на линии ливни

***

      Арсений сидит в темноте, а покрасневшие глаза уже слезятся от тусклого света экрана ноута.       Да, вот его компания последние пару месяцев — запара со второй — как говорит отец, нормальной — работой, заказы еды доставкой на дом и выгрызающее всё внутри одиночество.       Васаби на роллах оказывается больше, чем рыбы с рисом, и он знает, что потом будет себе же жаловаться, как не чувствует языка. Странный вид мазохизма.       Обидно, что выблядскую тоску так не вытеснишь. Вообще никак, если быть точнее. Служба спасения подвела Арсения, а попадись он полиции грусти — был бы острессован.       Хоть бери и пиши позорное «набери, поговорим». Да только не нужно это никому ему.       Конкретно ему сейчас в кайф быть на каком-то квартирнике или, может, корпоративе, где все улыбаются дружелюбно, а на деле пустые. Искренность пылится лишь в этом наивном сердце — Арсений знает, сам согревался её лучами — она там затерялась среди вечного лета и звона побрякушек. А у остальных это просто игра. Так, для галочки, чтобы успокаивать себя хорошими делами, умирая.       Антон и ушёл незаметно. Наверное, потому что рядом до конца никогда не был. Касаясь жгуче, был в постели до утра, был на переднем в машине, был второй зубной щёткой в стаканчике. Но рядом, отдавая душу — никогда. Они были вместе, но так по отдельности, что кости сводило от прикосновений.       Ушёл, как обычно раскручивая ключи на пальце, но в этот раз не чтобы вернуться через пару дней, а насовсем. Разменял приветливое мурчание арсеньевского кота на душно-добродушное "Бывай, Арс. Напишу как-нибудь".       Теперь шлёт по строчке раз в месяц, и от этого у Арсения каждый раз мигрень. Лучше он не делает.       У них, вроде бы, было это востребованное всеми "future", но было таким нечётким, что они сами проглядели за глупыми обидками, колкими словечками и молчанками.       Даже тут это ебучее "вроде".       Вопреки всему, сквозь "вроде" Арсению хотелось верить, что вот она, та самая любовь, о кой так ярко пишут в книгах.       До неё не дотянули — у него не болит.       Уведомление выводит из непрошенных воспоминаний, зато вводит в очередной геморрой. На репетицию просят приехать раньше — конечно, одиннадцать утра ведь так поздно — из-за путаницы в сценариях. Здесь, если бы она была, обязательно заговорила бы совесть, и обязательно голосом Дона, о том, что театр ни к чему не приведёт, а вот офис ещё как.       Ну и черт с ним. Арсу уже всё равно, куда, когда, где, в мыслях только одно — положить голову Антону на колени, да забыть обо всём. Оказаться дома.       Он немыслимо хочет домой, но навигатор не помнит маршрута, а ключи потерялись на дне кармана забытой осенней куртки. Потому что на каждое слово "да" есть две тысячи слова "нет".       Жертвы оправдываются редко. А Арсений помнит, как пожертвовал частичкой себя, на задумавшись, ради них. Обычный зимний вечер — все бежали по своим делам, не волнуясь ни за кого, кроме себя, а мир заканчивался на стенах однушки Шастуна. Тогда Арс чувствовал, как неумолимо подкашивались ноги. Может, виновато было вино, а может, просто душно. Антон был так запредельно близко, что каждый его выдох перманентно впитывался в кожу, пропитывал до единой клеточки, его руки всего лишь цеплялись за край футболки, а у Арсения уже наступал конец света — видно, как планета сталкивается со своим спутником, круша всё в радиусе тысячи километров и задевая их самих. "Так нельзя. Это неправильно" — беззвучно шептали сухие губы, не доверяя самим себе в этот момент. "Пожалуйста, прикоснись ко мне ещё раз, запятнай следами своих немых чувств" — читалось в глазах бегущей строкой. И это правильно, да. Шастун наклонился вперёд, а у Арса тогда дрогнула рука. Он испугался. Не смог.       И пускай смог десятки раз после, о том он жалеет сейчас больше всего.       Арс столько раз задавался вопросом, почему именно Антон? Почему он не влюбился в рыжеволосую красотку с дерзким взглядом, каких — между прочим, как его самого! — половина Питера, почему не запал на блондина-парикмахера, таскающего масочки с работы, лишь бы угодить?       Зачем сердце дрогнуло при виде смеющегося дурачины с кудрями, глупо падающими на такие же глупые глаза?       Ответа не нашёл ни сейчас, чуть ли не ударяясь головой об стол, ни тогда, обнимая на прощанье.       Вероятно, права была сопливая цитатка на красивом фоне — каждому предназначен свой мучитель. И адская петля Арсения выглядит как тёплая двушка со старым ремонтом, где они так часто пережидали дожди.       Где смеялись, любили, делились идиотскими историями из детства. Вместе были счастливы. Он, как и стены, все помнит.       И вы бы назвали это райскими вратами, но есть одно "но" — ни к чему нельзя прикоснуться.       Только смотреть, как Шаст заваривает зелёный чай кому-то другому.       Как смеётся с чьих-то шуток.       Как массирует не его плечи.       Как живет без него.       Вот так ебано случается. Арсений видел — видит — в Антоне целую вселенную, наполненную самыми яркими красками, лучистым смехом, головокружительной откровенностью. Антон увидел её в выступлениях и скромных гастролях по столицам.       Напрашивается строчка из песни, драмы ведь нам мало:

"guess u didn’t cheat but u’re still a traitor"

      Может, Антон поступил как мудак, и оправданий нет, но ему, в целом, не было всё равно никогда — он часто думал, что надо написать или позвонить.       Надо, надо, надо. И каждый вечер это "надо" растворялось в усталости, стоило скинуть кроссовки в угол прихожей.       Соврал, получается, говоря, что любит.       Виноватый думал, что он не виноват, виня себя. Забавная история, пускай избитая.       Но Арсению все ещё надо написать. Утром обязательно скинет дурацких котов и начнёт диалог, который не склеится — тут мог бы быть каламбур — с самого начала. В этот раз точно. Он ведь даже помнит, какую толстовку оставил на спинке стула, допивая чай в последний раз.       Выходит, соврал, что соврал. Любит.       Антон поджимает губы, взглянув на цветок, подаренный тем-чьё-имя-нельзя-называть, и выходит из их диалога. Утро вечера мудренее. К концу подходит семнадцатый день, когда он забывает его полить.       В ту же секунду Арсений тихо матерится, капнув соевым соусом на футболку. Кто-то удивлён? Он тоже нет.       В шкафу — как и в голове — немыслимый бардак, таящий в себе всё подряд. От дурацких носков до… толстовки. Чужой. Родной. Антоновой. Конечно же, Арс помнит, как она здесь оказалась. Пока они гуляли по парку, пошёл ливень, а Шастун пожалел "дизайнерскую" футболку с Батоном.       Сейчас ему наверняка всё равно, и про футболку в свою честь не помнит.       В их положении всяких бонусов с лихвой хватит, но самый неприятный — липкое, перманентное ощущение, что жизнь Арса ему не принадлежит. Второстепенным в собственной истории себя чувствует день за днём.       Ведь футболки у него в чью-то честь печатались, вино берет стабильно то, которое пили вместе, а сериалы смотрит лишь те, что советовал Шаст.       Так чувство одиночества напоминает о себе реже, следовательно, получается худо-бедно играть в иллюзию присутствия.       А оно необходимо сильно: у Арсения же на лбу бегущей строкой написано — отдан Антону Шастуну, возврату не подлежит.       Если в начале речь шла о странных видах мазохизма, то тут кинк на унижение в идиотской интерпретации. Звать себя чьим-то, не имея прав назвать этого человека своим. Ещё одно доказательство того, что у них было все по-дебильному с самого начала.       Но "дебильно" — не значит "плохо". Или значит?       Шаст когда-то, напившись вдрызг, так и ляпнул о том, что «дебильная семья — это ты, это я». Семья. Крошечная, скреплённая котом, совместно названным, семья.       Стук в дверь перебивает кричащие воспоминания. Какого долбоёба вообще может занести в три часа ночи? Курьер попутал? Торчки снова что-то ищут?       Арсений лениво поднимается, одёрнув пижамные штаны, и шаркает по полу босыми ногами. Даже если это маньяк, уже не очень-то волнует. Пускай убьют в собственной квартире, расчленят на гладильной доске, а конечности спрячут в морозильник, вытерев кровь его же футболкой — тогда хоть что-то интересное произойдёт.       Дверь открывается с привычным скрипом — бедные петли прямо кричат о помощи — и Арсений забывает, как его зовут. Вообще забывает всё на свете, потому что на пороге стоит он. Тот, из-за кого разрушилось в одночасье всё то, что было построено счастьем. Случается блядский конец света. А, как известно из надежных источников, конец света встречают вдвоём.       У Антона внутри что-то сжимается. Арсений в своём репертуаре. Неизменно аккуратный до предела, как бумага из пачки А3, даже в пижаме умудряется таким быть. А он сегодня изрядно помятый тренировочным баттлом. Гармония, хули.       — Я войду, Арсень, можно? — побитым щенком спрашивает Антон, пока браслеты отбивают свою чечетку. Хотя, больше смахивает на мартовского кота, вернувшегося после шаткой свободы. — Там этот, как его…       — Ливень там, — Арсений кивает так, будто не ждал этого целую вечность. Будто сейчас не задыхается от бабочек внутри. Будто ему всё равно. — Уже пару часов как.       — Он самый. У меня кроссы промокли насквозь, переобуться бы.       — Ну, заходи. Что ты вообще у меня на районе так поздно делал?       Антон молча опускает глаза, несмело переступая через порог. Не знает он, что делал и делает на протяжении недели. Не скажет ведь, как слоняется по их дворам, собирая с каждой скамейки по крупинке воспоминаний? Точно не скажет. Значит, соврать про закладки все ещё неплохая идея. Или, может, поведать историю о том, как он находит жертв, чтобы убивать сковородкой? Не даром ведь импровизацией занимается, выдумать такое сможет.       Арсений упирается лопатками в стену, чтобы только не коснуться его случайно. Не выдержит. Растает, сгорит, исчезнет. А во взгляде чего только нет — от всех отголосков его сучности до нежности, так некстати бьющей сердце в этот момент. До по-детски несдержанных вопросов, щенячьей радости и готовности все разом простить.       Ведь однажды и единожды сказанное «я тебя люблю» было подобно грозовой туче — вмиг обрушило на плечи все семь смертных грехов разом, да восьмой выдумало. Ведь ту жгучую язвительность никак не забыть.       — Арс, только не начинай, по-братски, ладно? У меня сейчас дыра в затылке просмотрится из-за тебя. Ничего я не делал. Гулял.       — А мне что дальше делать? — звучит как-то чересчур тоскливо и безнадежно, но он что, зря театральный окончил? — Как прикажешь мне поступить сейчас? От тебя ни словечка нормального не было, кроме котов дурацких, нихуя совсем! Я два блядских месяца старался о тебе не думать, чтобы что, Антон?       — Чтобы на меня орать стоять? Не знаю, Арсень, только вот не то всё без тебя.

Не то.

      У Шастуна без него не то.       А у Арса в эту минуту осколок сердца в лёгкое впивается. Он не сможет его не простить. Так же как не сможет без тех самых дурацких котов в диалоге, без пожеланий доброго утра и спокойной ночи, без его резких явок на порог. Не сможет без Антона. Он не какой-то там зависимый, вы не подумайте.       Просто как можно перестать любить человека, чей смех напоминает каникулы в детстве, а руки возвращают домой? Как можно было не влюбиться в человека, который на первое свидание позвал на экскурсию по бомбоубежищу?       Не знаете? Ничего страшного, есть знаток — Арсений Попов. И он с радостью ответит, что никак не перестать. Нельзя.       — Ну, проходи, раз пришёл. Что, говоришь, тебе надо было?       Что бы ни случилось, у судьбы свои тропинки для каждых душ, нуждающихся друг в друге. Для них — дождь, постоянно обрушивающийся на плечи сюрпризом, приводящий раз за разом на порог выученной квартиры. Это не злая шутка, не совпадение.       Их ливни — о любви, смелости сказать «ты нужен мне», пока он не закрыл за собой дверь, возвращении домой.       Для них дом находится в вечно спутанных кудрях и россыпи родинок. Их истина в глазах друг друга.       Так решили где-то сверху, подёргав за нужные ниточки.