Непонимающий скрип заставляет удивляться уже саму Перлитту. — Ты разве не видел, как вчера меня… — речь девушки обрывается восклицательным скрипом. Каса скрипит, кряхтит окружающей мебелью, словно стукая себя по лбу с глупым «А, точно!». Пиа поджимает губы, чувствуя себя глупее всех вокруг. Каса только что едва ли не заставила ее рискнуть и произнести выдающее Бруно предложение, — а ведь это зная, что в доме живет Долорес! Даже если ее и нет рядом, даже если ее нет в ближайших от дома местах, провокация дома была рискованной.       «Как же я нелепо, должно быть, выгляжу» — думается, когда ей, все же, позволяют встать на ноги — «серьезным тоном спорить с домом… о, меня бы окрестили сумасшедшей, будь я по прежнему в…» Мысль обрывается так же внезапно, как и начиналась, в недвусмысленном нежелании думать о своем родном городке. — Может, хочешь мне в этом помочь? — Перлитта улыбается, раскрывая виновато прижатые двери, — совсем не обязательно вмешиваться в разговор, вполне хватит прикрытия… Касита, от такой неожиданности, лишь хлопает дверью позади нее. Возмущаясь тому, что ей придется сторожить такой глупый умысел, в случае чего не подпуская своих же жителей. — О, не волнуйся. Никто не узнает, если мы вытащим его на какое-то время, — пылко улыбается Литта, привычным жестом закатывая рукава своего платья. Словно она собиралась утянуть Бруно за собой даже несмотря на его возмущения. Что, конечно, вполне имело место быть… но изначальная мысль совсем не такая! Заручившись помощью касы (пускай и не очень добровольной, с примесью возмущающихся поскрипываний), Литта спустилась на кухню, беглым взглядом замечая блюдце, оставленное ей Джульеттой. Нетронутые бунуэлос, еще сохранившие свою былую теплоту, — в отличие от уже давно остывшего кофе. Такой милый жест Джульетты, помнящей о ней, касался самых укромных уголков ее души. Перлитта не до конца понимала, что же приносит в ее голову, сердце и душу эта Мадригал. Дружелюбность подруги и материнская забота, проскальзывающая тут и там на похожем с ее детьми уровне объединялись во что-то, ранее ею не узнанное… «Так ли чувствуют себя сестры, когда живут в гармонии друг с другом?» — мимолетно думает Литта, откусывая пушистую округлость пончика, пока собственные руки порхают над подносом, ловко переставляя на него немногочисленную посуду, — «хотелось бы мне чувствовать это почаще…» — Ну что, Касита, — урчит Литта, с готовностью поднимая поднос, — готова? Дом отрицательно затанцевал плитками, снова и снова прося свою гостью подумать еще раз, прежде чем сваливать на него такую ответственность. — Вот и славно! — восклицает девушка, неуклюже прижимая одной рукой поднос к груди, чтобы ощупать смежный проход в укрытие Бруно. Нужно признать, мужчина не был глупым, — проход так хорошо сливался с остальным окружением кухни, что даже она не могла вспомнить где он, опираясь только на визуальное представление. Хотя подумать только, как она не запомнить такое? «Кухня как кухня», — глупо тянет в голове собственный голос, словно не его обладательница только вчера убедилась в обратном. В какой-то момент Литта сдается, — постукивает по стенам, попавшим под подозрение в надежде на пустой звук в одной из них. Она уверена, с ее то памятью, она могла простоять здесь до самого вечера если бы не это. Спрятанный проход выдает себя почти сразу, стоит только применить слух. За стеной что-то маленькое поспешно шуршит в сторону и Литте приходится вздохнуть в легкие побольше воздуха, чтобы бесстрашно войти в комнату ее новых кошмаров.       Перлитта, не без облегчения, могла сказать что в комнате ничего не изменилось. Никакая мебель не исчезла, а многочисленные предметы, которые казалось, только мешали в и без того тесном пространстве, по прежнему оставались пылиться на своих полках. Все эти горшочки, чашечки и груда тарелок, выстроенных башней на каждой полкой. Мысль была успокаивающей, — значит, Бруно не решился на повторный побег, поняв, что его тайну теперь знает кто-то еще. — Бруно? — свой же голос звучит таким чужим, когда отбивается от голых стен. Перлитта отставляет тарелку на ближайшем ко входу столику, чтобы освободить руки. Даже такая простая, слегка шероховатая поверхность стола в этой комнате заставляла дрогнуть, стоило на нее только опустить взгляд. Мелками нарисованная тарелка выделялась своей чужеродностью в этом месте. Словно она, ровно как и кривые буквы на ней, принадлежащие имени Бруно, в этом месте были совершенно лишними. Неправильными. «Разве это правильно, слушать, как ужинает твоя семья без тебя, когда ты сидишь в каких-то паре метров от них?» — Литта поджимает губы, проводя пальцами по рисунку. Немного неопрятный, такой детский… он совсем не был похож на рисунки Антонио, что виднелись в на стенах Мирабель яркими воспоминаниями. Несмотря на свою тоскующую «детскость», детским он не являлся. «Ему нужно выбираться отсюда» — Бруно! — повторный оклик оказывается более удачным, из коридоров слышится гулкий стук. Словно что-то покатилось по полу, выпавшее из рук. И Пиа очень надеется, что это не очередная привычка этой семьи, — в неподходящий момент ударяться обо что-либо из-за неожиданного звука или действия рядом. Девушка заглядывает в темный коридор, стараясь не пересекаться взглядом с любопытными крысами вокруг и обнаруживает… Бруно? Мужчина стоял в похожей на ее позе, — выглядывая из-за одного из многочисленных проемов с придерживаемым ведром на голове свободной от шпателя рукой. На другом конце этого длинного, тесного коридора, по которому им вчера довелось так поспешно скрываться. — Ох, это ты, Перлитта́! — нервный смешок, что издает мужчина, совсем не вызывает желания облегченно выдохнуть, — Эрнандо захотел укрепить кое-что и… ну, это совсем не важно, но если бы было важно, — я бы тебе, конечно, об этом сказал, — лопочет Бруно, проводя рукой со шпателем по воздуху, словно пытаясь обвести территорию, где не происходит ничего важного. — Раз ничего важного там не происходит… я могу взглянуть, что же хотел укрепить Эрнандо? — переспрашивает девушка, проскальзывая в коридор, ведущий к собеседнику, — что-то настолько не достойное упоминания, что даже потребовался шпатель? Перлитта удивленно замирает, когда Бруно лично выбирается из узкого прохода, чтобы перегородить ей дорогу. И несмотря на ее растущий интерес, всеми своими силами пытается отвести от происходящего за ним внимание. — Что-то, что определенно не стоит упоминания, даже если этому требуется шпатель, — тараторит мужчина в ответ, загораживая вид на происходящее своим лицом, стоит Перлитте вытянуть шею повыше, — тем более, что я боюсь подходить к тому, что он там делает. Что бы там он не делал, это, должно быть, что-то очень страшное, — Бруно устрашает опустившимся полушепотом, акцентируя внимание на последней фразе. Пиа уже не улавливает, — чтобы отпугнуть ее, либо же чтобы нагнать своей актерской жутью восхищение. И то, и другое у него выходит на ура. — Что-то настолько страшное, что под силу только Эрнандо? — полушепотом интересуется гостья, подыгрывая чужим попыткам ее отвлечь. На губах Бруно появляется облегченная, понимающая улыбка. Он кивает, подтверждая сказанное в полной мере своим облегченным видом. Литта задумчиво смотрит через его плечо, замолкая в своих размышлениях, что же там может прятаться такое… не важное, такое недостойное внимания, чему определенно нужен шпатель и что Бруно так уперто не хочет ей показывать. Она поднимает глаза на Бруно и ровно как и он, смотрит в глаза какую-то долю секунды, прежде чем нырнуть под поздно выставленную им руку. И даже успевает смазано заглянуть на обсуждаемую не важную территорию, прежде чем цепкие руки Бруно тянут обратно. «Стена!» — победно проносится в светловолосой голове, пока не приходит запоздалое осознание — «Стена?» — Я же говорю тебе, там нет ничего важного, что могло бы тебе быть интересно, — ворчит Мадригал прямо на ухо, пока оттаскиваемая Литта пытается уцепиться во что-то, что только попадет под руку, лишь бы остановить ее выпроваживание из коридоров. И ведь ухватывается! За нечто мягкое и пушистое, помещающееся в ладошке, — Перлитта не успевает понять, откуда нечто появляется в ее руках, но успевает потеряться от неожиданности. Этого вполне хватает, чтобы Бруно смог вытянуть ее из таких интересующих проходов, заперев за собой дверь в комнату. Для большей уверенности, мужчина прижимает к ее плечам руки, стараясь удержать на месте. — Тогда почему мне так интересно, раз там нет ничего интересно? — тянет Литта, не сразу обращая внимание на то, что пойманная случайным образом крыса по прежнему была в ее руках. — Я не знаю, — глупо замечает Бруно, выразительно вскидывая брови, — мог бы я только знать, что же там находится, я бы с радостью удовлетворил твой интерес. Эти слова из его уст звучат не очень многообещающе. — Ох, если бы ты только знал, — обреченно выдыхает Перлитта, опуская взгляд на свои руки, где уже минуту-другую теплилось нечто, что выиграло Бруно время. Грызун, что так удобно успел устроиться на ее руках, даже не знал, что же он натворил. «Было бы хорошо его выпустить…» — держится Литта. По крайней мере пытается держаться, собираясь просто отпустить создание в свободное, а главное, — недолгое падение над столом, — все, что она может сейчас сделать для нее, не впадая в очередной припадок. — Ты уже нашла нашего Маньо! Как ты только узнала его, ни разу не встречавшись? — изумленно восклицает Бруно, смягчая легкое замешательство и увлеченно перехватывая руки Литты своими, — Его слава опережает его самого! Значит, мы можем начать наше представление. «Было бы хорошо, если бы я только могла» — повторяется за собой голос в голове снова, но уже почти плачась, — Бруно так некстати подставил свои руки под ее, что ей только и остается, что держать в руках… это. Мысли о том, что свои руки можно с легкостью выпутать из рук Бруно совершенно не посещали ее голову. — П-подожди, представление? — Перлитта охает, невольно сжимая в руках эту несчастную крысу, — ты же… помнишь, говорил, что я пропустила начало! Ох, будет просто ужасно, если я не буду знать начало, Бруно. — У меня много времени, чтобы пересказать тебе начало, — соглашается Бруно, совершенно не понимая, к чему начинает подводить тему его собеседница, — я совсем никуда не спешу, как можно заметить, — мужчина непроизвольно веселеет, нервно посмеиваясь. Да, ему ведь и правда совершенно некуда спешить… — Эрнандо ведь… справится без тебя, верно? — Да, Эрнандо совершенно не нужна моя помощь, — Бруно отводит взгляд, совсем не представляя, как только себя подставляет в данный момент, но явно чувствуя подвох, — Эрнандо ничего не боится, — уверенно повторяет Бруно, всего на мгновенье прикрывая глаза. Словно повторяет цитату одного из главных героев полюбившегося романа, уверенно и четко. Стараясь убедить в этом саму девушку. — Эрнандо ничего не боится, — улыбается Перлитта, имея возможность наблюдать, пожалуй, очень редкое зрелище. Когда Бруно смягчался настолько, что забывался в своих мыслях, Перлитта невольно вспоминала процесс готовки своих любимых булочек. В какой-то момент нужно оставить тесто в теплом месте, дать ему настояться в комфортной для него обстановке, чтобы дрожжи поднялись. А лишь потом делать из него очаровательную, пышную сладость. Пиа опускает глаза на руки, выпуская знаменитого на все закулисье дома Мадригал Маньо, чтобы перехватить руки Бруно в свои. Не менее увлеченно, чем он всего мгновенье назад. Руки Бруно неуверенно подрагивают, но позволяют перехватить себя поудобнее. Видимо, Мадригал не сразу понял, зачем же Пиа так тянется к нему, давно отвыкший от человеческого тепла, от человеческих прикосновений. — Значит, ты можешь оставить его за главного! — улыбчиво проговаривает Литта, потянув Бруно ближе к столу. Одна из ее рук, только-только принявшая руки Бруно в свои, отвлекается, чтобы вскоре угостить его самого свежими бунуэлос. Пышные пончики одним своим видом наполняли рот слюной, а глаза — желанием поскорее приступить к трапезе. Бруно позволяет себе угоститься из рук своей гостьи, почти давясь после следующей фразы, — я бы хотела с тобой прогуляться. — Тут не так много места, чтобы разгуляться, Перлитта́, — неловко замечает Бруно, непроизвольно сжимая своими руками ее, — разве что в коридорах, но знаешь, там так пыльно и... — О, я заметила, — Пиа довольно жмурится, зная, что ее прекрасно поняли и без уточнений, — трудно не заметить, как тут тесно даже для тебя одного, что уж говорить о совместной прогулке, — девушка вдыхает еще один глоток воздуха, пораженная, что смогла выдать целое предложение на одном дыхании, — поэтому я знаю другое место! Но это останется сюрпризом для тебя до тех пор, пока ты не доешь. Бруно поджимает губы в беззлобном недовольстве, выглядя невероятно нелепо с округлым пончиком за щекой. Хмурые брови заставляют его добрые глаза выглядеть еще выразительнее, но больше в теплом недовольстве, чем в настоящей обиде. Перлитта начала понимать, что не только ее можно прочесть так же легко, как книжку с картинками для детей. Эта схожесть приятно отдавалась осознанием в ее голове. — С вево ты воофще рефила, сто я соглафусь? Мне каких уфилий только фтоило покинуть фемью, а если они меня увидят… — взволнованную речь с набитым ртом останавливают уверенные глаза Перлитты. Она-то была на все сто уверена в том, что их не поймают, раз так ярко светилась своей уверенностью. Бруно сглатывает еще теплые бунуэлос, на удивление, совсем не потерявшие свою аппетитность под такой настойчивостью, — то я просто не смогу вернуться. — А ты уверен, что захочешь? — тише переспрашивает девушка, поднося к его губам еще один пончик. Бунуэлос были явно получше резиновых ареп, разделяемых с окружающими его крысами, раз он потянулся за ним во второй раз несмотря на волнующее его настроение. — Я понимаю, что это… волнующе, — Литта склоняет голову в сторону, подводя итог гораздо мягче, явно не в пользу того, каким он является на самом деле. Успокаивая. «Выйти на улицу впервые за десять лет может быть просто-напросто страшно, особенно учитывая факт, что после нужно будет так же незаметно вернуться обратно, но...» — Но я сделаю все возможное, чтобы тебя не поймали, — уверяет Пиа, для достоверности своих слов предлагая мизинец, чтобы скрепить слова обещанием. Она не любила обещать, — привычная мысль, унаследованная от отца, что не каждое обещание можно сдержать. Но... если она хорошо-хорошо постарается его выполнить, то, может быть... она сможет его сдержать? — Чтобы нас не поймали. Бруно недоверчиво смотрит то на протянутый мизинец, то обратно на девушку, что так... старается для него. Он глухо выдыхает, скрепляя обещание мизинцами, — на удивление, даже расслабляясь после такого детского, почти глупого действия. — Кофе, кстати, уже остыл, — оповещает Перлитта, наклоняясь ближе к Бруно, — если не поторопишься, остынет и все остальное. Совсем не важно, что чашка была уже давно комнатной температуры, когда Литта только пришла сюда. Главное — что это помогло приободрить Бруно, отвлекая его внимание от лишних волнений пускай и не очень гениальным, зато действенным способом.