О семи добродетелях Тёмного Лорда

Я видел, как растет стена обид —

На каждом камне был поцелуй

И в каждом дьявол сидел внутри.

      Когда Том поднимает палочку, его руки почти не дрожат. И губы начинают произносить заклинание для создания крестража как будто сами — перед глазами ещё стоит искажённое ужасом лицо той девчонки, которая теперь лежит на полу туалета, точно сломанная кукла. — Волей своей отделяю от духа своего… — из горла вырывается какой-то странный хрип, и Том закашливается, опустив палочку. Латынь режет губы, точно он выплёвывает острые металлические звёздочки, и приходится на минуту закрыть глаза, чтобы взять себя в руки. Он не хотел, не хотел, это просто случайность! Но если девчонка послужит великому делу, её смерть не будет напрасной… — Отделяю от духа своего часть греха и часть добродетели! Крестраж создаю по своему слову.       Яркая вспышка зелёного света освещает комнату, ещё ярче делая тени на лице мёртвой девочки, которую Том даже не знал толком… И весь мир тонет в оранжевом мареве боли — словно в венах теперь не кровь, а расплавленное железо, и кости вытаскивают из него по одной. Так не действует даже круциатус — от него болит тело, а сейчас разрывается на части душа, и избавиться от этой боли не выйдет при помощи окклюментных щитов.        До крови закусив губы, чтобы не заорать, Том падает на колени, направляя подрагивающий кончик палочки в сторону потрёпанной тетрадки в чёрной обложке, и глядит прямо в застывшие глаза своей невольной жертвы. Тёмные и безжизненные, как холодные полированные камни, они отражают блики зелёного пламени, от палочки растекающегося по всему телу, и Том отдал бы что угодно сейчас, чтобы в них не смотреть, но не может отвести взгляда. — Я не убивал тебя, — вместо слов горло выдаёт лишь сиплое карканье, и, отбросив палочку, втянувшую в себя пламя, Том ползёт по полу к дневнику, отвернувшись от девчонки. — Ты во всём сама виновата!       В полумраке комнаты на чёрную кожу первого из крестражей падает прозрачная капля, но тут же безжалостно оказывается стряхнута на пол. Утерев рукавом губы, Том с ожесточением вцепляется в обложку, будто пытаясь её разорвать, и бормочет, не обращая внимания на боль, до сих пор грызущую его изнутри, словно где-то там осталась незаживающая рана: — Нечего было сидеть и ныть, так тебе, дуре и надо! Радуйся, что хотя бы стала участницей великого таинства… На пути к величию необходимо чем-то жертвовать, а моя цель оправдывает средства.

***

      Со вторым крестражем выходит намного легче, чем с первым. Все они, бабка, дед, папаша — все заслуживают смерти! И Том справляется, у него выходит убить вначале отца, который отказывается его признать, затем деда, бросающегося на незнакомца с ножом, и наконец бабку, которая так смешно пытается спрятаться от него за серебряным распятием, украшенным драгоценными камнями, и думает, будто их дурацкий маггловский бог ей поможет. — Я был прав, когда сосредоточишься, ничего сложного, — Том презрительно пинает ногой крест, выпавший из старческой руки, и отворачивается, чтобы не видеть окаменевших глаз своих родственников. Рука, сжимавшая палочку, чуть заметно подрагивает, когда он направляет её на кольцо с тёмным, как глаза девчонки Миртл, камнем, но почти тут же выравнивается. Том повзрослел, и теперь его тело послушно ему даже тогда, когда сердце пытается вырваться из грудной клетки.       Очередная зелёная вспышка освещает гостиную дома Риддлов, Том пошатывается, когда по венам течёт обжигающий яд, и покрепче сжимает зубы, не поддаваясь мимолётному желанию застонать. Пламя, обнявшее его фигуру, ластится как родное, и Том позволяет себе короткую усмешку, когда оно опадает — магия подчинилась ему, магия высшего порядка стала ему доступна! И плевать на боль, с которой он за столько лет почти уже свыкся. — Я не нуждаюсь в таких уродах, как вы, — острый ботинок Тома врезается в бок его отца, заставив тело откатиться на пару футов. — Разве что ваши деньги могли бы принести пользу… Но, знаете, оставьте-ка их себе, как и любовь, которую проповедует Дамблдор. Полагаю, на том свете, вам одинаково пригодится и то, и другое!       Громкий холодный смех разносится по комнатам особняка, и Том Марволо Больше-не-Риддл аппарирует к хижине Гонтов, собираясь хорошенько припрятать своё второе сокровище.

***

— Ты присвоила то, что тебе не принадлежит, — Том с холодной усмешкой глядит в глаза своей очередной жертвы, и направляет палочку на изящную золотую чашу, стоящую на резном столике. — Будет справедливо, если ты мне и поможешь это исправить, верно?       Тонкие длинные пальцы любовно оглаживают тёмное дерево резной ручки, сжимаются, заставляя орнамент на палочке до боли впиваться в ладонь, и Том в третий раз в своей жизни произносит заклятье, превращающее его тело в маленький ад. В этот раз боль приходит как старая подруга, лижет кожу, проникая внутрь, заставляя кипеть кровь, и ласково сжимает горло, мешая вздохнуть. Синие глаза старухи, похожие на плохо огранённые сапфиры, торжествующе сверкают в отблесках зелёного пламени, но тут же гаснут, потому что Том смеётся — у боли нет и не было ни одного шанса противостоять ему. — Видишь, это совсем не сложно… Нужно только научиться жертвовать некоторыми вещами… — Том любовно оглаживает чашу, поправляет на шее цепочку медальона, и почти искренне улыбается мёртвой женщине, лежащей у его ног. — Великие цели требуют и великих жертв — я не могу обходиться полумерами, если хочу добиться власти.       Он перешагивает через мёртвое тело, крепко сжимая в пальцах ручки третьего сокровища, презрительно отталкивает с дороги пуфик, обитый бархатом, и маленький чайный столик, весь заставленный какими-то статуэтками, изящно разворачивается на месте и аппарирует, даже не бросив последнего взгляда в сторону той, кто ещё несколько минут назад называла его милым мальчиком.       У него слишком много дел, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.

***

      Ещё одно тело с глухим всплеском уходит под воду, и на лице Тома на миг мелькает удовлетворённое выражение. Он потратил несколько лет, чтобы найти следы того места, в котором когда-то воспитывался… Миссис Коул стала отличной жертвой для четвёртого из его великих творений. И боль не больше, чем привычная помеха на пути. Тому удаётся приручить её, точно своенравную кошку, так что встречи с ней уже не раздражают — лишь лёгкое неудобство в груди каждый раз становится как будто немного больше. — В этот раз, дамы и господа, победа осталась за мной, — поднимаясь с корточек и убирая палочку в кобуру, Том небрежно сталкивает ногой к остальным последнюю девчонку и оглядывает своё мёртвое воинство, готовое охранять величайшую драгоценность. — Я никогда не злился на вас, но за то, что вы сделали, нужно было преподать вам достойный урок, не правда ли? Надеюсь, вы будете вспоминать его, поджариваясь на адских сковородках.       Легкий шелест мантии сопровождает шаги Тёмного Лорда, а на губах его играет ледяная насмешливая улыбка — он спускается в лодку, точно властитель, шествующий к трону. Тёмная вода скрывает окаменевшие глаза тех, кого Том убил, и теперь только их тела светятся в глубине озера, как большие белые рыбы… Ему нравится наблюдать за ними, даже боль, грызшая его с тех пор, как он создал третий крестраж, днём и ночью, словно бы отступает, когда он стоит у самой кромки воды, из которой к нему тянутся бледные прохладные руки… — Дамблдору бы здесь не понравилось, — у него не выходит сдержать смех, когда он наступает на чьи-то пальцы, уцепившиеся за борт лодки, и в один взмах палочки отправляет инфернала обратно. — Он проповедует терпение и всепрощение, но разве я не терпел достаточно, пока был слаб? Только те, кто недостаточно силён, прощают своих врагов или злятся на них, я же, Лорд Судеб, лишь воздаю по заслугам!       С тихим шорохом лодка утыкается носом в песок, Тёмный лорд шагает на берег, оставляя за спиной остров с зельем, причиняющим невыносимые муки, и целое озеро, наполненное уродливыми тварями, в которых превратились те, кто когда-то смел смеяться над Томом Марволо Риддлом. Тёмному Лорду нет до них никакого дела.

***

      Тёплый ветер приносит с собой запах трав, овеивает лицо Тёмного Лорда, и развевает полы мантии. Медленно, так медленно, как будто она преодолевает сопротивление воздуха, палочка Тома Риддла опускается, указывая на диадему, валяющуюся меж корней старого дуплистого дуба, и ледяной голос, утративший последнее сходство с голосом Тома, произносит заученную фразу: — Волей своей отделяю от духа своего часть греха и часть добродетели. Крестраж создаю по своему слову. — изумрудное пламя скрывает от взгляда Тёмного Лорда поляну и лежащего на ней человека, облизывает щёки, обнимает за плечи, и боль, пришедшая с ним, впервые дарует облегчение.       То, что жило в Тёмном Лорде долгие годы, отступает, теряя краски, чувства выцветают, будто на мир набросили тонкую серую ткань, и когда огонь гаснет, Тёмный Лорд лишь едва заметно вздыхает, не сомневаясь, что только что преодолел очередную ступень к могуществу. — Ты сказал, что зависть погубит меня, но теперь лежишь здесь сам, — Тёмный Лорд подходит к человеку, чьи светлые волосы спутались с травой и закрыли лицо, и присаживается рядом. — Разве это не забавно, мой скользкий друг?       Бледные пальцы, похожие на ноги пауков-сенокосцев, касаются платиновых прядей, осторожно отводят их с лица и закрывают веки, пряча похожие на мокрую гальку глаза. Тёмный Лорд знает, что взгляд этих мёртвых глаз навсегда останется в его памяти, но то малое, что осталось в нём от Тома Риддла, не позволяет оставить ближайшего из сторонников без последней милости… — Я никогда не завидовал вам, Абрахас, и никогда не мечтал обрести богатства или земли, — Тёмный Лорд выпрямляется, перехватывает палочку поудобнее и наставляет её на труп. — Потому что всё это слишком мелкие цели для того, кто стремится к величию. Но ты посмел усомниться во мне, за что и поплатишься. Лишь слабые могут позволить себе доброту к тем, кто их обвиняет. Инсендио!       В рыжем бездымном пламени магического огня человеческое тело исчезает меньше, чем за минуту, но Тёмный Лорд Волдеморт долго ещё стоит, глядя в огонь, и вертит в руках изящную диадему, ставшую пятым вместилищем для его души. Пожалуй впервые с того дня, как он только прочёл про крестражи, в его голове зарождается мысль о том, что он каждый раз обменивает на боль какую-то важную часть собственного духа, но…       Единственной любовью Тёмного Лорда всегда была власть. И если ради неё он должен отказываться от каких-то слабостей, выбор не вызовет у него никаких сомнений.

***

      Тёмная кожа Нагини поблёскивает от масла, щедрой рукой размазанного по ней, и в полутьме комнаты кажется призывом, который даже не дают себе труда скрыть. Обнажённое тело, украшенное лишь нитью жемчуга, подобно живому соблазну, но Тёмный Лорд глядит на него безразлично, и тёмные вишни глаз не отражают ни единого чувства. — Женщины… — холодная насмешка изгибает край когда-то чувственных губ, но быстро тает, вытесненная безразличием. — Вас воспевают, как одну из величайших мужских слабостей. Ладонь Тёмного Лорда ложится на голову громадной змеи, ластящейся к своему повелителю, точно кошка, и палочка в очередной раз взмывает вверх, чтобы позволить зелёному огню выплеснуться наружу обжигающей волной, связывающей Волдеморта и его питомицу узами, что крепче любых других. — Волей своей отделяю от духа своего часть греха и часть добродетели. Крестраж создаю по своему слову. — та, которая могла бы стать единственной слабостью Тёмного Лорда, послужит укреплению его силы, разве не иронично? Волдеморт с любовью касается змеиной морды, проводит по ней кончиками пальцев, и в глазах его вспыхивает последняя голубая искра. — Я назову тебя Нагайной, моя красавица. Жадный огонь пожирает прекрасное тело той, которую Том когда-то желал и почти сумел полюбить, и Волдеморт с наслаждением прикасается к огню ладонью, лаская его, не способный причинить вреда — последняя стена перед могуществом сегодня пала. Волдеморт обрёл власть, которая и не снилась никому из ныне живущих магов, он получил такое бессмертие, какого не сумел достичь даже Фламель — безусловное и восхитительное в своей безграничности! — Мир падёт на колени перед нами, и имя Величайшего из Тёмных Лордов, Лорда Судеб Волдеморта будут бояться произнести не только в Британии, но и во всём мире, — он поглаживает змею, и в рубиновых глазах отражаются отблески пламени. — Слава Грин-де-Вальда рухнет, и я завершу то, что не сумел он… Ни одна из человеческих слабостей отныне не властна надо мной, и Дамблдору придётся смириться с моей властью! Пепел, оставшийся от Нагини, оседает на руках Волдеморта, и тот смеётся, взмахивая рукавами мантии, наслаждаясь своим триумфом, в огне обретая силу… Только вот боли внутри него до того много, что даже яростное пламя, бушующее вокруг, оказывается не в силах заполнить пустоту, оставшуюся от души.

***

— Лили, хватай Гарри и беги! Это он, я его задержу! — Джеймс Поттер пытается остановить его, и Волдеморт лениво поднимает палочку, даже не давая себе труда уворачиваться от слабых атак безумца. Ему не нужны эти глупцы, родители Избранного, но если они будут мешать… — Авада Кедавра, — скучающий смешок, звук падения тела, и Волдеморт перешагивает очередной труп, глаза которого на этот раз тёплого шоколадного цвета и похожи на капельки янтаря. — До чего глупо… Он поднимается по лестнице медленно, позволяя Эванс прочувствовать весь ужас её положения, одним взмахом палочки сметает с дороги хлипкую баррикаду, которую эта глупышка попыталась построить из вещей, и замирает напротив детской кроватки, которую женщина закрывает своим телом. — Отойди, глупая девчонка, ты всё равно не сможешь мне помешать, — палочка лениво нацеливается на Эванс, и Волдеморт едва заметно морщится, вспоминая, как Снейп умолял пощадить её. — Мне нужен только ребёнок, отойди, и, так и быть, я сохраню тебе жизнь… Прочь! Он готов дать ей шанс, но только один, потому что привязанности его сторонников — это слабость, а слабость следует устранять. Волдеморт хорошо усвоил это, сражаясь за власть с целым миром. — Нет. Лучше убей меня, но не трогай моего ребёнка! Он ничего тебе не сделал, убей меня вместо него! — Эванс вскидывает на врага упрямые зелёные глазищи, полные слёз, и Волдеморт отстранённо думает, что эти, пожалуй, будут смотреться почти как малахитовые. В его памяти целая коллекция мёртвых, каменных глаз, и, пожалуй, пришла пора пополнить её ещё одним экземпляром. — Авада Кедавра, — Волдеморт усмехается, и подаётся вперёд, чтобы заглянуть в колыбельку… В тот момент, когда зелёная вспышка неожиданно превращается в зелёное пламя, а душу охватывает неизбывная боль, Том впервые вспоминает о том, что Герпий Злостный писал о своём разочаровании в исследовании крестражей, и каменные глаза мертвецов, вспыхнувшие перед внутренним взглядом, кажется, придавливают его тяжелее могильной плиты. Гордость, которая столько лет заставляла держаться, разбивается вдребезги, точно хрупкая стеклянная статуэтка, а то, что осталось от его души, содрогается от крика, и последняя слеза капает на деревянный пол дома Поттеров. Он так стремился к власти и силе, избавляясь от всего, кажущегося помехой, что даже не заметил, как от него ничего не осталось.

Когда ты устанешь от слез и пуль —

Стрелять в врагов, казнить друзей

— Иди ко мне. Иди ко мне и смотри…