Путь истинных ниндзя

Сакура давно не чувствовала себя такой неловкой и застигнутой врасплох, хотя сейчас не стоило забывать, что оппонентом оказался шаринган Какаши. Когда он ее отпустил, куноичи довольно поспешно объяснила, что именно делала, замечая, как выражение лица мужчины менялось с тихой ярости на удивление и шок. Он несколько раз пробовал активировать свой глаз, со странным ужасом понимая, что ее решение действительно работало успешно. —  Цунаде вероятно убьет тебя и соберет по частям заново за то, что ты сделала, — он покачал головой.     Какаши не мог оставаться в этом доме надолго, несмотря на их общее ликование, он собрал свои вещи, намереваясь возвратиться в Коноху с отчетом о миссии.     До завтрака  они вышли на поляну перед домом, чтобы совершить свои стандартные тренировки. Сакура растягивалась, отжималась и старалась выполнить все, как они делали с Гай-сенсеем. Через полчаса она уже достаточно вспотела, периодически кидая косые взгляды на подтягивания Хатаке, оставшегося в одной водолазке. Харуно очень надеялась, что тот не злился на нее из-за самонадеянного вмешательства в додзюцу, оставленного другом. Она действительно хотела исцелить его настолько, насколько было возможно, но иногда Сакура увлекалась в своих заигрываниях с медицинскими деформациями. Каждая новая задача разжигала в ней больший азарт. Сакура резко выдохнула, продолжая отжиматься. Она проследила взглядом каплю пота, пробежавшей от шеи Какаши по его водолазке, обтянувшей поджарое тело от влажности. Она приказала себе не пялиться, но не могла отделаться от мысли, что они с Хатаке равны. Да, этот мужчина оставался одним из самых сильных шиноби в мире, чтобы дотянуться до мастерства и талантов которого ей возможно не хватит жизни. Но она больше не беспомощный генин, не подчиненный чуунин. Полноправный шиноби джонин. Напарник.   Они немного поспаринговали, в основном оттачивая тайдзюцу, боясь разнести горный сад. Вокруг еще витала серая утренняя дымка, хотя яркие лучи постепенно отплясывали. Какаши приступил к отжиманиям, на миг обернувшись к ней, кивая подбородком. Сакура весело хмыкнула, залезая мужчине на спину, чтобы послужить дополнительным утяжелением. Она чувствовала каждую сухую мышцу его напряженной спины и влажный жар от пота. Харуно вальяжно распласталась на нем, ненадолго впадая в ностальгию о совсем другом времени. Куноичи чуть приподнялась, она ловко протянула руку к животу на миг замершего от ее действий копирующего и, сделав вид, что лезет в  его подсумок, наклонилась к уху мужчины. — Шишо скрыла ее от меня, но должно быть, эта женщина важна для Конохи? — прошептала она, забавляясь еще большим напряжением в теле Хатаке.    Сакура все же попыталась достать книгу из сумки мужчины, но он резко переменил баланс, продолжая отжиматься на одной руке, а второй держа запястье куноичи. Он был чертовски хорош, Сакура лишь развеселилась. Ее настроение оставалось приподнятым, несмотря на ночные приключения. — Она обладает большими владениями, деньги уходят в бюджет деревни, —  его голос был приятно хриплым, Какаши чуть задыхался, — я мало знаю. Но Такахаси точно наш союзник. — Думаю, нас окружает множество самых разных печатей, —  куноичи выдернула свою руку, но все-таки выхватила томик Ича-Ича, раскрывая его.   Какаши хихикнул под ней.  Сакура прищурилась. —  Не прикидывайся, Сакура-чан, ты уже читала эту книгу, — поддразнил он.     Она немного покраснела, но все же рассмеялась. — Оказалось, все не так плохо, но эта серия не самая сильная из изданий Джирайи-сан. — Она достаточно хороша, —  почти надулся тот в ответ. — Главный герой вел себя как придурок полкниги, —  возмущенно воскликнула ирьенин, все еще немного красная, —  сколько времени они потеряли из-за его неумения разговаривать и трусости? — У него были обстоятельства, Дзинко хотел защитить ее. —  Конечно, ты будешь оправдывать его, Какаши-сенсей, —  Харуно закатила глаза.    Они обсуждали серии книг Джирайи еще двадцать минут, периодически споря о сюжете и героях. Это было чем-то новым, хотя сначала она чувствовала себя неловко. Сакура смотрела на голубые горы. Она поймала себя на том, что телесный и эмоциональный контакт с Какаши вселял в нее особенно теплое, манящее чувство. Спокойствие, опора, притяжение. — У тебя есть отпуск на полтора месяца, — Сакура замерла, — Хокаге одобрила, — Какаши улыбнулся и потрепал ее по голове в излюбленном жесте, прежде чем минуть ворота.     Каори-сама усмехнулась ему вслед и, сверкнув черносливом глаз, сунула Сакуре в руки деревянную тренировочную палку, жестом указала следовать за ней в гущу сада, к той самой стоптанной площадке для тренировок. Солнце уже стояло высоко, оно беспощадно палило по земле, по стертой брусчатке и примятым травинкам. Женщина, опираясь на трость, в которой, казалось, не было надобности, прошаркала до самой изгороди,  сгорбившись в странной позе, начала формировать какие-то знаки руками. Как только ее бывший сенсей покинул дом, Сакура почувствовала себя менее защищенной и более напряженной, а происходившее действие всполохнуло в сознании легкую тревогу.    Она нахмурилась, пока вдруг не поняла, что ощущение чакры и воздуха вокруг потяжелело, заклубилось. Харуно подпрыгнула на ветвь ближайшего дерева, когда заметила, что по земле со всех сторон начали расползаться черные агрессивные печати, сводящейся к большому гербу Узумаки в центре площадки. Сакура мало анализировала в тот момент, когда инстинкты заставили ее подняться наверх, и она в ужасе продумывала ходы отступления. Возможно, старухе не стоило доверять, Какаши ошибся, и Каори-сама была сумасшедшей? Масштаб техники поистине пугал. Однако, как только все нити печатей сошлись в центре, опоясывая, словно диковинные рисунки, землю, раздался легкий хлопок, и все исчезло.     Сакура медленно моргнула. Ощущение скопления природной энергии тоже пропало, словно втянувшись в воздух. Такахаси усмехнулась, подошла к ее укрытию. Харуно пустила к глазам немного чакры, чтобы осмотреть поверхность на предмет скрытых ловушек, но казалось, что все просто исчезло. — Слезай оттуда, акробатка. — Что за печати? — она спрыгнула, снова заставляя энергию двигаться по телу правильно. — Это особая техника Узумаки, забрала у меня многовато сил…— пробормотала она, опираясь на посох, Сакура лишь нахмурилась сильнее, — у нас осталось совсем немного времени, прежде чем в Коноху заявится шайка по отлову джинчууики, — глаза куноичи округлись в испуге, — а ты думала?! Что я совсем одичала в своей ссылке? Время – то, что мне пришлось восполнить благодаря печатям, девочка.      Сакура лихорадочно обдумывала сказанные слова, оглядывая то место, где печати соединились. Они ведь покрывали весь участок? Пазл сложился в единую картину, когда она припомнила один из последних древних свитков Узумаки по мастерству фуин. Там описывалось много очень сильных и давно утерянных печатей, которые больше походили на сказки, чем на реальность. — Печать – искажающая пространство и время? — неверующе проговорила она, оглядываясь вокруг. Эта техника должна была работать как небольшой купол, питающийся чакрой пользователя и распределяющий энергию для искажения пространства. — Быстро соображаешь, — похвалила старуха, — это старая сила, давненько я не отдавала столько чакры на нее, — она размяла затекшую шею, — мальчишка сказал, что за пределами пройдет два месяца, а у нас есть около четырех, если…     Сакура все еще переваривала услышанное, подняла одну бровь в немом вопросе. Это было немыслимо. — … Ты, конечно, не сбежишь, — она усмехнулась и в следующий миг настолько быстро, что Сакура едва успела среагировать, вскинула свою трость, как оружие, и направила ее в голову куноичи. Харуно в ужасе пригнулась, уходя назад от столь качественной неожиданной атаки. Они закружились в ужасающем танце, в котором ирьенин едва поспевала за своей не по годам энергичной противницей. — Где пластика, девочка? Что за деревянный стиль. Твои ката ужасны, — не то, чтобы ей это было по душе, но жаловаться не приходилось, особенно в те моменты, когда все о чем она думала – не быть убитой этой чёртовой тростью. Один особенно сильный взмах выбил тренировочное оружие из ее рук и Сакуре пришлось уклоняться, биться в рукопашную. — Прекрати так бездумно махать кулаками, Цуна тебя этому учила? — легко уходя от одного из ударов, произнесла женщина. — Цунаде-сама – моя наставница, — яростно подтвердила Сакура, не отставая от быстрого темпа схватки. — Что ж… но я рада, что ты не во всем полагаешься на чакру, хорошая выносливость, реакция, скорость. Кто-то еще обучил тебя этому? — Майто Гай. — О, — глаза женщины загорелись, — сын Дая, возможно, ты не так уж и плоха, — столь лестные высказывания отвлекли Сакуру от удара, и она отлетела назад, испытывая сильную боль в области живота и чувствуя, как воздух вышибло из легких.     Она ударилась о ствол ближнего дерева затылком, тяжело дыша, в то время как женщина элегантно покрутила своей тростью. — Печать на твоей руке требует не только контроля чакры, но и баланса тела и духа, — изрекла женщина, — это не значит, что твоя вспыльчивость погубит тебя, но она будет помехой. Пока не научишься выключать ее по щелчку пальцев. Это не та сила, которую ты сможешь заполучить быстро и легко.    Тело болело, мышцы ныли, ее колени были ободранными и грязными, в ранки попали мелкие камушки, песок и ветки, но Сакура встала с земли, чувствуя, что она совсем не вымотана, тренировки с Гаем действительно сделали из нее зверя. — Так, что же мне нужно? — спросила она, устав слушать загадки. — Терпимее, девочка, — она подняла с земли тренировочную деревянную палку и бросила куноичи, — владеешь фехтованием? — Нет, — ответила Сакура, сразу же неуклюже отражая удар трости о свою палку. У старухи был поразительный напор. — Научишься.    Каори-сама сделала финт, направляя удар справа и попадая ей в левый бок. Сакура стиснула зубы, отступая, парируя другие настойчивые и легкие атаки этой безумной женщины. Такахаси обращалась с кривой тростью, как с самой дорогой и легкой катаной, хотя и она в руках Сакуры сделалась бы сейчас бесполезной. Перед глазами проносилась сладкая зелень золоченой листвы, вооруженная древком рука сама защищалась, выплясывая зловещие движения. Харуно удержала оборону благодаря своей физической силе и грубо ударила по оружию противника с намерением выбить его. Раздался громкий стук дерево об дерево. — Тебе бы техники и такта, — старуха повернула свое оружие легким движением, почти ненавязчиво выбивая древо Сакуры вскользь, мгновенным ударом по ее слабой части, — этот прием называется кроазе, и он куда более деликатен.     Треск дерева и дуновение вертлявого ветерка сквозь зной известили о том, что куноичи обезоружена. Она тяжело дышала, глядя на трость перед собой больше с восторгом, чем с ужасом. — Теперь приступим к тренировкам, — женщина убрала палку и оперлась на нее, изображая слабость, — эти старые кости уже не те. Ну, — она гневно сверкнула глазами и направилась к энгаву, шаркая,  — не заставляй старую больную женщину ждать. «У этой старухи явно изощренное чувство юмора».     Мысль о том, что в этой компании Сакуре предстояло провести почти четыре месяца, одновременно будоражила и пугала. Больше всего вызывал диссонанс факт их особой отстранённости. Она буквально находилась в пространстве, где время текло медленнее, давая ей драгоценную фору для подготовки к встрече с неизбежным. Она должна была вложить в это обучение все свои силы, чтобы освоить печать и больше не позволить себе выходить из-под контроля. Возможно, новые знания даже помогут ей с неизведанными способностями.    Тренировками духа оказались особые медитации в странном положении головой вниз и с задержанным дыханием. Сначала Сакура размышляла над тем, что Такахаси практиковала на ней изощренный садизм, но потом она почувствовала, как кроме крови чакра приливала к ее голове, и от этого необычного положения она, не напрягаясь, контролировала всю систему на грани сознания. Каори-сама объяснила, что ей нужно было держать в узде свое дыхание и при этом направлять потоки к руке, постепенно открывая и закрывая печать, с каждым разом усиливая на определённый мельчайший процент количество энергии, вкладываемое в руку. Необыкновенно. Конечно, старуха все-таки была садисткой, и она заставила ее сесть спиной к обрыву, свесив голову вниз над огромной зияющей синевой пропасти, чтобы ее чакра циркулировала сбалансировано в любых условиях. В первый раз, когда она чуть не сбросила ее с обрыва навстречу васильковым холмам и острым скалам Сакура в испуге завопила, пытаясь вырваться, и вся испачкалась во влажной черной земле. Такахаси долго припоминала ей этот позор. После пятичасового балансирования на краю обрыва с раскрытыми вратами, Сакура помогала таскать Такахаси ведра воды из колодца без чакры, держа спину идеально ровной и проходя так несколько кругов по участку. Потом они занимались кендзюцу, Сакура изучала ката клана Узумаки, которыми женщина поделилась с ней, и это было безумным невероятным подарком. Вечером они вместе готовили ужин, и каждый раз домашние дела сопровождались едкими замечаниям, насмешками и закатыванием глаз Такахаси. Она раздражала и одновременно восхищала своей безумной для семидесяти с лишним лет женщины силой, крепостью, навыками. Сакура была уверена, что Каори-сама сдерживалась и в реальном бою могла бы одолеть большинство врагов, которых она уже сама встречала. Прошло две недели, когда Сакура перестала сжиматься от страха, каждый раз балансируя на краю пропасти, и поняла, как легко и плавно она могла активировать печать по щелчку пальцев, полностью контролируя поток поступающей туда чакры. Каори-сама разрешила ей раскрыть печать на тренировке с мечом, и Сакура почувствовала, что она контролировала почти каждое свое движение. Это было прекрасное, сладостное ощущение, однако очень быстро она осознала, как мало добилась. Женщина тогда закатала рукав темного кимоно и распустила свою печать. Ее сморщенную бронзовую руку окутал бирюзовый свет, и плавность энергии вокруг поражала. Словно напор струи воды, она то усиливала, то сберегала чакру. Кружить в тайдзюцу, усиленном печатью, невероятно захватывающе. Пожилая женщина показала ей, как она могла сберегать энергию в руке, не повреждая ткани, и усиливать их, не только разрушая материю, но и меняя пространство вокруг себя. Контроль Сакуры слетел довольно быстро, и она поняла, что начинала обжигать себя. Это было унизительно, но Харуно помнила, как не смогла сдержать вскрика от резкого пламени, заполнившего легкие, от пронзающего, не щадящего огня, опоясавшего руку. В глазах потемнело, с тела полился пот, конечности горели. Это было слабостью, регенерация пришла на помощь, но с промедлением, ведь механизм техники оказался еще слаб и не доведён до идеала. Харуно ненадолго отключилась прямо на тренировочной площадке. Любая потеря хладнокровия грозила адской болью.    Вечером она сидела на энгаву перед обрывом в синей юкате, укутанная шерстяным мягким пледом, и, свесив ноги на землю, смотрела в синюю даль. Мысли ее были далеко от здешних земель, они крутились вокруг родной Конохи, дома, мягкого шелеста влажной листвы, гула голосов и  терпкого запаха родного дерева. Она не знала, сколько времени за пределами Цуметаи прошло для реального мира, и оторванность начинала тревожить. Удивительным было и то, что как только она начала практиковать медитации и пить травяные настойки, кошмары будто отступили, и иннер почти не извращала ее сознание. В ее голове роились вопросы о личности таинственной старушки, о ее прошлом, договоре с Цунаде, оторванности от семьи, но она, как и все шиноби была довольно скрытной. Одно то, что Такахаси согласилась обучать безродную куноичи клановым техником, казалось подарком судьбы. Хотя Сакура и предполагала, что та была в каком-то роде зависима от Конохи, просто не могла отказать Цунаде.     Ее тело все еще хранило слабость мышц после тренировки, и руки иногда  сводило судорогой. Жалкое состояние все сильнее усиливало желание прибегнуть к таблеткам, но Такахаси строго запретила их, а злить властную Узумаки не хотелось. Сакура уставилась на пейзаж, укутываясь в плед, прохлада сменила жар.       Тоскливая синяя дрёма, сливаясь с сумерками, обволокла горы, холмы, меловые отроги, в лиловой дымке тающие леса, степи. До слуха Сакуры доплыла чуть слышная шаркающая поступь, перестук трости о полированное дерево. Старуха молча села рядом с ней, протягивая куноичи яблоко и чай. Фрукты были редким продуктом в здешних землях, в вышине неба, под куполом звезд и грозных облаков. Сакура удивленно приняла угощение. Обе женщины ощутили легкое единство мыслей и духа, погрузившись ненадолго в мягкую тишину, пробуя горный дикий воздух. — Как поживает Ячи-кун? — скрипучий голос разлился во влажном холодном воздухе. Сакуре захотелось сжаться, словно треск огня, она слышала каление. — Он служит на пограничном посту с Туманом, — тихо, растворяясь в дымке серебра. — Туман? Несносный малец, все же он отправился вслед за сестрой… Мать его покрывала, — она покачала головой устало. Харуно закусила губу, поняв, что выдала чужой секрет, она посмотрела на свое гладкое кукольное предплечье, выбившееся из плотных тканей. — Он не умеет исцелять себя, печать медленно убивает его, — сердце сдавило гадкой, гнусной, как деготь, неуместной горечью невысказанных обвинений. Блеснув нефритом, она махнула волосами, теряя контроль, — почему вы не обучали этому Ячиру? Почему передали внуку такую опасную технику, которая буквально забирает жизненные силы, но не показали, как ее обуздать, — голос дрогнул.    Черносливовые глаза сузились, дурманом пахли травы в чае, разбавляя чистоту до скрипа зубов нетронутого воздуха. Но не было в нем злобы. Обычно женщина оставалась немногословна и на все вопросы реагировала остро, но в этот раз что-то изначально было по-другому. В воздухе. — А что мне оставалась делать? Нужно было передать своё наследие, чтобы секретные техники клана Узумаки не исчезли бесследно. И видимо, я не ошиблась в выборе…— ее цепкий взгляд скользнул по руке Сакуры, — моя старшая внучка далека от ремесла, Кенто слишком мал. Оставался только мальчишка, так не подходящей к этой технике. Я знала, что иду на риск и обрекаю его на страдание, но такова цена за силу. Кохаку избаловала, изнежила их ласками, выродилась порода, один Ячиру силен духом и крепок телом, но неусидчив и бесконтролен до нельзя. Думаешь, я не пыталась учить его? Медитации не помогли.     Сакура уставилась на свои колени, горечь слов, невысказанных, копившихся годами  тихим шелестом покинула обветренные уста, и навалились на нее грузом. Еще одна вещь не давала ей покоя. — Почему Умеко-сан рекомендовала вас тогда? Если вы не являетесь кровными родственниками. — У нас допрос? — женщина блеснули хитрыми глазами и снова вгляделась в небосвод, предаваясь воспоминаниям, — О, я повстречала Умеко впервые, когда она была еще девчонкой сопливой. Но уже была, безусловно, талантливой. Умеко искала покоя, ее истерзанная войной душа не знала счастья и мира. Она обучалась у меня, была моей первой серьезной ученицей, многое переняла в боевом искусстве, владении мечом, но так и не смогла освоить печать божественной руки. —    Сакура удивленно выгнула брови. — Это не так-то просто, как думаешь, девочка. Умеко не хватило контроля чакры и запасов. Поэтому я была удивлена, увидев, что ты так легко освоила это, не будучи Узумаки по крови. Если честно, даже мой внук, обучившись дзюцу, не смог развить его до того уровня, которого я ждала.  Умеко, и это не помешало стать ей одной из самых сильных женщин-оперативников в истории деревни. Как она поживает теперь? — Она… больше не шиноби и … недавно ушла из деревни с Хоку-саном и Юки. — Я слышала, что она ушла от ремесла. Надеюсь, ее душа, наконец, обретет покой.

***

                                                            Мозолистые сильные пальцы удерживали легкую удочку над бирюзой цветущей воды, истлевшей в прорезях кувшинок, сетки незабудок и желтых глаз диких зверей. Золотое тепло в тени влажного леса не трогало, длинные пальцы ног легко блуждали по илу, тине и мягкому песку речки. Мелодию напевали птицы, и человек рядом диктовал свой обманчивый ритм разгорающийся день.     Хатаке запустил пальцы в потертых, с прорезями перчатках в спутавшиеся колосья волос, неловко смахивая челку. Его мысли бродили по мутному дну реки, но он был настороже, когда четкий слух и ясное обоняние чуяло добычу. Он быстро дернул удочку, вылавливая еще одну рыбу, без спешки окуная ее в жестяное, старое, проржавевшее до основания ведро. — Ты снова выигрываешь, мой замечательный соперник! — весело присвистнул Гай рядом с ним, — но это не остановит мою силу юности, а лишь разогреет азарт!     Какаши ничего не ответил, снова спокойно глядя на водную поверхность, на ее мутный слой, скрывающий хищных тварей, прятавшихся к ночи. Он любил ночь и любил уединение, он не любил шумные компании, потому что с детства завелось, что стал там изгоем, особенно после смерти отца. Какаши помнил, когда дети начали сторониться его, сначала из-за страха, что он неуравновешен, потом к нему прибавилась зависть за успехи. Когда умерли все его товарищи, он помнил, как симпатичная девушка шептала, что не пошла бы на свидание с убийцей друзей за тысячу ре, как Асума говорил на ухо Куренай, что без шарингана он бы не был столь сильным, как Иноичи возмущался, что тот скопировал его дзюцу и пытался привлечь по закону. Немногие знали, что множество своих  техник он создавал сам или улучшал, одиночество научило проявлять изобретательность, чтобы выживать. Конечно, он старался молчать, но иногда показывал зубы в ответ и его начинал ненавидеть сильнее. Те времена давно минули, те дни бесконечной ненависти к себе и одиночества, когда он в пустом доме укутывался единственным одеялом, сворачиваясь в углу комнаты без мебели, и сидел, глядя в темноту, думая, почему именно у него не получалось завести друзей. Почему они ненавидели и не давали ему шанса всякий раз, когда он пытался. В детстве он сдерживал нытье долгим разглядыванием пустоты. Позже - он перестал пытаться, так как кошмары стали занимать всю его никчемную жизнь. В его рутине появился Гай и нинкены, но Какаши все равно не мог избавиться от призраков, от чувства, что все, кто подходит слишком близко – неминуемо умирают. С возрастом он понял, что другие сменили зависть на страх, так как он был безумным и хладнокровным, а его взгляд всегда оставался слишком недружелюбным.  Они до сих пор относились к нему с опаской и без искренности, но уважали за заслуги, и многие стали гораздо терпимее, хотя все еще боялись даже в родной деревне. На третьей мировой он оказался одним из главных оружий Конохи – безжалостным Копирующим, но сейчас все было иначе.      Желтые всполохи непослушных волос и глаз цвета озера – оно так напоминало ему учителя. Наруто – продолжение воли его сенсея, Саске - так похожий на него и Сакура… Которая долгое время казалась ему бесталанной и малоспособной девочкой. Он пожалел, очень пожалел, когда жизнь отхлестала его за это с первой ее перемены в лице, с каждым новым скачком силы и заслуг. Из всех его печально известных генинов она стала ближе всего как товарищ и партнер. Вундеркинд медицины и безумно старательная, умная, изобретательная куноичи, не замечающая своих свершений. Если бы только Цунаде не обратила на нее внимания, Хатаке бы позволил таланту Сакуры увянуть и пропасть, ведь он раньше не считал ее не чем-то большим, чем декор, и иногда даже полагал раздражающей. Когда Харуно начала делать успехи и Наруто ушел, он понял, что все же привязался, и теплые чувства к последнему, что осталось от команды сплелись с скрежетом вины за  плохую наставническую деятельность. Он ввел маленькую традицию посещений Ичираку для них двоих в надежде прикормить совесть, и сам удивился тому, как весело оказалось спорить и болтать с куноичи обо всем. Какаши так и не научил ее ни одной технике. Потом она нашла новую команду, и он испытывал странную тоску, уехала в Суну, а вернулась почему-то взрослой женщиной. За то, что он был таким отвратительным сенсеем, Сакура излечила его глаз, буквально переплюнув в этом вопросе самого могущественного ирьенина - Цунаде и дав ему новую силу, второе дыхание. Как он и полагал, узнав о новости, Хокаге была одновременно в ярости, ужасе и восхищении. Они решили, что оставят наглое вмешательство в закон и видимое усиление деревни в тайне, поэтому продолжал носить протектор, но чувствовал себя намного лучше, а его резервы чакры впервые за долгие годы были почти полными.   И самым главным парадоксом во всем этом оставалась ее неуверенность. Куноичи отрицала, всегда довольно искреннее отмахивалась от своих изобретений и невероятных поступков. Она исцелила глаз, которому не мог помочь ни один ирьенин десяток лет? Пустяк. Восстановила почти полностью обожженную руку за несколько минут, благодаря контролю чакры, вылечила своего товарища и пробежала спринтерский забег в половину страны огня в один момент? Это норма. Она изобрела технику для защиты от ядов и чакры кьюби, расширение спектральнго зрения и наверняка другие «мелочи», не придавая им особого значения. С недавнего времени Сакура начала его по-настоящему пугать, потому что она стала не просто лучшим медиком (возможно, в мире), и хорошим бойцом, но настоящим вундеркиндом.     Ее взгляд. Почему он раньше не замечал, какими взрослыми стали глаза Сакуры? Ему все еще плохо верилось, что они с Наруто были ровесниками. Хотя его в годы Сакуры тоже никто не называл ребенком. Но он другой! В его жизни было столько дерьма, из-за которого Какаши стал немного затворником, избегающим больших социальных контактов, так и не сумевшим нормально вписаться в общество. Его ведь до сих пор ненавидели и боялись, считали жутким и странным. Неужели Сакура оказалась такой умной, одаренной? Или проблема  в том, что она была Сакурой? Хатаке действительно зациклился на этом.   Он не любил гражданских всю жизнь. Все эти детишки, обычно приласканные хорошими условиями и полными семьями, никогда не были готовы к реальности. Они напоминали ему стаи шакалов, слабые и озлобленные, готовые вгрызться в любое раненное животное. Гражданские ниндзя почти никогда не становились успешными. Они умирали первее остальных или строили козни, чтобы пробраться выше благодаря уловкам, а не навыкам. Он помнил, как его ненавидели дети в деревне, как они кричали ему  гадости про отца и обзывали его «убийцей-друзей». Но на самом деле он был зациклен на них, потому что завидовал, потому что у них были семьи, у них была возможность избежать этого. А Сакура выходила из гражданской семьи, и это ломало все. Он действительно сначала отнесся к ней снисходительно и даже раздражительно, учитывая этот фактор. «В лучшем случае она выживет и будет рядовым медиком» – так он думал.    Выводы, которые он сделал, только набрав команду генинов, стали совершенно новой чередой разочарований и ошибок, открывших это десятилетие. А ошибка в Сакуре сначала свербела его совесть запоздало, но потом… она заставила его вновь зайтись злобой на себя. Он ведь мог бы раньше понять, насколько она талантлива и интересна, увидеть потенциал, хотя бы попытаться стать ей сенсеем… Этого не случилось, но теперь он очень старался стать ей другом. Время шло, и Сакура поднималась по карьерной лестнице почти с тем  же темпом, что и он сам в ее возрасте, и этот сценарий начал меняться. Саске и Наруто, те, кем он действительно был очарован, оставили его, оставили их, и вместе с этим между Какаши и Сакурой возникла определенная связь, образования которой он не ожидал. Она была рядом, она не оставила его, и он должен был что-то сделать.    Теперь Харуно еще и преследовали кошмары, возможно дольше, чем он мог предположить. Перед глазами все еще стоял момент, когда она доверчиво прижалась к его колену и уснула. Какаши с приятным удивлением осознал, что та позволила себе впасть в  глубокий сон рядом с ним. А это говорило о высоком уровне доверия для шиноби такого уровня, как они с Сакурой. Мысленно он часто возвращался к той точке, в которой и начались эти изменения и преображения. Сакура довольно давно начала излучать эту угрюмую ауру, она, как оказалось, не кричала на каждом шагу, но постоянно переживала страшные вещи, не придавая им особой значимости. Увидев боль на ее лице, ему почему-то сделалось тяжело. Какаши действительно хотел, чтобы кошмары не мешали ей, но он не позволил себе вмешиваться шаринганом в ход ее снов.     Возвращаясь с состязания по рыбалке, они с Гаем брели по окрестностям. Майто насвистывал веселую мелодию, пока Какаши летал в своих мыслях. — Ширануи сегодня вернется с миссии, он планировал собрать джонинов в баре, — известил Майто. — Хм. — Ты не придешь? — Ма-а, кто знает, — улыбнулся он видимым глазом. — Он придет за тобой, соперник, — Гай ответил встречным оскалом во все тридцать два зуба. — Пусть попробует меня найти.    Майто покачал головой, его настроение оставалось приподнятым. — Какаши, как поживают твои саженцы юности?     Хатаке устало поморщился. — Не называй это так отвратительно, Гай. — Хм, не вижу ничего плохого. Сакура давно не появлялась на тренировках, и мы с Ли стали беспокоиться. К тому же, мой дорогой ученик и Наруто-куна давно не видел в деревне.      Какаши внутренне напрягся. Он не мог выдать даже Гаю, чем на самом деле занимались его ученики. Наруто довольно давно находился на горе Мьюбоку, пытаясь освоить искусство мудреца, а Сакура тренировалась со старой Узумаки Каори, обуздывая запретную печать. — Ма-а, Гай откуда мне знать, — он обманчиво улыбнулся, зарываясь рукой в волосы, — Сакура наверняка занимается своими девчачьими делами, а Наруто Хокаге, вероятно, дала какую-то пустяковую миссию, ему не сидится.      Джонин нахмурился. — Знаешь, Какаши, его не стоит так просто отпускать за пределы деревни  в такое нелегкое время, да и Сакуре лучше продолжить тренировки, — он говорил это с непривычной серьёзностью в тоне.    Хатаке на мгновение прищурил видимый глаз. — Ты прав, Гай, — он быстро перевел тему, — скажи лучше, как поживают твои ученики?      Майто позволил быстро сменить разговор, с упоением рассказывая о способностях Тен-Тен применять сразу несколько свитков оружия.  Хатаке считал это посредственностью, учитывая, каким неприятным и склонным к сплетням был характер девушки. Неджи продолжала развиваться в бешенном для обычного человека темпе в своем мастерстве, он ушел далеко вперед. На самом деле немного задевали рассказы Гая об его учениках, потому как Майто действительно мог назвать их таковыми. И Асума, и Куренай, все из них выстроили связи и действительно реализовались для нового поколения как сенсеи, обучив их чему-то… В то время как Какаши не смог стать достойным учителем ни для кого из своих. А для Сакуры он был несколько лет лишь фактором, развивающим еще больше ее неуверенность, которая впоследствии привела к череде безрассудств и халатному отношению к собственному здоровью и значимости. Хотя кем он был, чтобы ругать ее за это? Нянькой, учителем, родителем, братом? Он и сам пренебрегал собой, а Сакура успешно перенимала большую часть его привычек. Гай рассказывал ему последние новости и события очень увлеченно несколько часов, Какаши иногда комментировал и вставлял какие-то фразы, но в основном односложные слова,  междометия. Им навстречу шло несколько чуунинов, они бросили взгляд на Какаши. Один сквозил презрением, другой сжался от страха, Хатаке уткнулся в книгу, избегая социального напряжения. Он привык к такому отношению. Они расходились, когда уже стемнело и деревню укрыл ночной флер прохлады, бледных лучей луны и россыпью искристых звезд. Какаши не собирался отправляться домой, в пустую квартиру, помахав товарищу, он пошел на полигоны АНБУ.      Миновав несколько знакомых улочек, он резко остановился, когда любопытство взяло верх. Это была торговая, оживлённая и пыльная территория города, пропахшая базаром и конским потом, с высокими крупными зданиями, с облупленными мягкими крышами. Дом Сакуры находился здесь.      Какаши поднял голову и удивился тому, что огни не горели ни в  одном окне. Должно быть, Мебуки и Кизаши тоже были на миссии. Тряхнув головой, он пошел прочь, следуя первоначальному маршруту.     Какаши совершенствовал одну из комбинированных полезных техник ветра и земли, которую когда-то украл. Он находил успокоение, проводя ночное время за работой, исстрачивая колоссальное количество сил и чакры на такие вещи, получая мрачное удовлетворение от истощения и боли своего тела. В последнее время он просто отвлекался от темных мыслей, таким образом доводя себя до предела. А тревожиться было о чем - Акацуки на подступах к Конохе, они шли за Наруто, за девятихвостым. Цунаде уже получала тревожные послания, стараясь подготовить деревню к возможному вторжению, но Хатаке снедали злость и плохое предчувствие.     Когда длинные земляные прутья, удерживаемые ветряными потоками, исполосовали всю местность, он  остановился и выдохнул. Стало горько. Нависшая угроза не давала покоя, тревога все чаще заставляла прибегать к таблеткам и переусердствованиям. Впрочем, второе никогда не переставало быть его жизненной нормой. Характерный треск тысячи осколков единых искр и белый свет, пронзающий поляну. Дерево, раздробленное молнией, рухнуло наземь.     Он использовал чидори по меньшей мере семь раз подряд и теперь отчаянно нуждался в отдыхе. Но не заканчивал так быстро. Новая задача заключалась в том, чтобы научиться проводить электричество молний через все тело и поглощать ее. Это было опасно, но тренировки и родство чакры должны были помочь.      Какаши выдохнул сквозь зубы. Пейн. Так называли лидера Акацуки, о котором оперативники недавно раздобыли полезную информацию. Этот человек был угрозой, с которой им теперь предстояло столкнуться.     Хатаке ещё несколько дней приходил на поле, совершенствуя свои недавно разработанные техники, чтобы выпустить пар. В последнее время ему почти не удавалось навестить Обито и Рин. Чувство вины начинало беспокойно трещать.     Каждый раз, проходя мимо дома Сакуры, он хмурился, ее родители все не появлялись. Однажды Какаши не справился любопытством и заглянул в квартиру, обходя несколько ловушек, без сомнения, со скрупулёзной дотошностью поставленных Сакурой. Быстро мужчина пробежался по рядам свитков и книг, стойке с оружием, боксерской груше и идеальному порядку на фоне розовых стен. Он хихикнул, заметив целую коллекцию книг из серии романов Джирайи, спрятанных за другими талмудами. Две фотографии команд, общий портрет с родителями. Комната все ещё хранила сильный сладкий запах куноичи. Другие помещения и кухня пустынны и брошены. Несколько нераскрытых писем лежали на стойке. Сначала он заметил фрукты и остатки еды в холодильнике. Не то чтобы он был очень голоден, но после тренировки… Какаши не сдержался и съел все содержимое, запоздало решив загладить вину и, почесав голову, приготовил немного лапши, заморозив ее печатью так, чтобы до прибытия куноичи та не испортилась.    Какаши раздражался на себя, но он действительно чувствовал себя немного потерянным. Он не заметил, как стал видеться с Сакурой чаще, чем с Гаем, Генмой или Тензо. Теперь ему не хватало спаррингов, походов в Ичираку, бесед под деревом, поддразниваний, ее незримого присутствия в квартире, даже ее голоса. Он стал четче ощущать ее запах, испытывать потребность в том, чтобы держать куноичи под рукой. А Паккун однажды назвал Сакуру частью их стаи, с чем Какаши был вынужден согласиться. Собственный ход мыслей его разозлил, поэтому Хатаке решил меньше думать в  эту сторону.       Стая. Так говорил его отец о семье. Клан Хатаке  всегда был связан с волками. Свитками призывов, усиленным обонянием, повадками, внутренним строением тел и особой белесой чакрой. Они считались дальними родственниками Инузука, но Какаши никогда не ощущал близости с этим кланом. Их основная ветвь обосновалась в Конохе во времена Второго Каге, когда по всему миру произошла массовая миграция, во многих кланах не хватало нескольких членов, поскольку люди дезертировали в поисках лучших условий. Хатаке стали одним из благородных семейств Конохи.  Медленно клан вымер. И Какаши знал, что остался тем, на ком все оборвется, потому как он всегда был одиночкой.   Ноги сами привели его к этому лесу, пропитанному юношескими воспоминаниями. Он принялся обезвреживать различные ловушки и печати, которые  расставил вокруг этого места. Он попытался погрузиться в более радостные воспоминания о том, как малую часть своего детства тренировался на заднем дворе и как проводил выходные за выгулом собак, чтением свитков и книг, убирался, учился рыбачить …    Какаши на самом деле не знал, зачем он искал старый дом клана в такое время, ведь он не делал этого добрый десяток лет. Немного пугало то, что в нем воспылали волчьи инстинкты, напоминающие об отце, которые он пытался погасить в себе много лет назад. Он миновал густой изумрудный лес, высокую траву, прислушиваясь к шелесту ветра и речным мотивам, взглянув в лицо традиционному особняку с заостренной крышей, который раньше значил для него все, а теперь стоял суровым призраком с серым воем, гулявшем по червякам-коридорам. Именно эти мысли привели его в удушающий кабинет, заставив снова прокрутить в памяти его смерть. «    Запах оказался очень мерзким. Таким мертвенным, медным, глубинным. Он запомнил его навсегда. Собственный волчий нос даже защипало от этой вони, но больше всего пугала примесь родного аромата.    У него перед глазами вновь стоял серый свет, тусклые моросящие искры и дом, который всегда был теплым, вмиг стал таким отрешенным. И полоска алой крови тянулась по дощатому полу.    Папа лежал, а он бы хотел никогда этого не видеть. Его обессилившее тело. Какаши схватился за грудь. Дышать было тяжело. «Почему?»    Вопрос очень быстро сменился резкими мыслями. Он хватал ртом воздух, не понимая, куда делся кислород. Разве не отец учил его наслаждаться жизнью, бороться за себя и свои идеалы? Какаши хрипел, упав на пол, он испугался за то, что не мог дышать. Приступ очень быстро разрастался, а он просто… был один, теперь уже ничего не изменится, и никто не придет.  Никто так и не пришел.    Позже он успокоил дыхание и просто лежал в углу, холодном и сером, смотрел в пустоту. После того, как тело отца унесли, а дом опустел, Какаши мог только глядеть, а мысли его отключились, разум блуждал. Так проходили часы или дни, быть может, месяцы. Он помнил, как мокрые носы утыкались в его детские ладони. Нинкены скулили и жались к его коленям.    Сакумо оказался слабым человеком, а слабость была тем, что он презирал. Шиноби никогда не должен был быть слабым, не должен был вестись на поводу своих чувств. После непонимания в нем закипала злость и ненависть.  Тогда он понял, что никто так и не придет…»     Однажды он снова проснулся от кошмаров посреди ночи, тяжело дыша, мужчина накинул форму и выбежал на тренировочное поле во время дождя. Он промок и устал, но продолжал карабкаться по скале на одной руке. Продрогшего и с жаром его нашли Генма и Тензо. — Да, старик, ты настоящий псих, — пробормотал Ширануи, покусывая сенбон и хмурясь.    Они отвели его в квартиру и как две заботливые няньки утки. Тензо бросил на него ещё один обвиняющий глаз. — Сенпай, это не самое мудрое решение.  Какаши фыркнул.                                                         

***

     Сакура потянулась на своем футоне. Внутренние часы подсказывали ей, что скоро дымка неба должна была подёрнуться рассветной мягкостью. Она заправила футон и надела свою укороченную бордовую юкату вместе с шортами вниз, расчесала волосы, умылась холодной водой из ведра. Она посмотрела в зеркало и нахумрилась.    Однажды, когда Сакура в очередной раз драила дом, наткнулась на любопытный портрет, заставивший ее живот скрутиться в тревожном спазме. Картина изображала невысокую, улыбающуюся девушку с красными волосами, собранными на затылке в хаотичный пучок. Художник нарисовал незнакомке огромные светлые глаза и аккуратные черты лица, сильно напоминающую отражение зеркала Харуно. Это пугало. Присмотревшись, Сакура выдохнула, у нее самой нос был тонким и чуть вздернутым, а у женщины на портрете с небольшой горбинкой, да и разрез глаз отличался. Девушка широко улыбалась, она была одета в тяжелое кимоно. Теперь Сакура была готова поверить в теории, что в мире существует как минимум два человека, безумно похожих на тебя самого. Дом наполняли запахи ягод и трав, старого дерева. Девушка прошла на кухню, окинув взглядом большое ведро красной смородины, которую собрала старушка. — Будешь готовить, Каори-сама? — с любопытством мигнула Харуно. — Помощница явилась, — кряхтела Такахаси, — вздумала отлынивать от медитаций, хотя мою спину так ломит? —   Баа-сан, мне кажется, ты могла бы еще сорок ведер перебрать и не устать, — усмехнулась Сакура. — Что?! Ах, ты наглая девчонка, — ей по голове прилетело тростью, — будешь перебирать урожай до посинения после всех тренировок. Уйди с глаз моих, соплячка.     Куноичи лишь весело рассмеялась, уворачиваясь от нового удара - ловко и легко. Она выбежала через привычно раскрытые седзи, встречая босыми ногами влагу земли и камней, вдыхая насыщенный горный воздух и утопая в мокрой грязи босыми ступнями, пробежалась к обрыву, встретившего его привычной синевой, змеей вертлявого тумана далеко впереди. Она с готовностью повернулась к прожорливому монстру спиной, расслабляясь, погружаясь в гармонию – это было проще, чем кормить своих демонов, терзавших ее в реальности, когда-то, за пределами этих скал. Ее чакра послушно, как гладь воды, прильнула к руке, опутывая печать, наполняя ее силой. Сакура раскрыла ее, искажая пространство вокруг и позволяя легкому всполоху мигнуть, закрыла и легко усилила напор, делая это снова. Чакроконалы отзывались приятным теплом на разгон энергии по телу. Вокруг нее проносился ветер, глубоко внизу он трепал мягкие пушистые волосы, а шеей ощущала бесконечный простор для полета, но душа была так спокойна и услужлива, что просто позволяла куноичи гонять свою силу, как ей вздумается по всему телу. Баланс прекрасен.        Когда она повторила это как минимум сорок раз, то с чувством глубокого удовлетворения поднялась и бодро зашагала к площадке. Она на лету поймала твердую гладь древка. Покрутив ее в руке. Каори-сама встала напротив, с ленивым блеском черных глаз. Азарт начинал по-настоящему разгораться в лучах не греющих так, как взгляды. — Я собираюсь хорошенько надрать тебе зад, девчонка! — вспыхнула женщина, покручивая своей тростью с лёгкостью.      Следующая серия ударов была быстрой, а движения легкими и одновременно плавными, как у пантер. Сакура поставила блок и, обойдя женщину, применила успешный батман. Их дерево с треском соприкоснулось, создавая напряжение, она попыталась укрыться от последующего прямого укола, но была отброшена назад мощным ударом, выбивающим кислород из легких. Сакура в воздухе делала кувырок назад, шатко приземляясь на ноги без должной грации, и готовясь отражать новые удары. Она встала в меру, стараясь воспроизвести обманный удар, но потеряла позицию, снова отступая. Тело болело, пот стекал ручьем. —  Ты уже неплохо держишь оружие — с одобрением заметила бывшая Узумаки, — следи за дыханием, в мое время не каждая женщина училась обращаться с оружием наравне с мужчиной. —Тогда как ты этому научилась, Баа-сан? — Тяжело дыша, осведомилась куноичи, пригибаясь. — Я просто была достаточно настырна, как никто в клане, чтобы отвоевать свое место. Мужчины привыкли нас недооценивать, подкармливая свое эго, это может сыграть на руку, если он будет думать, что ты меньше, чем являешься. — Так значит, ты была единственной? — Харуно парировала попытку зайти со слепой зоны. — Еще Мито, но ее по статусу обязывало. — Женщина легко орудовала тростью, наступая. — Мито Узумаки? Жена Первого Хокаге?! Вы были знакомы? — Сакура оказалась так поражена, что пропустила болезненный удар по бедру. — Не отвлекайся. Недолго, она была уже подростком, когда я родилась, а потом ее выдали замуж. Эта женщина жила в Конохе и я ее почти не видела. Моя тетка. — Подожди! Тетка?! — Сакура в ужасе.      Харуно на самом деле была в большей степени поражена биографией Такахаси. Она являлась племянницей Мито Узумаки, что означало, Такахаси выходила из главной ветви клана, так же, как и ее внуки. Она знала, что та была стара и наверняка многое повидала, но такие временные параллели с трудом укладывались в голове.     Уже позже, сидя на энгаву в закатных лучах по традиции, попивая вечерний чай из купажа терпких трав с бергамотом, Сакура с любопытством глядела на Каори-сама. По правде, прошло чуть больше двух с половиной месяцев, а в реальности несколько недель, но Сакура успела привыкнуть к такому распорядку, срастись с этой невероятной женщиной, наставницей.  — Я все хотела спросить, — она уставилась в свою чашку, сжимая ее тонкими пальцами. — Хм? — Почему ты не живешь в деревне со своей семьей? — Сакура долго порывалась, но боялась показаться невежественной. На это конечно были свои веские причины, но она была не уверена, что Такахаси захочет поделиться ими с ней. — Я никогда не хотела принадлежать деревне ниндзя, в которой нет места для моего клана. Все из-за Рукии, — ее глухой голос одновременно переполнен печалью и светлыми воспоминаниями, — Моя сестра, ты видела ее портрет, она всегда была такой вспыльчивой, живой, мечтала избавить клан от глупых традиций, она имела большое влияние,— женщина вздохнула,— это не нравилось старшему брату, и засранец надавил, чтобы ее выдали ее замуж за человека в возрасте. Рукия не выдержала этого, она была не из тех, кого можно держать в клетке, их тех, чей свет нельзя было погасить, принудив к чему-то. — И что с ней… стало? — Она сбежала с гражданским. А потом умерла молодой. Рукия была одной из самых талантливых куноичи, из тех, кого я знала, любовь и устройство моей семьи погубила ее. — Мне жаль. — Мой клан должен был быть другим… Вести иную политику. Тогда возможно древняя мощь нашей семьи все еще существовала, а Узо… — ее призрачные глаза тонули в тяжелых воспоминаниях, — Рукия… Ты мне чем-то напомнила сестру.   Куноичи едва не вздрогнула от этих слов. Узумаки действительно практически перестали существовать, их потомки скитались по миру и от кровосмешения теряли свои способности. Некогда они были такими могущественными. Должно быть, Каори-сама серьезный долгожитель. Но, учитывая печати, искажающие пространство и время, это не было проблемой.    Она предалась воспоминаниям и замолчала. Взгляд старухи блуждал по пейзажи, явно проваливаясь сквозь. Сакуре захотелось поежиться.  — Мои печати здесь. Деревня слишком ко многому обязала бы меня. К счастью, я давно знала как Цуну так и Хирузена. А земли - Плодородные поля здешних мест не раз выручали вашу деревню, все они принадлежат мне. У Сакуры едва не отвисла челюсть. —  Думаю, ты не удивишься, если представитель великого клана совершит тот же проступок что и рядовой шиноби, его не будет ждать тюрьма или казнь. Земли и деньги важнее Конохе, чем мои дряблые кости. В этом случае ссылка, почти добровольная. Конечно, я виделась с детьми и внуками. Они навещают меня и пишут письма, однако эта информация абсолютно секретна и только Хокаге в курсе. Поэтому Ячиру мог никогда не упоминать, что я жива. — О.  Ты… не скучаешь по ним? — Сакура, ты, наверное, меня не поймешь. Пока не поймешь. Ты думаешь, в верности своей деревне есть что-то абсолютное, что-то истинное. Так думает каждый, потому что так правильно думать. О чем еще думать, когда вокруг только смерть и твоя жизнь рушится, как не о великой большой цели. — Да, что-то подобное мне говорила Умеко. — Семья и клан – вот, что я бы поставила выше деревни и политиков, до чьих жизней мне нет дела,— кряхтя, она поднялась на ноги,— но твой выбор только за тобой, Сакура. И он еще впереди,— эти слова куноичи едва расслышала. Женщина безразлично посмотрела на неё. — Большое скопление людей порождает слишком много битв, в деревнях шиноби нет места миру.    В понимании старой Узумаки миром называлась горная чистая река, синева бескрайнего неба, изумрудные холмы и безлюдные мили спокойствия. — Шиноби существуют для того, чтобы поддержать мир, — пробормотала Сакура, не совсем понимая, стоило ли ей спорить. Каори-сама фыркнула. — Ниндзя только провоцируют битвы, выливающиеся в то, от чего я ушла в эти пустынные горы. Сакура подняла бровь. — Война.   Она хотела сохранить стоическое выражение лица, но что-то внутри дрогнуло при упоминании этого слова. — Да, да. Твои солдаты только для того и совершают над людьми насилие, чтобы освободить весь мир от насилия.