Часть 1
6 февраля 2022 г., 19:27
Возвращение в Хогвартс на восьмой курс было похоже на покаяние.
Малфой точно знал, в какой момент всё пошло не так, и мог проследить источник своих грехов так же ясно, как и свою родословную. У Драко, как и Люциуса, всё началось с отчаянных попыток заручиться одобрением отца, который был слишком очарован властью Тёмного Лорда, чтобы помнить о сыне.
Но, в отличие от Люциуса, Драко горел желанием исправить грехи, переданные ему, как семейные реликвии, по мужской линии. Он твёрдо решил, что они не станут его наследием.
Поэтому он захотел вернуться в Хогвартс. Встретиться лицом к лицу со своими демонами. Посвятить себя учёбе, которой не занимался последние два года. И всё ради того, чтобы стать достойным имени, которое он носил.
***
Тайно присматривать за Грейнджер было похоже на искупление. Это было самым меньшим, что Драко мог сделать для неё, учитывая, через что ей пришлось пройти у него дома. Поэтому, зная, что Гермиона допоздна занималась в библиотеке и засыпала в потёртом кресле у камина в гостиной, каждый вторник перед сном Малфой разжигал в нём огонь. Драко посещал кухню, когда видел, что Грейнджер не обедала, и просил домашних эльфов приготовить ей чего-нибудь и налить тыквенного сока. А ещё он замечал, что раз в неделю, по четвергам, она исчезала в коридоре третьего этажа, а когда возвращалась, то выглядела невероятно уставшей — с покрасневшими глазами и искусанной нижней губой. Именно по этой причине одним октябрьским днём Драко внезапно и обнаружил себя сидящим на подоконнике в коридоре того самого третьего этажа. Мне просто нужно знать, могу ли я что-нибудь для неё сделать, сказал он себе. И всё. Вдруг дверь недалеко от Драко незаметно отворилась c мягким скрипом. Наконец, у подножия невероятно уродливой статуи ведьмы материализовалась Грейнджер, сжимая в руках мерцающую мантию. Свернув её, гриффиндорка опустилась на пол и вытащила из сумки дневник в кожаном переплёте и самозаправляющееся перо. Следующий час тишину нарушали лишь скрип пера о пергамент и тихие девичьи рыдания. Когда до пяти часов оставалось пятнадцать минут, Гермиона, собрав свои вещи, поднялась и, вытерев лицо краем одежды, снова исчезла, шелестя мантией.***
Грейнджер все эти дни не замечала Малфоя, но в последнюю неделю октября всё изменилось. К тому моменту Драко уже по привычке, наблюдая за Гермионой, проводил время за чтением либо же ведением своего дневника. Когда девушка попыталась выяснить, что же Малфой здесь делает, он внезапно признался: — Я постоянно размышляю. Пытаюсь стать лучше. Стараюсь написать новое определение того, что значит быть Малфоем. Слова Драко прозвучали грубо, но по какой-то причине это произвело на Грейнджер обратный эффект, и она смягчилась. После этого девушка тоже поделилась с Малфоем тем, что её беспокоило, — рассказала, что во время войны заменила матери и отцу воспоминания. Целители работали над их восстановлением, но до тех пор, пока не было видимых результатов, ей не разрешали видеться с семьёй. Поэтому каждый четверг Гермиона записывала события прошедшей недели в свой дневник, мечтая залечить трещины в сердцах родителей, о которых они даже не подозревали. То, что сначала было делом привычки, вскоре превратилось в своего рода ритуал. Драко всегда приходил первым и устраивался у окна. Грейнджер же появлялась, мягко шелестя невидимой тканью, и «разбивала лагерь» у статуи. Воспоминания, мысли и мечты о будущем были умыты чернилами и солёными слезами. Ни один из них не решался прервать молчание. Слова казались лишними.***
В первый четверг декабря Грейнджер, как обычно, проскользнула в их коридор, а затем, не остановившись у статуи ведьмы, прошла дальше, тем самым нарушая уже устоявшуюся традицию. Приблизившись к Малфою, она практически остановилась. Парень поднялся со своего места у окна и сделал неуверенный шаг ей навстречу. Потом ещё один. Грейнджер замерла, но Драко продолжал идти, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки. Теперь он почти мог сосчитать веснушки, которыми были усыпаны её щёки. Малфой видел, как Гермиона прикусила нижнюю губу. Та сперва посветлела от вынужденного давления, а затем, когда Грейнджер перестала её терзать, снова приобрела свой естественный цвет, налившись кровью. Драко поражался тому, как в радужках заблестели золотисто-медовые крапинки из-за слёз, что собрались в уголках её глаз. А ещё сейчас он мог наблюдать, что напряжение, сковывавшее девушку всё это время, наконец начало отступать. Гермиона сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Вздёрнула подбородок. Вцепилась руками в мантию. — У целителей получилось, Малфой. Мои родители готовы просмотреть наши старые фотоальбомы. И письма, которые я писала им до войны, — её голос дрогнул. — Скоро… скоро они смогут прочитать всё, что я писала с тех пор, как лишила их воспоминаний. Голос Гермионы стал мягче. — Я бы хотела сказать тебе спасибо. За то, что всё это время ты был здесь. Со мной. Мне было действительно трудно продолжать… продолжать писать. Ты. Ну, ты… ты спас меня… от самой себя, — едва слышно произнесла она, но эти слова всё равно потрясли Драко. Малфою стало тяжело дышать. Она ведь догадывалась, не так ли? Должна была понимать, что полностью перевернула его жизнь. Должна была осознавать, что он не в состоянии помочь кому-либо ещё. Что на самом деле он и был одним из тех, кого они всё это время спасали. Смогли спасти. Хотя он сам ничего не сделал для этого. Слегка приблизившись, Драко склонился над Гермионой. Едва коснувшись её уха губами, он прошептал: — Если кто-то здесь кого-то и спас, Грейнджер, так это ты. Малфой отодвинулся и посмотрел на Гермиону. От его признания ресницы девушки затрепетали. Драко почувствовал её теплое дыхание. Она едва заметно наклонила голову, и Малфой не смог сдержаться — он был очарован её пухлыми губами и очерчивающей их сверху аркой купидона, которая напоминала идеальную форму капли. Почувствовав, как кровь прилила к его щекам, Драко едва не впился поцелуем в нежные губы Грейнджер. Его тянуло к ней всё сильнее. Он видел, что Гермиона до сих пор даже не попыталась отстраниться от него. Поэтому, поддавшись чувствам, Малфой закрыл глаза и, наклонившись к ней, коснулся кончика носа девушки своим собственным, а затем нежно, с трепетом поцеловал её.***
Поцелуй с Гермионой Грейнджер на вкус был словно искупление. Она вдыхала в Драко новую жизнь с каждым новым касанием губ. Малфою безумно хотелось быть более настойчивым, но он сдерживался, не решаясь проявить инициативу, пока Грейнджер сама бы не попросила об этом. Он явно не ожидал, что их разговор примет такой неожиданный поворот. И несмотря на то что Драко страстно желал развязать синюю ленту в локонах Грейнджер, парень продолжал крепко сжимать кожаный ремешок своей сумки. Он будет держать дистанцию. Он ни в коем случае не собирается на неё давить. Но Малфой почувствовал шуршание деликатной ткани её мантии и прикосновение нежной девичьей ладони, путающейся в его волосах. Другую руку Грейнджер положила прямо ему на грудь — поверх сердца. Наверняка она даже через свитер могла чувствовать его сумасшедший пульс. Слизеринец неуверенно отпустил кожаную лямку своей сумки и едва ощутимым движением обнял девушку за талию. Она всё так же сжимала его свитер своими тонкими пальцами, отчего по всему телу разливалась волна наслаждения. Гермиона облизала свою искусанную нижнюю губу и легонько начала притягивать парня за волосы, посылая по его затылку рой мурашек. Да, поцелуй с Гермионой Грейнджер на вкус был словно искупление. В момент, когда они соприкасались друг с другом лбами, казалось, Драко прощались все грехи. Она нежно гладила его ладонь, и Малфой понимал, что именно с этого момента и начинается его путь к прощению.
