use my best colors for your portrait

Кончики пальцев всегда испачканы в грифеле и краске. Письменный стол в общаге, который собрали еще, кажется, в доисторические времена, захламлен ластиками, точилками, палитрами и твердой бумагой для акварели. Джисон учится на художника уже третий год, но художник из него, откровенно говоря, посредственный. Лучше всего он справляется с натюрмортами. Это не сложно — написать вазу с подсолнухами и разбросанные вокруг нее румяные яблоки. Писать натюрморты ему даже нравится, это своего рода медитация. Выводить округлые изгибы предметов и чертить прямые линии света. Куда сложнее даются ему пейзажи. По рисованию природы у него вот уже какой семестр потом и кровью натянутая четверка, потому что терять стипендию ну никак нельзя, вот и приходится не спать по несколько ночей подряд и все лить и лить блеклую акварель на издыхающий из-за таких издевательств лист. Художник из Джисона и правда так себе. Но он никогда и не планировал становиться новым Моне или даже взрывающимся фантазией Дали. Полотна, рядками висящие в музеях, и правда не для него. Да и краски он никогда не уважал, они слишком яркие, от пестрых баночек гуаши глаза начинают болеть уже после получаса работы. А ещё пачкаются, сколько убитых футболок он выбросил после очередных сумасшедших заданий с гуашью. Джисон страдает по простому карандашу, им выводить на бумаге проще всего. Он не привередливый и легко поддающийся исчезновению — взял ластик и прощай кривая линия. Хан Джисон хотел стать мангакой. Это искусство, которое далеко не все то и за искусство считали, врезалось ему в сердце еще в нежном детском возрасте, когда папа привез ему из Японии толстую книгу с бесцветными картинками. Хан влюбился в сюжет, влюбился в рисовку и с тех пор, вот уже более десятка лет драмы, комедии и ужасы, нарисованные талантливыми руками, не оставляли его. Мама часто говорила, что он «витает в облаках», и спорить с ней он никогда не решался, потому что мама как раз из тех людей, кто на земле стоит твердо и мир фантазий ей наверняка совершенно не знаком. Может, она уже взрослая и очень ответственная женщина с двумя детьми на плечах и еженедельными отчетами на работе, а, может, они с ее младшим сыном просто слишком разные люди. Джисону и правда всегда было интереснее в своей голове, а не в реальном мире. Вместо игр с мальчишками в войнушку во дворе он выбирал книги, а чаще — книги с картинками. Вместо компьютерных игр он предпочитал аниме, да чтобы серий побольше, а сюжет позаковыристей. Когда сверстники вдруг достигли волнующего возраста ночных тусовок, поцелуев с незнакомцами, дурно пахнущих сигарет и поддельных документов, душу Хана волновали истории, рождающиеся в его голове, и неловкие картинки, которые он рисовал дрожащей рукой при свете телефона под одеялом, боясь помешать старшему брату готовиться к его вечным экзаменам. После школы ответ на вопрос о поступлении был очевиден. Хан не собирался идти в университет, он хотел лишь рисовать рисовать рисовать. Если повезет, то продать какому-нибудь издательству свои творения. Не повезет — выложить в интернет, зачем же добру пропадать. Он умел рисовать любые сюжеты, за плечами были десятки пухнущих альбомов с фантастикой, сёнэн, спортивными сюжетами. Он попробовал все, и, честно, нравилось ему тоже все. Потому что в голове слишком много мыслей и самый простой способ выплеснуть их — взять в руки карандаш. Весеннюю пору после вынужденных экзаменов и выпускного Хан планировал провести слоняясь по художественным выставкам в надежде на новую порцию вдохновения, да за просмотром всех отложенных на потом аниме. Но тут снова вмешалась мама, прознавшая, что сын собирается пустить жизнь на самотек. В этот раз «витаешь в облаках» звучало уже обидно до слез и сжатых кулаков, за уши парня отодрали со вкусом, пришлось подчиниться воле родителей, с чьим аргументом «а кто платит за твой интернет и карандаши» поспорить не получилось, но выбить себе единственный шанс на спокойную студенческую жизнь, с которым они согласились, все же он смог. Художка. Он заявил твердо, а те, закатив глаза, приняли, потому что таким «витающим в облаках» только туда и путь. В рекордные сроки собрать толстенькую папочку из документов и наспех нарисованных эскизов анатомического человеческого тела, ромбов, овалов, парочки закатов, рассветов и себя любимого «в вольном стиле» оказалось непросто, но Хан справился и в последний день приема влетел в кабинет, уставленный картинами и мольбертами, чуть не кинув эту папку в лицо юноше за столом, который со скучающим видом чиркал что-то в толстой тетради и периодически поглядывал на часы. Тот, заправив за уши пряди длинных темных волос, как-то даже небрежно проверил документы, сложил копии в папочку и принялся сшивать рисунки, чтобы они в сохранности дошли до высшей инстанции, где будет решаться судьба о будущей учебе Джисона. Потом вытащил из папки пару сцепленных зажимом листов совсем еще сырой, но особенно полюбившейся автору манги (там про эльфов, Хан просто долго сидел на берегу реки, наблюдая за осыпающимися розовыми лепестками вишни, и вдруг подумал о тонких крылышках и маленьких человечках, так вот и нарисовалось) и скептически взглянул на все еще переводящего от быстрого бега дыхание Хана. Тот неловко улыбнулся, что-то шепча про факультет аниматоров, но длинноволосый парень без особого сожаления вернул ему рисунки, устало информируя, что на аниматора надо было еще и несколько видео предоставлять. Хан обреченно возвел глаза к потускневшему от времени потолку с отваливающейся штукатуркой, тут же поразившись, в какой помойке придется учиться, если все-таки его закаты-рассветы прокатят, и на вопрос на какой факультет отправлять документы, без особого энтузиазма выдал «да на художника пойду» и прикрыл глаза. За что ему все это. На удивление всей семьи, Джисон успешно поступил и даже на бюджет, ему еще и стипендия светит, и тут уж никак не сдержать ехидного для матери «ну и кто теперь будет за мои карандаши платить». Родители хвалили, хоть в душе у них и ползали стайки тараканов-сомнений о выборе сына. Но потом они вспомнили, что младший у них совсем чуть-чуть мечтатель, и махнули на него рукой, мол, как-нибудь да выживет. Такие обычно и выживают. Первый курс становится испытанием с самого начала. Как бы Джисон не убеждал себя, что он здесь чисто для галочки, что все эти кисти и краски ему на фиг не сдались, а дух борьбы, витающий в воздухе между студентами, которых на творческих факультетах мало, но все они талантливые до отвращения, его не касается, он все равно постепенно погружается в этот дивный новый мир. Точкой невозврата становится полученное в первый же месяц «старайтесь лучше, студент Хан, или не занимайте чужое место». И тогда этот пресловутый дух борьбы вселяется и в него. Он ночами учится накладывать тона и смешивать краски, а ведь до этого и кисть-то в руке держал всего несколько раз. Зубрит историю искусств и смотрит дополнительные лекции по графике. И хоть к концу первого семестра он в списке студентов-стипендиатов первый с конца, а значит и первый на вылет из него, у него уже получаются очень даже реалистичные кролики и кошки с живыми глазами и историю искусств античного периода сдает на твердую пятерку, а значит в себя верить все еще силы есть, да и вроде как интересно и полезно изучать новое, пока тебе это новое на блюдечке с голубой каемочкой преподносят. Печалит лишь то, что на любимое хобби времени нет от слова совсем. Альбомы с сюжетами грустно пылятся на полке, а курсов по рисованию комиксов и манг у них, к сожалению, и вовсе не предвидится. Друзей заводить Джисон никогда не умел, предпочитая живым людям людей в 2d, но универ любезно будто бы дает ему второй шанс на социализацию в лице очаровательного Феликса с факультета дизайна. Они бы может никогда и не пересеклись в стенах огромного храма творчества, но морозным зимним утром в самом начале второго семестра судьба сталкивает их буквально лбами. Хан несется на пару по только начавшемуся, но уже нелюбимому курсу пейзажа, пыхтя под весом тяжелой сумки с новеньким, лишившим его всей стипендии мольбертом в одной руке и огромной пачкой холстов в другой, как вдруг отлетает к стене из-за сильного удара спереди. Учила же его мама смотреть вперед, а не под ноги, стоило прислушаться к столь полезным советам, но учатся ведь на ошибках, вот и Хан научится, но уже после. А сейчас он сидит, окруженный своими холстами и целым морем разноцветных бусин, и тупо пялится на светловолосого паренька, который сидит у противоположной стены и пялится на него в ответ, потирая ушибленный лоб. Очнувшись от шока первым, незнакомец вдруг одним махом встает с пола и, матерясь неожиданно на английском еще более неожиданным для столь миловидной внешности котенка-манчкина густым басом, спешит вновь кинуться на пол в колено-локтевую и начать собирать свои бусы. Хан знатно офигевает от такого голоса, пустившего мурашки по спине, думает, что непременно бы обосрался, если бы его этот голос окликнул однажды в темном переулке, а потом, скопировав скрюченную, но вместе с тем не менее откровенную позу, принимается сгребать разноцветные стеклянные шарики в кучку на один из своих листов. Так они и знакомятся. И на удивление быстро находят общий язык, хоть из общего у них разве что совместная лекция по истории искусств периода возрождения. Феликс специализируется на одежде, разбирается в тканях и модных брендах, а еще до сердечек в глазах тащится с вещей хендмейд, поэтому уже спустя месяц знакомства притаскивает Джисону собственноручно разрисованную толстовку, где чутка криво, зато как выразительно и ярко изображен закат над океаном. Хоть океана Джисон никогда и не видел, но подарок трогает его до глубины души, и в ответ он рисует Феликсу за выходные версию Дьявол носит Prada. Только, конечно, как мангу, и вместо главной героини-серой мышки там милый солнечный мальчик, который в конце ставит всю индустрию моды на колени. Феликс, как оказалось, до этого о существовании таких вещей как манга и знать не знал, долго пытается разобраться, как читать такие произведения, ведь он в Корее всего ничего, зато Джисону только в радость примерить на себя роль Гэндальфа и сопроводить несведущего в какую черную дыру его тащат Феликса в мир черно-белого искусства, так глубоко и крепко засевшего в сердце самого Хана. Первый курс заканчивается успешно сданными экзаменами и объявлением родителей об отъезде в Малайзию на неопределенный срок. Потому что там зарплата выше, да и карьеру построить чуть легче, чем в стране, второе имя которой — трудоголизм головного мозга. Джисону совсем чуть-чуть страшно оставаться одному — старший брат уже который год работает в Китае и корейский, небось, успел позабыть, а бабушка с дедушкой обитают в деревне чуть ли не на другом конце страны, и путь Хану туда закрыт. Но куда сильнее страха умереть с голоду — это страх перемен. Выхода у него особенно и нет, денег на съемную квартиру не хватает — родители все вбухали в жилье на другом кусочке Земли, а на подработку времени и сил у самого Джисона точно не хватит — манга так никогда и не будет написана, если он пойдет коротать ночи в каком-нибудь круглосуточном магазинчике. Так что дорога ему одна — прямо и налево от кампуса в не менее потрепанное временем и поколениями студентов общежитие. Последние силы уходят на мольбу об отдельной одноместной комнате, но в бога Хан не верил, а значит и в комнате на первом этаже с видом из окна на разросшийся дуб оказываются две кровати, уютно расположившиеся друг напротив друга у противоположных стен, два длинных письменных стола и один, за неимением большей площади, скрипучий шкаф. Джисон не в курсе, кому он свалился таким вот счастьем со своими красками и карандашами на голову, но в отличие от его пока пустующей половинки комнаты вторая выглядит обжитой. А еще ужасно....хаотичной? Это первое, что приходит Джисону на ум, пока он разглядывает обклеенные цветастыми плакатами айдол-групп второго поколения и творениями Уорхола стены, маленькие кривые инсталляции на подоконнике из перьев, ниток, палочек, фантиков, и тотально черное покрывало в комплекте с нежно-розовыми подушками на кровати. Вот что такое этот модерн арт, который по учебному плану у них только на третьем курсе. Если ты еще не нашел свой цвет и стиль и в то же время не распрощался с эмо-подростком внутри себя, тогда тебе точно в современное искусство. В оставшееся время каникул Хан провожает родителей, свыкается с мыслью, что походу да здравствует по-настоящему взрослая самостоятельная жизнь, забивает полку на крохотной кухне раменом быстрого приготовления, печеньем и разноцветными конфетами и в тишине рисует новую мангу. На улицу он выходит крайне редко, питаясь своими запасами, потому что вытащить его из домика карандашей и альбомов попросту некому — Феликс каникулы проводит в родной Австралии, купаясь в загадочном океане, и режет старые шмотки младших сестер для своих новых творений. Но оно и к лучшему. Впервые за долгое время Хан заканчивает целый том истории о приключениях мальчика-инопланетянина в большом устрашающем мегаполисе. А в последний день каникул — просто от скуки — тащит его в издательство, и это, на удивление, срабатывает. Мангу печатают совсем крошечным тиражом и просят второй том. Хан идет в общагу с улыбкой от уха до уха и жует купленный на первый аванс пломбир. Кажется, реальная жизнь и правда не так уж плоха. С новым семестром приходят и новые испытания. Соседом, объявившимся за день до начала учебы, оказывается старшекурсник, внешность которого реально заставляет напрячься. У парня бицепсы больше, чем голова Хана, роста он невысокого, но смотрит сначала из-под густых бровей настороженно и не очень дружелюбно тянет руку для приветствия. У Со Чанбина голос тоже грубый, но после Феликса Джисон уже ничему не удивляется, и тянет ладонь в ответ. Опасения Хана об отсутствии спокойствия и в принципе за собственную жизнь разрушаются примерно через час после знакомства. Чанбин оказывается вовсе не злобным хулиганом-качком, а вполне милым парнем со своими замашками и уверенными эскизами клякс и потеков, в которых Хан, хоть головой его об стену долбите, смысла как такового не видит, но преданно рассматривает и слушает объяснения соседа. Не то чтобы после краткого описания на кляксы становится смотреть проще, но Джисон соглашается, что все-таки даже в современном искусстве что-то есть. Стоит лишь приглядеться. На вопрос о своем направлении отвечает кратко «манга», потупив глаза в пол. И вновь теряется, потому что Чанбин буквально загорается, и энтузиазм хлещет от него невидимыми волнами на километры в стороны. А Джисон чуть ли не впервые видит такую отдачу. Ночь они проводят за спорами о том, какая же манга все таки круче — Хантер х Хантер или Берсерк — Чанбин и правда шарит, задротил страшно по молодости, потом вот правда перешел на американскую поп-культуру с ее человеком-пауком и суперменом, ну а дальше уже Уорхол, Лихтенштейн и прочие радости. Так жизнь в общежитии больше не кажется Хану ночным кошмаром наяву, и, встретив Феликса, вернувшегося из родной Австралии свежестью океанского побережья с дополнительной порцией веснушек и новым цветом волос (пепел теперь в моде), он отправляется покорять второй курс. Почти сразу по классу рисунка Джисону прилетает страшное задание — изобразить танцора в движении. Где взять танцора, думает парень, затачивая очередной мягкий простой карандаш. Ответ прилетает так же быстро — через месяц полуфинал отбора на национальные соревнования среди танцоров. Приехали, выходим, не забываем вещи и нервные клетки. В танцах он ноль без палочки, пожалуй, даже в отрицательную степень можно отнести, никогда танцев не смотрел, сам не танцевал и не рисовал уж тем более. Зато пары по рисунку ему нравятся, а особенно нравится молодой преподаватель. Бан Чан прикольный очень. Разрешает пить кофе на паре, не ругает за опоздания и приходит в универ в спортивном костюме, классно обтягивающем задницу. Хан не спец, он с хентаем завязал давно, но девчонки-одногруппницы шепчутся активно, вновь впадая в пубертат, а Джисон мысленно поддерживает. Да, неплохая задница. И материал Бан Чан преподносит легко и со вкусом. Рисунок нежданно-негаданно становится любимым предметом Джисона. А Чанбин со знанием дела и опытом на целый один курс больше подтверждает, что Бан Чан - лучик солнца в темном царстве и его стоит слушать внимательнее, потому что порой мудрые мысли он любит покрывать дурацкими шутками и невпопад произнесенными выражениями на беглом английском. - Нарисуйте того танцора, кто реально в душу западет, - наставляет студентов, смотрящих на него внимательным взглядом, Чан. - Не рисуйте просто потому что это задание. Я жду от вас чистых эмоций, - преподаватель как всегда впадает в экспрессию и размахивает руками. Черная мешковатая худи взлетает в такт движениям, и юные художницы совсем не специально отвлекаются от слов на мелькающий пресс. - Захватите несколько движений, передайте мне танец на бумаге. Танец! Я хочу посмотреть выступление не вживую, а в ваших альбомах. Джисону страшно. Он настолько полюбил эту дисциплину, что разочаровать Бан Чана своими набросками кажется совсем не метафорической смертью. Парень вжимает голову в плечи, его немного потряхивает. Он ненавидит разочаровывать других. Особенно тех, кто верит в него. И неважно, что Бан Чан верит во всех своих студентов и Хан совсем не исключение для него. Даже маленький кусочек этой веры в себя как в того, кто способен создать искусство, греет долгими нудными вечерами, проведенными за домашкой. - Серьезно, если нарисуете того, кто правда сможет произвести на вас впечатление и вдохновить, это не только вам хорошая оценка, но и комплимент искусству танцора. Так что давайте, верю в вас, - Чан улыбается студентам широко и дружелюбно. - Пожалуйста, больше, блин, эмоций. Пусть страсть ведет вас, вы же художники, мать вашу, страсть у вас в крови! Бан Чан дает последние советы своим ученикам перед теми самыми соревнованиями, желает удачи и отправляет на трехчасовую пытку. Джисон хватает альбом, пару карандашей с ластиком и плетется в спортивный зал, о существовании которого до этого момента и вовсе не подозревал. Перед самым началом на соседнее кресло неожиданно падает Феликс. По нахмуренным аккуратным бровкам видно, что он раздражен до чертиков. - Они что, не в курсе, что у меня и без их тупых заданий дел невпроворот, - и вытаскивает такой же потрепанный, как и у Джисона, альбом, после чего с силой пихает сумку под сиденье. - Поделишься карандашом? В глубине души Джисон несказанно рад, что и дизайнеров согнали в эту душную коробку, по крайней мере есть с кем поболтать, если станет вконец тухло. - Вас тоже заставили в рисунке с натуры практиковаться? - тихо интересуется Джисон, вкладывая в маленькую ладошку остро заточенный карандаш. Феликс быстро пролистывает заполненные набросками элементов одежды странички, останавливаясь на чистой. - Почти. Сказали словить вдохновение с танца и придумать костюм с похожим вайбом, - шипит австралиец. - Ебал я их выкидоны, там у Жакмюс показ, я хотел посмотреть, - почти плачет мальчик. - Ну-ну, не переживай, - Джисон гладит на удивление мягкие после очередного окрашивания волосы, разделяя негодование друга. Его там тоже новая глава вебтуна заждалась, а он тут на внеурочных мероприятиях торчит. - Нас для количества сюда загнали, а задание — просто красивая обязаловка. - Ненавижу, когда ты прав. Может он и прав, и задание особого значения не имеет, а волнение все равно не уходит. Зажатый между указательным и средним пальцами карандаш слегка дрожит. Номера по-своему красивые. У кого-то хореография мягкая, плавная под дохуя лиричную музыку, кто-то решается на смелый шаг и врубает хип-хоп композиции. Но все они на сугубо субъективный взгляд Джисона пресные. Одинаковые. Будто из одного учебника срисовали. Он по-настоящему скучает и уже мысленно ищет на ютьюбе видео хоть с каким-то танцем. Все ради задания. Перед Чаном будет, конечно, стыдно, но тот поймет. Как сам учил, страсть - это главное. В этом спортивном зале вот уже второй час страстью и не пахнет. Хан уже почти засыпает, удобно примостившись пухлой щечкой на плече Феликса, который тоже успехов особых не сделал, как вдруг его голова срывается с удобного нагретого местечка. Джисон хочет было начать возмущаться, но Ликс шикает и пальчиком указывает на сцену. И вот тут наконец есть на что обратить внимание. Песня нежная, что-то из Билли Айлиш. Мальчик в белом костюме двигается то плавно, то надрывно, не забывает про мимику, а его длинные ноги творят в воздухе какие-то одним гимнастам известные вертушки. Он высокий и хрупкий, но одновременно уверенный в себе и своем танце. Хан видит эту уверенность в растянутых в улыбке губах и блестящих в свете софитов глазах. Ликс принимается насиловать альбом, выводя плавные линии какого-то нечто, которое в будущем станет, наверное, рубашкой, попутно ежесекундно бросая взгляды на танцора. А Джисона невидимыми путами обвивает чувство дежавю. Парень-танцор кажется до ужаса знакомым, но вспомнить не получается. До последнего, пока музыка не заканчивается, а мальчик вытягивается по струнке, готовясь к поклону. Зрители взрываются аплодисментами, а Хан наконец вспоминает, где видел его. Приемная комиссия, точно. Это тот парень, который посоветовал не пытаться запрыгнуть в переполненный автобус аниматоров. А он симпатичный, думает Хан, только теперь блондин, а так все тот же, ну точно, будто вновь Джисон сидит перед ним в том обшарпанном кабинете и совсем немножко смущается своей прикрепленной к заявлению фотографии. Там он в натуре как дебил под наркотой, а с этой фоткой в студаке ему еще три года щеголять. Как же, оказывается, тесен этот мир. А мальчик на сцене улыбается, купаясь во внимании к своей персоне, потом машет зрителям, посылает воздушные поцелуи и медленно удаляется за кулисы. - Позер, - шепчет Хан. Он злится, потому что, видимо, проебал единственный интересный за сегодня номер и теперь выговора от Чана ему точно не избежать. - Зато какой красивый, - хихикает Ликс, приступая к нижней части костюма, - я щас походу влюбился. Джисон улыбается, пытаясь рассмотреть готовые наброски, но копна волос нежно-голубого цвета скорчившегося в три погибели над альбомом Феликса загораживает весь обзор. - Ты падок на красивые вещи, Ликси. И на красивых людей тоже. - Да, - Феликс дергает подбородком, строя серьезную моську. - И горжусь своим вкусом. Спустя еще пару выступлений Джисон уже по-настоящему бьется головой о свой альбом, будто бы это скрепленная твердой обложкой бумага виновата в том, что ничего, совершенно ничего на этом празднике жизни не может его вдохновить. Феликс смотрит удивленно на страдания парня, но лишь легким движением поглаживает сжатую в кулак ладонь и шепчет, что впереди еще один, последний номер. Хан молится, что танцор, которому выпало выступать в завершении, спасет его. За неимением иного выбора, Хан подносит карандаш к бумаге, когда диктор, больше для жюри конкурса, чем для равнодушных зрителей, приглашает на сцену некого Ли Минхо. И спустя пару мгновений чуть не роняет этот карандаш себе под ноги. Огни в зале гаснут, единственный прожектор подсвечивает стоящего перед залом парня. Тот вскинул руки вверх и с первых же нот начинает творить магию на сцене. Свет меняется с белого на красный и обратно. Певец глубоким бархатным голосом поет что-то про огонь и опасность, но единственным огнем сейчас является этот самый Ли Минхо, вскидывающий руки вверх, а через мгновение мягким движением опадающий на пол. Он словно дикий кот. Грациозно и ловко изгибается в такт песне, выполняет какие-то замысловатые элементы. И улыбается залу то совершенно безумной улыбкой, то бросает равнодушные взгляды, будто он здесь король, а остальных просто не существует. Хан смотрит на все это сумасшествие из рук, ног, разноцветного света, ярко-ярко рыжих волос и острых взглядов и почти забывает, что должен все-таки выполнить свое задание. Он непрестанно переводит взгляд от бумаги на сцену, боясь пропустить мельчайшее мгновение танца и пишет силуэты так быстро, как никогда еще не работал ни над одним из своих творений. Он не замечает, что его рот широко открыт, пока Феликс не касается его подбородка холодными пальцами, шуточно шепча «а то муха залетит», но и на это замечание он совсем не обращает внимания, потому что необходимо запомнить все — изгибы плеч танцора, контуры мышц под черной рубашкой, излом ключиц, выглядывающих из выреза, и этот пылающий оттенок его волос. Когда песня, к большому разочарованию Джисона, заканчивается, он оставляет свои художественные принадлежности и начинает громко аплодировать вместе с другими зрителями, пораженными изяществом и той самой страстью Минхо. Глаза танцора блестят в свете обращенных на него софитов, он делает легкий поклон и спешит скрыться от внимания к себе за длинными кроваво-красными кулисами. А Хан, не теряя больше ни мгновения, вновь возвращается к рисунку и за десять минут, в течении которых жюри обсуждают кого же отправить на национальные, заканчивает целых три вполне даже сносных эскиза танцора — вот он лежит грудью на полу, а его ноги все еще в полете после заранее продуманного падения, на следующем рисунке парень изображен уже в прыжке, а на последнем — та самая сумасшедшая улыбка, въевшаяся Хану в сознание, кажется, до конца его дней. Ожидаемо, первое место отдают тому самому Ли Минхо, который с серьезным лицом благодарит жюри, прижимая небольшую статуэтку победителя к груди, а Хан впервые за всю «карьеру» вдохновляется не природой, книгой или фильмом, а человеком, настоящим живым человеком, становящимся с того момента его наваждением. Джисон никогда не уделял должного внимания любовным делам. Его не интересовали поцелуи, свидания. Игнорировать летающие по классу за спиной учителя любовные записки было проще, чем пускаться во все тяжкие и позволять другому человеку завладеть сердцем и душой. А еще временем и мыслями - самым дорогим, что было у Джисона. Юноша прежде всего ставил перед собой иные цели: найти как можно больше вдохновения и создать как можно больше хороших историй. Вдохновение, эту непостоянную сучку, с годами он научился черпать чуть ли не из воздуха. Толчком могло послужить что угодно: пробивающийся сквозь асфальт цветок, вкусный ужин, приготовленный заботливой отцовской рукой, новый фильм Макото Синкая или хорошо забытый — Хаяо Миядзаки, песня, которую украдкой подслушал в примерочной, выбирая очередное безразмерное худи. Все, но никогда — человек. Поэтому со дня полуфинала Хану реально кажется, что он становится одержимым одним единственным человеком, чьи рыжие волосы он теперь слишком часто видит в коридорах университета. То ли к счастью, то ли, наоборот, к большому сожалению Хана, Минхо учится в том же корпусе, что и сам Джисон, только, естественно, на хореографическом отделении. И было бы легче, если бы Хан больше никогда не встречал Минхо с того злополучного дня, но тот буквально везде. В коридорах, в столовой, в очереди в гардероб. И у Джисона происходит самая настоящая гиперфиксация — все, что он может рисовать — это Минхо Минхо Минхо. Другие источники вдохновения больше не работают, и лишь мягкий смех танцора, различимый среди шумной толпы студентов, становится для Хана практически всем. В новом герое его манги, над третьим томом которой он работает по ночам после выполненных домашних заданий, явно проглядываются черты танцора — высокий лоб, прямой горделивый нос, хитрые глаза с лучиками морщин в уголках и растрепанные волосы. Хан тайком скролит инстаграм Ли Минхо, где в подписчиках добрая половина университета, в основном, конечно, девочки, но и мальчиков тоже очень много, и, делая скриншот очередного селфи танцора в розовых очках, Хан грустит, что ему, такому незаметному, никогда не перекочевать из читателей в читаемые. Джисон, честно говоря, и не думает, что влюблен. Просто внешность старшекурсника такая идеальная, что его портреты заслуживают висеть в стенах Лувра, а Хан же вроде как художник, он признает, что тоже падок на красивых людей и на красивые вещи. Он не придает значение теплу, наполняющему все его маленькое тело каждый раз, когда он хоть мельком видит Минхо в столовой или во дворике перед кампусом. Его почти не беспокоят уколы нового, неизвестного ранее противного чувства в груди, когда танцор обнимает очередную девчонку в коридоре, а та мягко и звонко, словно колокольчик, смеется над наверняка очень забавной шуткой Минхо. Все это он не замечает, или только лжет себе, что не замечает, но упорно игнорирует и лишь усерднее рисует в своем блокноте все новые и новые арки для героев, где сначала его мальчик-инопланетянин знакомится с другим мальчиком, подозрительно напоминающем Ли, потом сближается с ним, а главу, где они было уже сталкиваются губами, Хан вырывает и выкидывает в мусорное ведро. И не понятно, делает он это то ли потому что возрастное ограничение для манги издателем заявлено как 12+, то ли потому что слишком уж это больно — видеть губы парня на чужих, хоть и выдуманных губах. И все в порядке, жизнь идет своим однообразным чередом вперед. Хан как всегда витает в облаках, точнее, в грозовых тучах своих запутанных в тугой узел мыслей, пока однажды Феликс, элегантно поедая свой салат, не выдает: - Ты втюрился, друг мой, - и говорит это таким серьезным тоном, словно он - главный спец по делам сердечным, хотя у самого-то первая и последняя любовь — принт клетки Берберри. Хан давится соком, которым до этого запивал свой скудный обед из булочки с красной фасолью. Сок идет наружу через нос тонкой оранжевой струйкой. Хан краснеет, пока громко откашливается, а Феликс, посмеиваясь, протягивает стопку салфеток. Откашлявшись, Хан, чудом избежавший смерти от апельсинового сока, хрипит Феликсу в ответ: - Ничего я не втюрился, не неси чушь. И вообще, что за отстойное слово - «втюрился». Феликс понимающе хмыкает и по одной начинает выкладывать на стол карты-факты. - Да как тебе угодно, милый. Влюбился, втрескался, упал в любовь, потерял голову. Это все про тебя, хен, подчеркни нужное. - Нет… - Дай договорить, Джи, - Феликс принимается деловито загибать свои крохотные пальчики. - Во-первых, ты постоянно тараторишь о нем. О смотри как Минхо-хен сегодня красиво выглядит! О, посмотри, как сияют сегодня его глаза! Ого, ему так идет этот темный цвет волос, просто принц! - Хан чувствует, как кончики ушей горят. - Ну и так далее. Феликс отвлекается от своего интересного занятия, чтобы сделать небольшой глоток виноградного сока. - Ну так вот, во-вторых, ты поставил на его инстаграм уведомления, а это очень показательно в наше время, - Феликс игриво двигает бровями, а Хан закатывает глаза. Нашелся на его голову властелин флирта в сети. - В-третьих, твой последний портрет был, прости господи, портретом Минхо. Три тонких пальчика загнуты, но Ликс и не планирует останавливаться, только набирая обороты, а лицо Хана, по его собственным ощущениям, краснее той самой фасоли, столь щедро напиханной в его булочку. - А вчера, помнишь? Ты чуть не умер, когда Минхо посмотрел на тебя. Не расскажешь, что это было? Хан отрицательно машет головой и обещает всем богам, что больше ни за что не оторвет глаза от пола в университете, лишь бы случайно не пересечься с внимательным взглядом танцора. И ничего он не умер, просто от улыбки танцора, направленной точно на Джисона через весь коридор, набитый студентами, колени парня чуть-чуть задрожали, но это совершенно точно никакое не доказательство влюбленности. - Ну и на сладкое, Джи, - Ликс заговорщически двигается ближе и почти шепчет на ухо. - Зачем ты купил себе билетик на национальные соревнования по хореографии? Хан, выпучив глаза, шокировано смотрит на улыбающегося от уха до уха Феликса и не понимает, за что ему достался такой проницательный друг. Чертенок в человеческом обличье, не меньше. За россыпью веснушек прячется настоящее зло, тихо сопящее до поры до времени. - Откуда ты знаешь про билет? - Хан обреченно шепчет, роняя лицо в сложенные лодочкой руки и начинает остервенело его тереть. Щеки предательски становиться менее красными ни в какую не желали. - Ты что, следишь за мной? Феликс смеется над выпученными глазами друга, и смех его такой же глубокий и бархатный, как и голос. Студенты заинтересованно смотрят в их сторону, что совершенно не нравится Джисону, желающему заползти под стол от смущения. - Слежу я только за новыми коллекциями Дольче энд Габбана, милый. А про билет узнал от Чанбина, мы с ним в качалку вместе ходим, вот он и проболтался, - Хан стонет, а Феликс продолжает глупо хихикать, наблюдая за другом. - Так что советую тебе приводить ноут в режим сна, когда уходишь из комнаты. Джисону хочется плакать. Заползти под теплое одеяло, врубить на телефоне что-нибудь нежно-успокаивающее из Хаяо Миядзаки и от души поплакать. Как же он заебался быть таким пиздецки безнадежным. Феликс видит, что друг медленно, но верно впадает в хандру и возводит над собой невидимый купол самобичевания, поэтому перестает смеяться, и, как он умеет, начинает гладить тыльные стороны ладоней Хана своими всегда холодными пальцами, успокаивая. - Да ладно, Джи, в том, что ты влюбился, нет ничего предосудительного и ужасного, чего ты так разволновался. - Ликс видит широко распахнутые темные глаза друга, в которых поблескивает влага, и уже не на шутку беспокоится. - Ты что, никогда не влюблялся? Или тебя беспокоит, что Минхо - мальчик? На самом деле то, что Минхо - парень с крепкими мускулами и легкой щетиной на лице, а не хрупкая длинноволосая красавица — последнее, что волновало Хана. Но вот все эти чувства — привязанность, ревность и глубокое обожание — это уже достойные поводы для беспокойства. Джисон до последнего талдычил себе, что танцор — лишь его вдохновение. Он почти убедил себя в этом, и ни о какой любви тут и речи быть не может. Но вот Ликс парой слов рушит все его крепости самообмана, и Хан понимает, как же облажался. Он не собирался говорить другу, что вообще то, да, он прав, он никогда не влюблялся. Уж точно не в живых, реальных людей. Вот в принцессу Мононоке в тринадцать лет да, и так сильно, что готов был вместе с ней спасать землю от экологических катастроф. Потом еще в Хаула из Ходячего замка, но тут уж только совсем слепой не влюбится. А эти его изумрудные серьги, блять, прекрасно. Хан, отдавая честь своему 2d крашу, пошел в салон в шестнадцать и проколол себе мочки ушей, чтобы купить себе точно такие же и гордо расхаживать, поблескивая зелеными искорками на солнце. Список его крашей к двадцати годам завершал капитан Леви, тут уж и говорить нечего. У Хана явный кинк на цундере-парней. Но вот влюбиться в кого-то настоящего, осязаемого, чьи действия не предсказать, чье тело можно потрогать, и чья жизнь не прописана в сценарии, такое с ним впервые. И это пугает. - Попробуй познакомиться с ним, - предлагает Феликс, возвращаясь к своему недоеденному салату, откуда он с хирургической точностью вытаскивал оливки и складывал их ровной горкой на край тарелки. - Он выглядит дружелюбным. Легко сказать, Хану бы научиться не краснеть лишь при взгляде на Ли Минхо. Парень лишь отмахивается от предложения друга и решает перевести тему на более насущные проблемы, чем ноющее юношеское сердце. - Как там твои эскизы вечерних платьев? Феликс тут же оставляет так и недоеденный салат, загораясь, словно лампочка. Как хорошо, что в любое время суток и при любой погоде Ликс готов обсудить шмотки. Какой-никакой, а рычаг давления на него найден. Ли Минхо сам знакомится с ним. Примерно за три месяца до национальных, и Хан точно будет до последнего отрицать, что у него предстоящий день обведен красным карандашом в маленьком настольном календаре. Он же не в гребаной сёдзе манге. Джисон бродит от стены к стене, рассматривая творения третьекурсников, у которых предсессионный показ работ в самом разгаре. Выставочный зал университета набит под завязку. Хан не верит, что столько студентов вдруг отказались от своего законного свободного от учебы вечера пятницы и приползли сюда рассматривать буйство красок и хаос из стилей. Вероятно, виной всему бесплатное шампанское, что разносят первокурсники на медных подносах. Первокурсников, кстати, тоже очень легко подкупить, Хан сам был таким мальчиком на побегушках год назад, зато билеты по истории искусства эпохи возрождения для предстоящего экзамена у него уютненько лежат в верхнем ящике стола, дожидаясь своего часа. Вечер унижений и вот ты во всеоружии перед да Винчи и Микеланджело. Чанбин, как третьекурсник, тоже ухватил себе парочку гвоздей на стене, и теперь его сумасшедшие кляксы были разбросаны по залу в одном ему известном порядке. Он с высоко поднятым подбородком и в снежно-белой рубашке расхаживает между гостями и ненавязчиво пытается втянуть их в пучину современного искусства. Студенты-халявщики шугаются от него как от огня, но Со не сдается. Когда искусство вообще было простым? Хан пришел на выставку чисто из дружеской солидарности, как никак, а он своими глазами видел, как Чанбин, расстелив прямо на полу их комнаты огромный белый ватман, плескал на него черную и белую краску, а потом, задумавшись, вдруг брал в руки кисть, обмакивал ее в баночку с синей и старательно выводил полосы и круги. Так что Джисон, считай, также стоял у истоков шедевра. И, конечно, Хан тоже не без греха, алкоголь шипит на языке маленькими пузырьками, приятно растекаясь по внутренностям, согревая и расслабляя. Третий том его манги увидел свет на прошлой неделе, так что вполне законный повод отметить имеется. Он останавливается у одной из картин и, сфокусировав опьяненный взгляд, принимается разглядывать изображение. Некая Чхве Черен, видимо, такая же поклонница всего современного, как и Чанбин, тоже разукрасила холст буйством красок. На ее полотне изображены цветы, очень много цветов на кроваво-красном фоне. И какие-то линии, пятна и прочие полеты фантазии. Хан, рассматривая картину, витает где-то глубоко внутри своих фантазий и думает о следующих главах своего собственного творения. Он больше не мог тонуть в пучине своих мыслей, нужно было дать всему накопившемуся выход. И, смотря на этот красный цвет, он вдруг думает, что стоит добавить немного драмы в его 12+ мангу, ведь кто не оценит немного ангста. Нужно убить того мальчика, который подружился с главным героем-инопланетянином и так очевидно отчаянно напоминал Ли Минхо. Надо рвать на корню, пока все эти чувства не превратились в крепкое взрослое растение. И Хан, уже было сочинив в голове суровую расправу и собираясь тут же бежать в общагу, чтобы записать идею, вдруг чувствует на своем плече легкое касание, а потом, прямо в ухо такой до боли знакомый нежный голос шепчет: - Расскажешь мне, что здесь изображено? Кажется, кровавые сцены откладываются на неопределенный срок. Он крупно вздрагивает и медленно поворачивает голову в сторону человека, стоящего подле. Минхо улыбается крошечной очаровательной улыбкой, под глазами залегли тени, видимо, подготовка к национальным идет полным ходом. Но он все также кажется Хану самым красивым человеком на планете. Осознание, что его краш стоит подле и ждет от него каких-то действий, заставляет щеки налиться румянцем, но если не сейчас, то, возможно, больше никогда, поэтому Хан давит из себя улыбку и, не отрывая взгляд от прекрасного лица напротив, так же тихо говорит: - Возможно, здесь изображено счастье. Не желая предстать дураком перед главным героем всех своих мыслей, Хан уверенно тащит Минхо к одной из картин Чанбина и пересказывает все, что повествовал ему сам творец о своем творении. Что нечто, напоминающее часы, — это на самом деле аллегория на одиночество и жизнь в прошлом, а силуэт чуть дальше — это человек, за которым не угнаться, пока не выберешься из этих самых часов. Минхо внимательно слушает, хмуря брови, а Хан удивляется тому, на что способна его память в критический момент. - Ты не думай, - в итоге сдается Джисон, - я просто знаю автора, он сам мне рассказывал, что пытался изобразить. Минхо мелодично смеется, а Хана этим смехом только ближе к земле гнет. Вот сейчас танцор увидит, какой он глупый, ни капельки не понимает в искусстве, развернется и уйдет, чтобы найти кого-то поумней и такого же яркого, как и он сам. Хан буквально чувствует, как блекнет еще сильнее рядом с Минхо, чьи волосы хоть и стали менее огненными, но все такие же выделяющиеся из толпы. Они не ровня, они с разных полюсов. Но Минхо почему-то не уходит, а лишь делает короткое «ах» после небольшого приступа смеха и все также мило улыбается. - Честно говоря, у меня в глазах немного рябит от всех этих красок. Не хочешь сбежать отсюда? Хан не верит протянутой ему маленькой ладошке. Не верит, что это обращаются к нему. Он на всякий случай смотрит по сторонам, мало ли, может кто-то тихо и незаметно подошел к ним, и теперь Минхо заговорщически предлагает неизвестному побег. Когда Хан с минуту тупо пялится на карамельного цвета кожу запястья танцора, подмечая эстетично торчащую косточку и сразу три широких серебряных кольца на маленьких пальчиках, Минхо ласково зовет его: - Джисон? Тот вдруг просыпается ото сна, еще больше удивляясь происходящему. - Откуда ты знаешь мое имя? Минхо лишь улыбается, хватая руку Хана без особого стеснения. Будто бы он делал это уже тысячу раз. - Если сбежишь со мной, то я расскажу. Не поблагодарив Чанбина за приглашение, Хан покидает выставку под руку с самым красивым человеком на земле. На удивление, Хан даже не заикается, когда они, заказав по самому большому стакану с теплым кофе, гуляют по набережной реки в самом сердце Сеула и обсуждают всякие мелочи. Погода еще по-летнему теплая, хоть на календаре уже и начало октября. Минхо в своем удлиненном бежевом пальто выглядит уютно и мягко, а в глазах его пляшут чертики, когда он, играючи, расспрашивает Джисона об учебе. Тот, слегка краснея, все же уверенно рассказывает о своих любимых классах (рисунок) и о том, что его больше всего бесит в получении высшего образования (долгие нудные пары и профессор по пейзажу). Когда в свою очередь Хан расспрашивает Минхо о танцах, тот будто бы изнутри светится. Хану уже доводилось видеть подобное свечение от других студентов — те же Ликс и Чанбин точно так же сияют, когда рассказывают о своих проектах. Но с Минхо все равно по-другому. Тот будто состоит из светящейся звездной пыли. Он описывает их репетиционную и жалуется, что станкам для растяжки уже за тысячу лет, они так противно скрипят, но у университета недостаточно средств в бюджете, чтобы купить немного масла и смазать эти уродские поручни, на которых сам парень проторчал, кажется, всю свою молодость. Они пересказывают друг другу сплетни, гуляющие по коридорам кампуса как морской бриз. Шутят над преподавателями, вместе синхронно изображают рвотные позывы, когда Хан упоминает о том нечто, что в меню столовой заманчиво названо корн-догом, жалуются на практически полное отсутствие сна в своей жизни и понимающе кивают друг другу после «ебет меня в этой жизни только универ». Хан шутливо тычет Минхо под ребра, когда тот деловым тоном заявляет, что раз Джисон младше, то должен звать его «хеном» и никак иначе. И у Хана крепкое чувство в груди, что он знает Минхо будто бы все свои жалкие двадцать лет жизни. Будто бы он встретил его очень-очень давно, и с тех пор они ни на шаг друг от друга не отходили. Их не смущает, что они познакомились буквально пару часов назад, фибры своей души хочется открыть второму нараспашку. Когда ноги Хана сдаются и начинают гудеть, умоляя хозяина присесть хоть на пару минут, они устраиваются на грязной лавочке под раскидистой липой, чья зелень давно пожелтела и пожухла. Хан вызывается бросить свою замызганную краской куртку, чтобы Минхо сидеть было теплее, но тот лишь качает головой, уверяя, что в полном порядке. Спустя мгновение Джисон блаженно выдыхает, чувствуя, как охеревшие от такой непривычной активности мышцы расслабляются, а Минхо достает из кармана пачку тонких ментоловых сигарет. Ловко извлекает одну и резким движением колесика зажигалки извлекает огонек, поджигая табак. В момент, когда старший затягивает в легкие кислый дым с нотами мяты, Хан сдается, Ликс был прав. Никакое Минхо не вдохновение. Не вызывает он того привычного бурлящего чувства мотивации, желания хватать бумагу и рисовать. От него веет покоем, а в груди Джисон чувствует разливающееся волнами тепло. Нежное и мягкое, но согревающее получше старой батареи в общаге. Хочется сидеть вот так с ним рядом, укрывшись ото всех за длинными ветвями липы, и смотреть на огни ночного города, переливающиеся в реке волшебной рябью. Минхо тянет ему сигарету, намекая, что тот может сделать затяжку. Хан дуреет от мысли, что фильтр изо рта хена побывает у него во рту, поэтому с легким «спасибо» принимает сигарету из пальцев. Конечно, первая затяжка порождает приступ кашля, рвущий уютную тишину в мелкие кусочки. Старший хихикает, легко похлопывая по спине, уверяя, что в первый раз это всегда вот так вот — неловко, немного горько, но все равно интересно. Хан согласен, хоть и обещает, что эту гадость больше в рот не возьмет. А в душе ликует — его первая сигарета разделена вместе с Ли Минхо. Ближе к рассвету они возвращаются в студенческий городок. Минхо, как заботливый и ответственный хен, вызывается проводить парня до его общежития. Хан немного стесняется потертой подъездной двери здания, хотя поводов для стеснения нет, ведь Минхо живет в точно таком же здании, и молчит, задрав голову к небу, силясь разглядеть звезды. Звезд не видно из-за слишком яркого городского освещения, зато он находит их в глазах старшего, когда тот, вновь щелкнув зажигалкой, улыбается Хану своей маленькой кошачьей улыбкой и просит дать ему телефон. Джисон тянет свой потрепанный айфон со сколотым уголком на защитном стекле, пароля на котором не было никогда в силу рассеянности и забывчивости парня. Ли долго рассматривает скриншот манги на обоях домашней страницы — та самая сцена выбора из Атаки Титанов — пока Хан рассматривает его самого, дивясь длинным теням от ресниц на скулах хена. Минхо забивает ему в контакты свой номер, возвращает телефон и медленно докуривает сигарету. Джисон отчаянно не хочет, чтобы эта ночь заканчивалась. Но экран выдает 4:45 утра, будто бы со злорадством напоминая, что суббота уже вступила в свои права вот как несколько часов назад, а значит мальчика в комнате вновь ждут кучи домашней работы, которые нужно разгрести за полтора выходных дня. Минхо топчет окурок носком кроссовка и, прокашлявшись, наконец легко машет ему левой рукой в знак прощания и уходит. Так же быстро, как и когда-то ворвался в тихую жизнь Хана. Джисон так и остается на крыльце общежития, провожая танцора взглядом до самого поворота в сторону других корпусов. Уже в комнате он открывает список контактов и находит «Минхо» с эмодзи улыбающегося кота и тыкает в сообщения. Не просто же так старший оставил ему номер, а не попросил продиктовать свой. Хан надеется, что это негласное предложение сделать первый шаг с его стороны.

спасибо за побег, хен))

Он долго думает, а потом стирает скобки, боясь быть слишком глупым в глазах парня, и нажимает стрелочку отправки. Ответ приходит через пару секунд. надеюсь, ты все-таки расскажешь мне что-нибудь об искусстве спокойной ночи, хани))) Старший не жалеет скобочек, а Хан не помнит, чтобы чувствовал себя счастливее. После встречи с Минхо мозг Хана отказывается функционировать в привычном ритме. Остаток ночи он ворочается в кровати, силясь вспомнить цвет глаз Ли, форму его губ, изгибы бровей. И лишь под утро тело, переполненное эндорфинами, наконец успокаивается, и юноша погружается в сон почти на всю субботу. Влюбленность чувствуется не странными книжными бабочками в животе, а приливом вдохновения и сил. Хан строчит эссе по истории и пишет пейзаж заснеженных гор, но все это делает легко, почти играючи, потому что впервые чувствует себя чем-то более-менее напоминающим художника. Минхо бы не стал обращать внимание на бездарностей, правда? В первый же после побега понедельник Минхо подсаживается к нему в столовой, где Хан задумчиво жевал очередную булку и лениво выводил наброски новой сюжетной арки в блокноте. Он вообще-то ждал Ликса, но тот, видимо, слишком усердно доставал преподавателя по черчению, так что пятнадцать минут в одиночестве в шумной столовой были прерваны неловким покашливанием сверху. Хан резко дергает рукой, закрывая блокнот. Ликс не тот, кто стал бы церемониться, а просто привычно плюхнулся бы на соседний стул, матерясь на невкусный компот. Так что это кто-то незнакомый, а незнакомцам видеть наброски манги запрещалось. Хан поднимает голову вверх и тут же краснеет, встречаясь взглядом с Минхо. Тот смотрит на парня сверху вниз и улыбается. Знай Хан Минхо чуть ближе, он бы разглядел в этой улыбке уголками губ смущение. А глаза у хена все же глубоко темно-орехового цвета. - Можно присоединиться? Хан вскакивает, спеша убрать свой потрепанный рюкзак с соседнего места, забитого для друга, и жестом приглашает присесть, в ускоренном темпе дожевывая кусочек. Быстрым движением стряхивает крошки с губ и мельком смотрит в безжизненный экран телефона. Да уж, ну хотя бы причесаться не забыл. Минхо быстро и ловко расставляет на столике свой богатый обед. Перед Ханом в мгновение ока вырастают два контейнера, термос и маленькая упаковка соуса. Джисон сканирует имущество старшего, а в голове карусель вопросов. Почему он здесь? Где его друзья? Где девочки-поклонницы, семенящие за ним хвостиком днями и ночами? Хан прикусывает язык, не желая выдавать свою нервозность вопросами. Минхо же, закончив с распаковкой еды и зажав палочки между пальцами, смотрит на него. - Эм, приятного аппетита, хен? - хрипит младший, все еще удивляясь неожиданному появлению. После булки не первой свежести в горле сушит нещадно. Минхо кивает, накручивая на палочку длинную полоску фунчозы. Он явно питался не столовской едой, такие вкусно пахнущие блюда в их забытом богом университете не подавали. У Хана во рту собралась слюна, одной булочки в день мальчику его возраста явно маловато, но на большее времени хватало очень редко. Минхо с характерным звуком втягивает в рот лапшу, а Хан не в силах оторвать от этого зрелища взгляд. Наверное, это немного странно, наблюдать за человеком, пока он ест, да еще и находить это таким чарующе красивым. Но в случае с Минхо ничего странного не было. Любая новая ситуация со старшим для Джисона вроде как награда, и он бы даже сжульничал ради нее. - Давай тоже налегай, горе луковое, - Минхо правой рукой пододвигает к нему еще один контейнер с фунчозой. Хан смущается. Он не собирается объедать Минхо, который тоже студент и тоже наверняка питается не чаще раза в день, хоть и достаточно плотно. В конце концов, Джисон уже взрослый и может позаботиться о себе сам. - Спасибо, хен, я уже пообедал, - и неловко улыбается, запихивая свой забытый на углу стола блокнот в рюкзак с глаз долой. - Видел я, что ты там поел, - серьезный, будто бы родительский тон Минхо не терпит возражений. - Так что давай, налетай, я сам готовил, - хвалится он, ухмыляясь, и ловко цепляет палочками новую порцию лапши. Попробовать стряпню Ли Минхо? Хан что, продал душу кому-то и сам этого не заметил? И с каких пор хен смотрит, что он ест? - Ну, если ты настаиваешь, - Хан старается вести себя безразлично, пожимает плечами и тянется за упаковкой одноразовых палочек к стакану в середине стола. Честно говоря, повар из Хана такой же посредственный, как и художник. Проще сказать, что вообще никакой. До отъезда родителей особой нужды в том, чтобы готовить самому, никогда и не было. Папа стряпал как истинный шеф-повар, смущенно называя свои навыки лишь эффективным способом снятия стресса. Хотя Хан не думал, что приготовление трехэтажных тортов на дни рождения сыновей — это лишь выброс негативных эмоций. Но в их семье не было принято обсуждать что у кого на душе, и какие именно порывы толкают их на совершение подобных чудес, поэтому Джисон помалкивал, поглощая на ужин креветки в сливочном соусе или кимбап. Мама же всегда в шутку говорила, что единственное, в чем Джисон пошел в нее — это полное отсутствие интереса к готовке. И с ней нельзя было не согласиться — Хан как от огня шугался от всех кастрюль, ложек, поварешек и в принципе всего, что нельзя было приготовить, просто разрезав на кусочки или разогрев в микроволновке. С едой у него были платонические отношения — нарисовать он мог практически любое блюдо. Но едой с картинки не накормишься, поэтому с переездом в общежитие пришлось научиться стряпать хотя бы что-то, иначе гастрит от переизбытка фастфуда постучался бы к нему еще до окончания учебы. Как и к соседу, вечно занятой Чанбин тоже не любил тратить время за плитой. Верхом творения Джисона стала спаленная во время варки риса кастрюля, поэтому ограничиться они с Чанбином решили простым, но проверенным предками способом. В холодильнике ровными стопками была сложена еда быстрого приготовления, полуфабрикаты и шоколадная паста, которую обожали они оба, а полочки в кухне они по очереди пару раз в месяц забивали раменом, сухофруктами, печеньем и, к радости джисоновской бессонницы, энергетиками. И по особо счастливым дням они позволяли себе доставку. Поэтому стоит вкусовым рецепторам встретиться с фунчозой под соевым соусом и с кусочками обжаренной курицы, Джисон выдает единственную верную в сложившейся ситуации фразу: - Минхо-хен, ты выйдешь за меня? Минхо игриво шевелит бровями, но оставляет такое пламенное предложение руки и сердца без ответа, наслаждаясь открывшимся перед ним видом. Джисон с аппетитом запихивает в щечки горстки лапши, каждый раз собирая с палочек языком остатки соевого соуса, облизывая их. - Ты похож на хомячка, - подмечает старший. Где-то в глубине души он пищит от восторга, ведь его полуночная стряпня на скорую руку пришлась кому-то так сильно по вкусу. Даже если этот кто-то — ужасно тощий и наверняка постоянно голодный студент. Хан, не удосужившись оторваться от еды, лишь хмыкает в ответ. - Мне постоянно это говорят, но, наверное, спасибо, это слишком вкусно, - в подтверждение своих слов парень отправляет в рот еще кусочек курицы и медленно, с наслаждением пережевывает. - Скажи, хен, ты вообще настоящий? Минхо смущенно улыбается, и Хан умиляется, как кончики ушей Ли быстро алеют. В каком-то непонятном порыве нежности или с желанием отвлечь Джисона от себя смущенного Минхо треплет волосы младшего. - Не торопись, я курсы первой помощи не проходил, чтобы спасать тебя от удушья кусочком курицы, - и вновь опускает глаза к контейнеру. Наверное, это такой вот необычный способ сказать «приятного аппетита», и Джисону определенно нравится. Покончив с по-королевски богатым обедом, от которого его желудок радостно ликует, и промокнув уголки губ салфеткой, Хан все-таки решается завести светскую беседу в оставшиеся восемь минут до начала следующей пары. - Ты всегда так много еды берешь с собой, хен? - он надеется, что его вопрос достаточно тактичный для того, чей рабочий инструмент - собственное тело. Но Минхо не производит впечатления ранимого парня, которого можно обидеть неловким вопросом. Минхо одной рукой закрывает грязные контейнеры, во второй держит небольшой розовый термос с чем-то очень сладко пахнущим. Он пьет, морщась. Джисон не решается спросить о содержимом емкости. Почему-то вот это кажется уже личным и за гранью их знакомства длиной в пару дней. Хоть парень практически уверен, что у Ли там какой-нибудь шугафри протеиновый коктейль. У Чанбина, как главного амбассадора не только современного искусства, но и спортивных залов, в коллекции есть пара таких пакетиков смесей для роста мышц, поэтому запах кажется знакомым. - На самом деле достаточно часто. Второй контейнер был для Хенджина, он мой одногруппник и тоже танцор с недостатком углеводов для интенсивных тренировок, но он в последний момент сбежал пить кофе с каким-то милашкой то ли с художественного, то ли с дизайнерского, предатель, - Минхо закатывает глаза, и Хану тут же хочется запечатлеть это выражение на бумаге. Больно уж Минхо забавный и милый одновременно. - Так что спасибо тебе, Хани, что помог опустошить запасы, иначе бы я вывалил все это Хенджину на голову. Хан, услышав знакомое имя, спешит ухватиться за него. - Как же все-таки тесен мир. - Ты о чем? - интересуется Минхо. Он уже успел убрать емкости в сумку, оставив на столе лишь термос. - Хенджин, - поясняет Джисон. - Он принимал у меня документы при поступлении. Старший непонимающе смотрит на Хана, медленно моргая, будто переваривает полученную информацию. Потом вдруг злорадно улыбается. - Было дело. Мы спьяну поспорили, и проигравший должен был идти работать в приемной комиссии. Тупое, конечно, наказание, но так Хенджину и надо, - он вновь делает глоток, не торопясь смакует жидкость во рту, а потом сглатывает. Джисон как под гипнозом следит за движением острого кадыка. - Никогда не стоит спорить с Ли Минхо, потому что я спорю только когда прав, а я всегда прав! Хан хихикает, прикрывая рот ладошкой. Он плохо знает Ли Минхо, но почему-то в этих словах полностью уверен. Минхо мельком смотрит на часы на своем запястье, и жестом велит подниматься. - А о чем спорили? - Джисон, закинув на плечо рюкзак, следует за хеном в сторону выхода, аккуратно обходя тесно стоящие друг к другу круглые столики. Минхо смотрит строго вперед, упрямо прокладывая им двоим путь сквозь группки жующих в ускоренных темпах подростков. - Кто победит: Карасуно или Аобаджосай. Ну, во втором сезоне, - говорит Минхо небрежно. - У Хенджина краш на Ойкаву, личные чувства застилают логику и здравый смысл, - он оборачивается через плечо, подмигивая Джисону. У Хана же глаза загораются от услышанного. - А у тебя на кого краш? - вопрос вылетает сам, необдуманным. - В Хайкю-то? - Минхо хмурится, остановившись у дверей, и как истинный джентльмен пропуская младшего вперед. - На Цукишиму. Хан взвизгивает от восторга. - Понимаю и разделяю, хен. - О, так у нас обоих проблемы с самооценкой и с мальчиками в очках, - он очаровательно хихикает. - Ладно, Хани, спасибо за компанию, но пора бежать — у меня в соседнем корпусе пары. Восемь минут, к огромному разочарованию Джисона, пролетают как одно мгновение. - Тебе спасибо, хен. Ты спас мой умирающий желудок. - Без проблем, - Минхо вновь машет левой рукой на прощание и скрывается в толпе спешащих на пары студентов, не говоря больше ни слова. Хан же потягивается, разминая затекшие мышцы, и, сверившись с расписанием, висевшим на стене длинным разноцветным плакатом, пружинистой походкой направляется к своему кабинету. На душе тепло, словно в одеяло завернули и напоили сладким чаем, и никакое предстоящее занятие по пейзажу не испортит его настроение. Голод, преследовавший который день, благополучно побежден. Хен после их знакомства на выставке не позабыл, как Хан выглядит и даже провел с ним время, причем на добровольных началах. Не день, а сказка какая-то. Разложив на поцарапанной парте тетрадь и карандаши — им предстояло письменное занятие без красок и кистей, профессор собрался рассказать пару техник, которые стоило записать, — Хан приготовился не умереть со скуки в ближайшие полтора часа. Но вдруг вместе с гундежом пожилого преподавателя к нему в голову забирается мысль, заставившая пальцы похолодеть. Минхо смотрел Хайкю, Минхо имеет представление об аниме, любимый персонаж хена — это любимый персонаж самого Хана. Джисон замер, пялясь в одну точку. Чем дольше он размышлял и чем больше материала пропускал мимо ушей, тем сильнее и громче стучало его нежное юношеское сердечко. Хан никого так сильно не уважал, как людей, которые разделяют его любовь к манге и аниме. Он влюблялся все сильнее. Он привязывается слишком быстро. Хан не замечает в какой момент его день стал начинаться с пожелания доброго утра, а заканчиваться коротким «сладких снов <З». Они часто сталкиваются в библиотеке, где Джисон прилежно читает учебники по истории и рассматривает толстые сборники с картинами всех времён и народов, а Минхо, к огромному удивлению младшего, считающего, что у танцоров из занятий только сплошные репетиции, пишет эссе то по философии, то по экономике. Ближе к закрытию они оба уже забывают о своих заданиях и полностью погружаются в споры сначала о том, какой кофе в автомате на первом этаже наименее противный, а заканчивают уже дебатами не на жизнь, а на смерть о мотивах действий Эрена Йегера. Однажды тратят единственный свободный от репетиций вечер Минхо на поход в кино на какой-то артхаусный ужастик и позже благополучно сбегают с сеанса, чтобы выпить по бутылке пива в крошечном парке неподалеку от кампуса, потому что артхаус оказывается совсем не их жанром. Они много переписываются, и Хан с удивлением однажды обнаруживает, как чат с Минхо стабильно остаётся на самом верху. Он влюбляется все больше и больше. Однако реальность дает о себе знать, угрожающе напоминая, что жизнь - это не эмодзи котов в диалоге и не побеги с пар ради похода в макдональдс (любимый соус Минхо - кисло-сладкий и Хан на полном серьезе собирается однажды жениться на Ли). С приближением национальных Хан все реже видит Минхо в коридорах университета. Если удача смотрит ему в глаза, то он успевает перекинуться парочкой фраз с хеном в столовой, но тот выглядит как зомби — тени под глазами, растрепанные волосы и, Джисон и сам в этом грешен, обкусанные ногти, — и быстро убегает в танцевальный класс, чтобы продолжить репетиции. Убегает слишком стремительно, и Хан, как преданный своему божеству поклоняющийся, гордится хеном и его желанием победить в урон сну и еде, но не может убить в себе чувство беспокойства — за здоровье старшего, за итог предстоящего соревнования, за собственную беспомощность. Он бы стал для хена всем, чего тот пожелает, но стремление это столь бесполезно, что хочется выть от безысходности. Он в танцах, а еще в умении поддержать, такой же профан, как и во всех других направлениях. Нервы у самого парня становятся ни к черту. Мама, словно по расписанию, звонит по понедельникам, средам и субботам, интересуясь питанием и успеваемостью, и Хан красиво плетет ей в трубку паутины вранья о кулинарных способностях Чанбин-хена (которых не существует), о высокой успеваемости (пейзажи все еще такие бляди) и о том, что он в порядке, он в норме, он окей. А сам замечает, как кисть в руке мелко подрагивает, когда он заносит ее над мольбертом. И в чем проблема, почему в голове столько гребаных горьких мыслей Хан и сам был бы рад узнать, но вопросов по закону жанра выше крыши, а ответов на них — полнейший беспросветный ноль. Успокаивает Феликс. Своим трещанием про стразы и шелк, про кольца от Картье (он с недавних пор увлекся аксессуарами) и новом канцелярском магазине через две улицы от университета — там дешевая, но качественная бумага и милый продавец Хван Хенджин. Джисон слушает его бархатное бормотание в пол уха, где-то на периферии словно радио, чувствует за это очередную волну угрызений совести, но даже в который раз удивиться мизерным размерам их мира и очередному упоминанию Хенджина в разговоре сил совсем не хватает — он плывет на разваливающимся плоту по реке своих мыслей и ждет, когда же плот сгниет окончательно. Ночью, когда в глазах уже плывет от зарисовок по натюрморту и буквы в конспекте по истории отплясывают чечетку, Хан пытается заснуть и всем своим существом желает одного — чтобы его кто-нибудь обнял и укрыл теплом от порывистого осеннего ветра, бушующего за окном. Чанбина трогать ни с такой, ни с какой иной просьбой Джисон не решается — тот ловит дзен и последние нервные клетки, медитируя над своими собственными зарисовками, третий курс — невыносимая ноша. Рисунок, всегда бывший отдушиной, тоже перестает греть сердце, прямо как батареи в общажной комнате. Хан рассеянно водит в своем блокноте недавно купленным простым карандашом с веселыми котятами очередную арку, в которой межгалактическая опасность, преследующая мальчика-инопланетянина, разделяет их с другом на многие световые года, пока Бан Чан, не изменяющий себе в выборе спортивного костюма как аутфита на пары, поочередно разглядывает домашнее задание студентов. Рисунок Хана прилежно покоится на уголке его парты, ожидая вердикта, а парень вновь «в облаках», уверенный, что его очередь еще нескоро. Он не реагирует на шепотки однокурсников и рукоплескания Чана, отчитывающего очередного нерадивого недо-художника за безэмоциональную работу, и с механической точностью (откуда только столько познаний о космических машинах) изображает инопланетный корабль захватчиков, нависший над Сеулом темной грозовой тучей. Легкое покашливание над головой, наконец, выводит из транса. Душа направляется прямиком в пятки, и Джисон чувствует себя провинившимся школьником, которого строгий учитель застал во время шалости. Он медленно закрывает блокнот и поднимает испуганный взгляд, встречаясь с любопытным взглядом учителя. Вау, его, двадцатилетнего парня, застукали за посторонними занятиями прямо во время пары. Мама бы поджала губы, молчаливо осуждая, а отец лишь рассмеялся или вообще и бровью бы не повел, думает Хан, готовясь к наказанию. Чан, сдерживая улыбку, лишь хвалит его домашку и геометрическую точность, громким голосом объявляя, что оценка определенно положительная и другим бы стоило посоревноваться с Ханом в глазомере. А после тихо, чтобы другим студентам в уши лишняя информация не попала, добавляет: - Хан Джисон-щи, задержитесь после пары. Блять. Хан медленно собирает ручки, линейки и ластики в уже на ладан дышащий рюкзак, терпеливо дожидаясь, пока раздражающе неторопливые студенты соберут свои манатки и отправятся на обед, и буквально силой заставляет себя не сорваться с места и бежать в столовую, вцепившись в край парты. Там, среди пресных булочек и отвратительного компота из сухофруктов, его, может быть, ждет убитый тренировками Минхо, с которым Джисон не виделся уже вот как одну бесконечную по-октябрьски дождливую неделю. Но парень все же не убегает, потому что стыдно перед Чаном, и робко подходит к его длинному учительскому столу, стоит последнему студенту хлопнуть дверью. Чан что-то быстро строчит в телефоне, потом блокирует с характерным щелчком и отодвигает гаджет подальше. В классе повисает тишина, давящая Джисону на плечи многотонной виной буквально за все: за невнимательность на уроке, за на самом-то деле не такую уж хорошую, как сказал Чан, работу с фигурами, за неявку в столовую, за свой потрепанный вид. Он почти уверен, что Феликс бы расплакался, увидев его выцветшую от многолетнего ношения футболку суприм и не менее потрепанные джинсы. Джисон уверен, он — та самая странная блеклая картина, которую в музее повесят в самый темный угол в самом дальнем зале, куда посетителям идти будет уже просто по-человечески лень. Может и хорошо, что он не сталкивался с Минхо всю прошлую неделю, перед крашами в таком отвратном виде не появляются. Особенно перед Минхо. Минхо нужна картина не менее волшебная, чем Сотворение Адама или Рождение Венеры. - Расслабься, - вырывает его из мыслей мягкий голос Чана, - я не ругать тут тебя собрался. Хотя может быть и стоило, но я учитель так себе, как ты, наверное, успел заметить, - преподаватель посмеивается, и Джисон невольно улыбается в ответ. - Извини, ничего, если я на «ты»? - спохватившись, спрашивает Чан. Джисон лишь качает головой. - Ну и отлично. Я, вообще-то, хотел бы с тобой поговорить как художник с художником. Хан роняет челюсть на потертый линолеум. Поговорить с ним как с кем? Хан уверен, что ослышался. До красивого звания «художник» ему как до Марса пешочком с тяжелым чемоданом в одной руке — долго, мучительно и, что скорее всего, невозможно. Чан жестом приглашает его сесть за ближайшую парту, а сам встает со своего учительского кресла и одним махом перепрыгивает через стол, аккуратно становясь подле Хана. Он вальяжно устраивается на столе сверху, расположив свою восхитительную задницу прямо на каких-то бумажках, и, ухмыляясь, ждет, пока студент присядет. Хан решает, что с этого момента он удивляться выходкам их молодого учителя больше не будет, поэтому, приняв приглашение, устраивается на первой парте перед Чаном. - Итак, манга, - тянет старший каким-то заговорщическим тоном. К тому, что темой их разговора станет его выходка на паре, Джисон определенно был готов, но к тому, что обсуждать они будут не его нарушающее университетский устав поведение, а именно мангу, никто бы и никогда не смог его подготовить. Парень открывает рот, потом закрывает, уставившись на ухмыляющегося преподавателя. - Да ладно, не стесняйся, Джисон-щи, - Чан складывает руки на груди, - не каждый день я встречаю мангаку. Джисон мог поклясться, что под пристальным взглядом преподавателя его щеки стремительно приобретали оттенок спелого красного помидора. Подобная реакция для него — привычное дело. Говорить с незнакомцами всегда было чуть ли не испытанием, что уж говорить о разговорах со старшими, которых он реально, а не вынужденно уважал. Джисон прочищает горло, сдаваясь. В конце концов, что ему терять? Да и теплится надежда, что Бан Чан — это не тот человек, который будет осуждать. - Что вы хотите узнать, учитель? Глаза Чана вмиг загораются блеском любопытства. Он не был уверен, что ученик пойдет на контакт. Хан Джисон, насколько Чан мог судить о своем студенте, был закрытым мальчиком, неохотно вступающим в разговор. - Почему манга? - в голосе Чана нет угрозы, он говорит тихо и мягко, будто перед ним не взрослый человек, а маленький напуганный зверек, у которого необходимо вызвать доверие. Раскрыть ладони в беззащитном жесте и протянуть вперед. Хан замирает, услышав вопрос. Он порой и сам спрашивал себя, почему он делает это. Почему еженедельно покупает новый грифель, новый блокнот и выводит в нем новые истории и новых персонажей. Как-то так совпало, что почти все его одногруппники были как рыбы в воде в руке с акварельными красками, у них замечательно получались пейзажи, наверное еще и поэтому Хан чувствовал себя по-настоящему ущербным во время пар по этому предмету. Все вокруг лучше, чем ты, вот, что пищал голос у него в голове. И никто из них особо не уважал предмет Чана, относясь к нему как к чему-то должному, но не желанному. А Хану нравилось, теперь уже он был той самой рыбой в своей зоне комфорта, сжимая в пальцах карандаш. - Честно говоря, - Хан растерянно чешет затылок, ероша и без того растрепанные волосы, - я и сам не знаю. Еще в детстве мне нравилось читать мангу и смотреть аниме. Однажды родители уехали на какую-то там свою деловую встречу, а дома отключили свет, вот я от скуки и решил попробовать что-то нарисовать. Помню, рисовал по памяти Сейлор Мун и ее кошку, потом срисовывать надоело и я решил попробовать придумать сам. Так и затянуло. Не думаю, что есть какая-то особая причина, почему я люблю это, - Хан жмет голову в плечи. - Простите, если разочаровываю, учитель. Чан удивленно смотрит на него. - Не смей извиняться за свое творчество, Джисон, - строго заявляет старший. - Я не вижу ничего плохого в манге. Скажу по секрету, - шепчет он, прикрыв рот ладонью, будто в пустой аудитории их мог кто-то подслушать, - у меня все тома Ван Писа есть, так что я тоже своего рода поклонник, - преподаватель заговорщически ухмыляется. Джисон улыбается в ответ на признание и чувствует, как тяжесть в груди понемногу отпускает. Не так уж это и страшно — разговаривать с другими людьми. Страшно делиться чем-то личным и получать в ответ типичные взрослые упреки: ты перерастешь это, твои рисунки - период, вот станешь взрослым, найдешь работу и забудешь про всю эту мультяшную белиберду. Страшно не слышать ответов на свои вопросы. Страшно от родной матери получать глубокие раздраженные вздохи, если заявляешь, что единственное, что реально заставляет дышать, - это бумага, карандаш и собственная фантазия. Бан Чан не закатывает глаза и не велит сосредоточиться на домашке и экзаменах, не учит строго оговоренному в программе академическому рисунку. Бан Чан чуть ли не единственный, кто распахивает клетку правил и позволяет заглянуть за грань. Порой даже грань собственных возможностей. Чан отводит взгляд в сторону широкого панорамного окна, обдумывая следующий вопрос. Джисон, покорно ожидая продолжения беседы, следит за учителем и тоже поглядывает на улицу. Небо затянуло тучами. Юноша уже жалеет, что не удосужился утром глянуть прогноз погоды. Теперь до общаги придется лететь на всех парах и надеяться, что не подхватишь какую-нибудь простуду. Болеть за несколько недель до сессии никак нельзя. - Скажи мне, что у тебя в приоритете: сюжет или рисовка? - спрашивает Чан, рассматривая нахмуренное лицо студента, который о чем-то крепко задумался. Если стиль рисования не зацепит читателя, то не стоит надеяться, что произведение прочтут до конца, и это ясно как день. Но ведь и творчество Хану было нужно во многом именно для выплескивания собственных чувств и мыслей, а не ради удовлетворения третьих лиц. И превратить эмоции в сюжет или построить целый новый мир - самая действенная терапия. Так и что для него важнее. А есть ли в его искусстве правильный ответ на этот вопрос? - Все важно, я думаю, - Хан впервые с начала разговора пересекается взглядом с Чаном, смело смотря тому в глаза. - Я не гонюсь за чем-то одним, я пытаюсь вкладываться как в рисовку, так и в историю. Сюжет сам рождается в голове, но так же рождаются и иллюстрации, мне только и остается взять карандаш и изобразить. Чан словно в трансе медленно кивает, обдумывая слова младшего. Сам Бан прекрасно понимал, что ему не нарисовать нового шедевра. Чан не был талантлив. Чан был трудолюбив. И только живущие с ним рядом усердная работа, бессонные ночи и огромное желание создавать сделали его тем, кем он сейчас является. У Хана же есть тот самый пресловутый божий дар, по крайней мере, так Чану кажется. Поцелованный солнцем, одаренный. Джисону не требовалось прилагать много усилий, чтобы добиться успеха, творчество текло в его венах вперемешку с кровью. В этом было их различие, и Чану просто хотелось понять, правда ли это различие так важно. Правда ли талант в итоге победит многолетний труд. - Ты молодец, Джисон, - Чан по-доброму улыбается и отталкивается от стола, чтобы подойти к окну. Капли змейками стекают по стеклу, оставляя влажный след. Осень по-настоящему вступает в свои права. Джисон удивляется неожиданной похвале и тут же вновь смущается. Его так редко кто-то хвалил. На самом-то деле почти никто и никогда. Для родителей он — испачканный холст, а никак не шедевр. А с такими холстами обычно поступают либо особо грубо, отправляя на свалку за ненадобностью, либо хранят в глубине письменного стола как дань памятному моменту. Учителя не видели в нем нового Рафаэля, и хоть прямо и не говорили, но точно думали, Хан был уверен, что мальчик занимает чье-то законное место. И вдруг в ничем не отличающийся от других четверг он получает теплое слово от взрослого художника, которым всей душой восхищается. - Спасибо? Чан с прежней мягкой улыбкой возвращается на прежнее место. - Но я не знаю, почему вы говорите, что я «молодец», - Хан опускает взгляд в пол, рассматривая узоры на линолеуме, и выводит носком кроссовка очертания потертой розы. - Я ведь не сделал чего-то выдающегося. Мне не стать художником, мои работы не будут висеть в Метрополитен-музее. Я просто задрот, который тащится с выдуманных кем-то персонажей и пытается выдумать своих. Я не знаю, что делаю здесь, Бан Чан-щи, кругом все такие способные, с красками на «ты» и прекрасно знают, чего хотят по окончании университета — рисовать мультфильмы, фотографировать, расписывать посуду, создавать декорации. А я как дурак застрял в своих мангах. Какой из меня толк? Я совсем не молодец, понимаете. Я полное ничто. Голос под конец надрывается, мальчик еще сильнее сжимается в комочек. То, что он сказал, это ведь правда. Горькая, похлеще редиски с бабушкиного огорода, зато правда. На глаза наворачиваются непрошенные слезы, какого черта, Хан Джисон. Разнюнься тут еще на глазах преподавателя. Покажи всем, что ты слабак, продемонстрируй, какое ничтожество. Ничего не достоин, ничего не стоишь. Хан по опыту знает, что через пару минут его уже не вытащить из этого круга самобичевания. Пора сваливать, пока он по-настоящему не разрыдался на груди у его прикольного учителя. Вдруг на плечо приземляется что-то тяжелое и теплое и крепко сжимает в ободряющем жесте. Хан боковым зрением улавливает серьезный взгляд карих глаз учителя, отчего ему становится еще более неловко. Сейчас его будут жалеть. Что может быть, блять, лучше жалости вместо столовского обеда. - Знаешь, все мы чувствуем себя безнадежно, но в этом и загвоздка творчества, - Чан опускается на соседний за партой стул и прикрывает глаза, растирая веки пальцами. - Это счастье, если ты удовлетворен своими произведениями и не стесняешься показывать их миру. И как хорошо, когда мир положительно отзовется на все, что ты ему представишь. Но так бывает крайне редко, Хан. Поэтому все рано или поздно вспоминают Шекспира и думаю, а правильные ведь слова говорил чувак, быть или не быть. Зачем быть, если мои работы не повесят в музей и не назовут лучшими из лучших. Легче не быть, проще стать кем-то приземленным и выбрать нужную для общества профессию, как они говорят. Но надо ли оно тебе, понимаешь? - Чан еще раз аккуратно сжимает подрагивающее костлявое плечо, силясь поймать взгляд парня. - Пока твое творчество приносит тебе удовольствие, разве оно так уж ничего не стоит? Джисон лишь шмыгает носом в ответ, изо всех сил борясь с противным комком слез в горле. Чан знает, что чувствует парнишка, возможно, куда лучше, чем многие другие. - Ты не задрот, Хан Джисон, ты творец, уважай свое творчество, не считай его второсортным, если оно априори не попадет в музей, - Чан обхватывает парня за плечи и легонько встряхивает. Хан в этот момент напоминает тряпичную куклу, но смотрит все равно внимательно и доверчиво. - Так уж вышло, что наше общество несовершенно, и комиксы с мангами вынуждены видеть свет лишь со страниц книг и журналов, но разве это не куда круче — держать произведение в руке, нежели, возможно, только раз в жизни увидеть его на стене? Не покажешь те наброски, что делал у меня на паре? Я вроде как стал свидетелем чего-то великого, - Хан вновь смущенно утыкается взглядом в пол, чувствуя, как кончики ушей пылают. - Если моя просьба, конечно, не выходит за рамки дозволенного. Вероятно, весь их разговор выходит за рамки дозволенного, но так уж вышло, что Чан, ищущий ответы на свои вечные вопросы, увидел в Джисоне того, кому эти ответы нужны не меньше. Возможно, объединив усилия, они смогут найти истину. Ведь правда, стоит ли искусство того, чтобы корпеть над ним сутками, а порой и годами. Не проще ли бросить все, заглушить голоса в голове и стать просто человеком? Со стабильным заработком и расписанным поминутно графиком? В чем, в конце концов, счастье: быть услышанным, достигнуть идеала или просто удовлетворить собственных демонов? Хан неуверенно расстегивает рюкзак, молния заедает на середине, хочется выть от неловкости, но он сжимает зубы и аккуратно вытаскивает застрявшую ткань из-под замка. С собой у него блокнот совсем новый, Хан купил его в том самом новом канцелярском магазинчике, где Хенджин с усмешкой на пухлых губах поприветствовал его будто старый знакомый, «какие люди в Голливуде». Бумага была плотная и кристально-белая, рисовать на такой было одно удовольствие, так что Джисон не жалеет, что оставил на прилавке Хенджина сумму на добрых три завтрака. Исписать он успел от силы страниц десять. Слишком много домашки, еще больше — дурацких гнетущих мыслей в голове, сюжеты не придумываются, а образы будто расплываются в голове. Хан больше всего в жизни ненавидел такое состояние — вдохновение есть, но желания и сил, чтобы просто сесть за стол и взять карандаш — абсолютный ноль. Чан долгих десять минут рассматривает изображения (Хан не смотрит в его сторону, он не спускает глаз с настенных часов, в конце концов, перестать стесняться своего творчества так просто не получится), потом, прокашлявшись, восклицает: - Это же великолепно, чувак! Ладно, Хан вроде как обещал себе смириться с далеким от профессионального поведением Чана. Чан не дожидается ответа. - Скажи мне, ты пытался когда-нибудь издавать свои работы? Хан жмурит веки, чтобы только-только улегшиеся эмоции вновь не попытались выйти наружу слезами. Чан неосознанно давит на больное. Издательство, которое выпустило три тома его манги про мальчика-инопланетянина, несколько дней назад расторгло с ним контракт. Они хотели либо чисто детскую мангу, либо что-то серьезно для людей постарше, а Хан беспорядочно и больше по инерции собственных чувств метался в своих сюжетах, рисуя то погоню на космических пони, то в особенно темные дни, когда учеба давила на плечи, а влюбленность в Минхо — на сердце, трагедию настолько мрачную и угнетающую, что Исаяма в сторонке одобрительно кивал головой. Прийти к соглашению они не смогли. Хан не хотел что-то менять, он видел историю такой, и как он может начать рисовать то, чего хочет не он, а другие. И не важно, что на кону деньги и успех, хоть и тиражом всего в несколько тысяч копий, он стоял на своем, а у издательства не хватило терпения, чтобы искать компромисс. Теперь ко всему прочему Хан еще и с последними вонами в кармане, а от родителей перевода ждать еще минимум неделю — мама установила график предоставления денег своему младшему сыну, чтобы он «учился экономить и планировать расходы». Взрослая жизнь все же определенно сосет. Все это он пересказывает Чану, а тот лишь понимающе кивает, потирая пальцами подбородок, о чем-то задумавшись. - Я бы сделал так же, друг мой. Хан покидает аудиторию Чана за три минуты до следующей пары, пропустив обед. Но впервые за последние дни с чувством, что он жив. Припустив до лекционного зала на пару по истории искусств, Хан на ходу вытаскивает из кармана телефон, чтобы попросить Ликса занять ему место где-нибудь на самой галерке. И тут же натыкается на сообщения от Минхо. Джисон мысленно материт все законы подлости, следующие за ним по пятам вот уже более двух десятков лет, и спешит открыть диалог подрагивающими от нарастающей нервозности пальцами. привет, хани) ты придешь на обед? хенджин опять сбежал так что у меня аж две дополнительные порции ну твоя и его и мне столько не съесть надеюсь, ты голоден :) ты в порядке? джисон, обед скоро закончится. напиши, когда освободишься. Конечно, стонет Джисон, вбегая в зал на пару секунд быстрее преподавательницы, в мире должен существовать баланс — поговорил с Чаном, зато упустил шанс встретиться с Минхо. Идеально. Волшебно. Блять. Закинув сумку на соседнее с Феликсом сиденье, Хан со скоростью света строчит ответ, не обращая внимания на бормотания друга.

хен, прости пожалуйста я задержался у препода по рисунку прости прости прости уверен еда была великолепной :( скажи как мне искупить вину

и еще одним сообщением отправляет импульсивное

я скучаю по тебе

и убирает телефон подальше в рюкзак вплоть до окончания занятия. Минхо отвечает ближе к вечеру, когда Джисон, будучи магистром в стезе накручивания самого себя, успевает выдумать уже три миллиона исходов их недолгого общения, в каждом из которых старший благополучно поворачивается к нему спиной и уходит в толпу девочек-поклонниц, оставляя никчемного Джисона далеко позади. Простое и лаконичное «ты свободен?» дарит парню парочку инфарктов, но чувство ненужности все же уступает привычному волнению. Дрожащими пальцами он печатает «ага» вместо мысленного «для тебя всегда» и, пытаясь заглушить бьющееся о грудную клетку набатом сердце новым альбомом Уикнда, ждет ответа. С потухшего экрана телефона на него смотрит улыбающийся совершенно по-дурацки мальчишка. Как младшеклассник, которому девочка подарила бумажную валентинку. Оповещения о новых сообщения раздаются звонким бряканьем на всю комнату. тогда спускайся я заебался надо расслабиться Хан пулей подрывается с кровати, путаясь в одеяле и чуть не встречаясь носом с полом. На фоне тихо из наушников доносится «мое время на исходе, потому что я вижу, как брезжит рассвет, поэтому я еду на бешеной скорости, детка» бархатным голосом певца, пока парень пытается вызволить из плена бардака (творческого беспорядка) более-менее чистую худи и пригладить непослушные волосы во что-то человеческое. В итоге на нем черная кофта под такой же черной ветровкой, и Хан надеется, что его аутфит тянет на это загадочное минхово «расслабиться», быстро хватает телефон и вылетает из комнаты, столкнувшись в дверях с только вернувшимся с занятий Чанбином. - Ты надолго, Джи? - доносится ему вслед. Но вопрос остается без ответа. Хан старательно пишет «бегу» в диалог, ветром слетая по ступенькам. У подъезда его ждет Минхо со все еще черными как ночь синяками под глазами и таким же, как и у самого Хана, ураганом вместо обычно идеальной прически. Он улыбается устало, но как всегда мягко и тепло, и Джисона отпускает тянущее где-то под левой лопаткой вот уже какой день беспокойство. Может быть, так и чувствуется клишированное возвращение домой. - Что хочешь на закусон? - спрашивает старший, звеня содержимым своего ярко-голубого рюкзака. Он приобнимает Хана за талию в знак приветствия, когда тот истуканом замирает около него, неловко помахивая ладошкой. Сердце Джисона тут же отзывается на прикосновение, ускоряя ритм. Они топают сначала до ближайшего продуктового, выбирают острые чипсы, пару треугольников сэндвичей, потому что «я знаю, ты так ничего и не ел сегодня», пачки соленых крекеров и сырные палочки. В очереди у самой кассы Минхо в довесок бросает в корзину пару пачек кислых мармеладных червячков и на вопросительный взгляд Хана лишь по-детски показывает тому язык. И в этом весь Минхо, думает Хан. Теплые длинные пальто, смешные и одновременно милые береты, теплые пальцы, обвивающие его подрагивающую ладонь, пока они идут в ближайший парк, апельсиновое пиво на скамейке в самом темном углу, где никто не сможет их найти. Длинная сережка в правом ухе, покачивающаяся под порывами октябрьского ветра, покусанные пухлые губы, кончики пальцев, испачканные в крошках чипсов, тихая болтовня обо всем и ни о чем одновременно, тени от длинных ресниц на острых скулах, жалобы на не получающийся элемент в танце и томная музыка на фоне с кучей метафор о сексе. Хан подрагивающими от градуса в крови руками закидывает себе в рот парочку червячков сразу, пачкая губы в кислом сахаре, а Минхо заливисто смеется над ним, стирая сахар тыльной стороной ладони. Они съедают все свои запасы, но на вопрос про диеты, наверняка свойственные танцорам, старший благополучно машет рукой, потому что когда заебался, ты можешь позволить себе даже несколько сотен лишних калорий. - Танцы своего рода тоже серотонин, я балдею, когда у меня все получается так, как задумывалось, но жирный серотонин со вкусом бекона в такой теплый осенний вечер в приятной компании я ценю не меньше. Хан тает, словно сырная палочка во рту, когда Минхо делает глоток из бутылки, запрокинув голову назад и обхватив греховными губами горлышко. Блять, когда по жизни он свернул в такую прекрасную сторону, где ему дозволено наблюдать за таким зрелищем. Разговор заходит о манге, и они долго спорят о концовке Атаки Титанов, Минхо настойчиво доказывает, что концовка слита, пока Джисон уже впадает в агонию, объясняя, что гениальней конца и не придумаешь. В итоге они приходят к соглашению, что, несмотря на финал, произведение у обоих остается одним из самых любимых. Потом Минхо берется перечислить все вебтуны, что успел прочитать за двадцать два года жизни, но тут уже безбожно проигрывает Хану, потому что тот ветеран в этом нелегком деле. Минхо произносит тост за самых клевых и милых задротов на всей земле, они чокаются, а Хан смеется, и ему так хорошо, потому что «задрот» никогда не звучало как похвала, а Минхо умеет разрушить стереотипы. Старший вновь прикуривает свою тонкую длинную сигарету и вдыхает дым, блаженно прикрыв веки. Хан знает, что пассивное курение — страшная штука, но почему-то горький дым с ноткой мяты приятно щекочет ноздри, и хочется остаться вот так навсегда. Когда время переваливает за полночь, и пиво благополучно заканчивается, Минхо, как и в первый раз, провожает его до общаги. У самого подъезда корпуса Хана старший вдруг тормозит и робко тянет Джисона за рукав ветровки. - Ты придешь на национальные? Я достану для тебя билет, - и жалобный взгляд прямо Хану в душу. - Если ты не занят, я не настаиваю, просто… Он замолкает, и Хан отчетливо видит, как краснеют кончики ушей старшего. Нежность, с природой которой он вроде как уже смирился, набухает в груди огромным цветком. Ей тесно в клетке ребер, она хочет выйти наружу касанием к щеке Минхо или трепетным поцелуем в кончик носа. Хан жмурится, сдавливая цветок. Приди, потому что мне нужна твоя поддержка. - Я приду, - он улыбается и не говорит, что билет искать в общем-то незачем, он сам обо всем позаботился, и пришел бы даже если Минхо и не просил. Приду, потому что я не могу иначе. Они стоят пару минут в уютной тишине, слушая шелест падающих листьев и визг тормозов машин. Луна сегодня красивая, и это не просто факт полнолуния, о котором Хан вычитал в лунном календаре Феликса, усердно верящего в гороскопы. Это рвущиеся из ханового рта слова признания в любви, но он крепче сжимает челюсти и молчит, наслаждаясь тем, что имеет. Минхо тяжело вздыхает и поворачивается к парню всем своим статным корпусом. - Спасибо за вечер, Хани, - и целует в пухлую щеку, оставляя за собой липкий апельсиновый след. - Надеюсь, скоро увидимся. И уходит в сторону своего корпуса, немного покачиваясь на ветру из-за выпитого. Хан Джисон официально заканчивается как человек прямо на заплеванном крыльце задрипанного общежития. Время до соревнований пролетает незаметно. Хандра отступает, сменяясь постоянной занятостью. Сессия не за горами, преподаватели звереют, требуя по картине в неделю, но Хан откровенно наслаждается этим. В его неделе есть сорок минут после пары по рисунку с Чаном, когда они обсуждают новые арки, придуманные Ханом. Учитель подсказывает где лучше затушевать, какой ракурс выгоднее изобразить, но в целом в процесс не вмешивается, лишь наблюдает и кивает головой. Однажды он говорит, что договорился с каким-то другом сына троюродной сестры, чтобы тот посмотрел работу Хана и, если звезды сойдутся, взял ее в печать в свое маленькое издательство. Там они не преграждают художнику пути, говорит Чан, там они лишь требуют ежемесячный материал в обмен на полную свободу действий. Хан трясется, но уже не от страха, а от чистого любопытства, когда приходит в то самое издательство с целой горой блокнотов, так и не сумев выбрать что-то одно. Друг Чана через семь, а то и больше рукопожатий, или просто Ким Сынмин, как он представляется Хану после приветственного поклона, терпеливо просматривает все черновики, но на последнем у него откровенно загораются глаза. В печать небольшим тиражом, зато с яркой обложкой и обещанием размещения почти во всех магазинах столицы, идет, по мнению Хана, совсем еще сырая работа про капитана корабля, потерпевшего крушение, и юношу, который вытащил его из воды и выходил. Драма с приятной капелькой фирменного юмора Джисона, навеянная в ночи меланхоличной песней Холзи и недавно прочитанным хемингуэйским «Старик и море», становится новой точкой фокуса парня, но оно тоже в радость, потому что сочиняется и рисуется на удивление легко и быстро. Вдохновение он ловит все с тех же аниме, с эскизов Феликса, который заявил, что оттенком года будет индиго, помяните его слово, с грубых клякс Чанбина, рвущего себе волосы из-за квалификационной работы, и Минхо, конечно, Минхо. С ним Хан почти не видится, их минимумом становятся быстрые совместные обеды в столовой, которые порой с ними разделяет вечно спешащий куда-то Хенджин. Негласно распредилив обязанности, Минхо неизменно притаскивал с собой щедро сдобренную приправами лапшу или тонко нарезанное мясо с золотистым рисом, а Хан отвечал за напитки, покупая то холодный кофе в дни, когда у Минхо репетиции, то теплый ягодный чай, когда впереди только лекции и нудные семинары. Как максимум, Минхо однажды заявляется к Джисону в комнату и прямо с порога вручает немного помятый билет на национальные. Чанбин, будучи главным сталкером всей деятельности Хана в интернете, вопросительно изгибает бровь, но, получая в ответ лишь острый взгляд от младшего, покорно молчит. Времени на сон в сутках категорически не хватает, зато чаново засевшее в голове «зачем спать, если можно создать шедевр» становится не совсем здоровым, зато продуктивным оправданием темных кругов под глазами. Хан все также брешет матери в трубку, что отдыхает и хорошо кушает, но о последнем, кстати, даже не врет, потому что загруженный до последней секунды из двадцати четырех часов Минхо все равно успевает открыть чат с младшим и напомнить о еде. Сообщения греют сердце в эту холодную осень. Они сидят в университетском дворике, спрятавшись от дождя под раскидистым дубом, чья пушистая желтеющая крона, поддаваясь законам природы, начала опадать. Пожухлые листья мешаются с грязью под ногами, а от влажности волосы напоминают полнейший хаос, но идти в здание не хотелось. Слишком уж уютная обстановка. Тишина, нарушаемая шумом дождя, стаканчики с горячим кофе в руках и близость друг к другу. Парни сидят на деревянной скамейке, прижавшись друг к другу. Минхо, вальяжно закинув ноги Джисону на колени, жалуется на боль в коленях после вчерашней вечерней тренировки, и просит погладить, чтобы больше не болело. Просит этими своими фирменными жалостливыми глазами и вытянутыми в трубочку губами. А кто Хан такой, чтобы отказать хену. Хоть без шутки «ну ты и дед» не обходится. Так они и мостятся в тишине, наслаждаясь теплом друг друга. Минхо чуть ли не мурчит от поглаживаний на своих икрах, а Хан внутри себя верещит от приятной тяжести чужого тела на своих ногах и мягкости расслабленных мышц бедер старшего. Мы ведь ищем того, с кем нам комфортно молчать, они пьют кофе, не проронив ни звука уже добрые полчаса, когда с языка Хана вдруг срывается мучающий его уже несколько недель вопрос. - Почему ты участвуешь в национальных, хен? Хан чувствует, как мышцы под руками напряглись и тут же расслабились. Он тут же жалеет, что задал этот вопрос, но старший лишь делает глоток и, причмокнув губами, спрашивает в ответ: - Разве не очевидно? На самом деле, наверное, да, должно быть очевидно, ведь для Минхо этот учебный год последний, и он хочет показать, чему смог научиться, но что-то в самом старшем говорило Джисону, что не все так просто, как ему кажется на первый взгляд. А желание узнать Ли поближе слишком сильно, чтобы просто пустить на самотек эту тему. - Наверное, - Джисон тоже прихлебывает из стакана, смакуя на языке нежный вкус кофе с капелькой соевого молока. Этому рецепту его тоже научил старший, Минхо, к удивлению младшего, который не мог представить жизни без питьевого йогурта, не особо одобрял молочные продукты. - Я разговаривал с Хенджином на эту тему, и в его случае участие в конкурсе естественно, как мне кажется, - Минхо изогнул бровь, ожидая продолжения. - Я к тому, что он хороший танцор и хочет показать себя. Пальцы ненавязчиво, будто на автомате, гладят острое колено, обтянутое джинсовой тканью. Минхо угукает, соглашаясь, и переводит взгляд с Джисона на корпус хореографического факультета. Сколько же раз он входил в эти двери, обрамленные фресками, уже и не счесть. Студенческая жизнь для него подходила к концу, и ностальгия по университету будет преследовать его, кажется, всю оставшуюся жизнь. Слишком усердно он работал, чтобы попасть сюда, и еще более усердно, чтобы остаться. Маленький мальчик из консервативной глуши, где танцы — сугубо женское развлечение, а косые взгляды преследуют даже в собственном доме. Минхо ломал стереотипы и ломал себя, чтобы быть там, где он сейчас находится. - Я не говорю, что ты плохой танцор, - Минхо хмыкает, но продолжает слушать, почти не двигаясь, - ты великолепный, ты прям внеземной, когда танцуешь. Но это не про тебя, хен, - Хан говорит тихо, и его неуверенный голос практически сливается с шумом дождя вокруг них, но Минхо слышит каждое его слово и впитывает, словно губка воду. - У тебя есть цель, и национальные — это не конечная остановка, я прав? Минхо ухмыляется столь смелому утверждению, а Хан по привычке смущается. Он надеется, что не лезет туда, куда ему путь строго-настрого закрыт. Он знает, что рядом с Минхо все еще болтается где-то на грани дружбы и полной отчужденности, и ждет, что хен либо подпустит его ближе, либо навсегда вышвырнет из своей жизни. Сейчас ситуация, казалось, движется именно ко второму, нежеланному Ханом исходу. - А ты много думал об этом, да? - и мягкая улыбка, немного успокаивающая младшего. - А тебе говорили, что отвечать вопросом на вопрос — это невежливо, а, хен? Минхо легонько бьет его по бедру, смеясь. Завязывается шуточная потасовка, они тихо хихикают, защищаясь от чужих ударов и тут же неловко атакуя, но не желая привлечь лишнего внимания к своему маленькому миру, хотя каким на голову больным студентам хочется таскаться под дождем, а не сидеть в теплом корпусе и поглощать заслуженный обед. Успокоившись, они вновь возвращаются к напиткам, и каждый думает о чем-то о своем, но кажется, что молчат они об одном и том же. - Ты раскусил меня, Хани, - так же тихо подает голос Минхо, прикрывая глаза. - О, правда? Что же я такого сказал? Лицо старшего вдруг становится серьезным, прямо как в момент вручения награды на отборочных. Нахмуренные брови и поджатая нижняя губа. Внутри Джисона что-то стремительно холодеет. Тема конкурса и правда была для Минхо непростой. Все могло быть проще, не относись он к нему так ответственно и не возлагая на национальные слишком много надежд. Но он однажды решил бросить на него все свои силы, и путей к отступлению теперь уже не было. В Джисоне Ли старается не видеть врага, младшим просто движет любопытство, а в любопытстве, как Минхо сам любил повторять, ничего плохого быть не может. - Что национальные для меня не просто показушество. Голос старшего твердый, Хан паникует, силясь как можно скорее придумать новую тему для разговора. Но Минхо, видимо, решил быть откровенным сегодня. - Я не люблю классическую хореографию, - говорит он тихо, будто раскаиваясь. И Джисон, абсолютно не смыслящий в стилях танца, мягко сжимает его колено, желая, чтобы жест был расценен как поддержка и приглашение продолжить, - но национальные — это отличный билет в будущее, поэтому я решил, как бы сказать, подстроиться? Танцевал классику, чтобы меня заметили. - Зачем? - Я хочу открыть свою студию брейк данса, это, как ты сказал, конечная остановка, - Ли смотрит Джисону прямо в глаза, и тот понимает, что Минхо, беззащитно открывающий перед ним свою душу, молчаливо ищет поддержки. - Но это не так просто, слишком высокая конкуренция, да и брейк немногие тянутся танцевать, но я слишком люблю это, и хочу во что бы то ни стало исполнить мечту. Национальные — это хороший толчок, понимаешь? Хан не особо понимает, и это, видимо, заглавными буквами написано у него на лице, если Минхо резко выдыхает и пытается убрать ноги из цепкого плена рук младшего, но тот не позволяет. Джисон борется с собой и борется с вырывающимся старшим. Он все еще прекрасно помнит, как отказался подстраиваться под требования издателя, чтобы его мангу продолжили печатать, и выбрал разорвать договор, но не изменять себе. И это его железный принцип, от которого, Хан надеется, он никогда в жизни ни за какие деньги не отступит. Но в то же время перед ним сейчас человек, который идет наперекор самому себе, подстраиваясь под стандарт ради пока лишь эфемерной мечты. Хан пытается прислушаться к себе и вдруг осознает, что уважает Минхо также, как уважал секунду назад и неделю назад. Старший не кажется ему слабым или бесхребетным. Наоборот, сколько же сил нужно иметь, чтобы ради цели идти вперед, невзирая ни на что. Он сжимает ноги Минхо и тянет его ближе к себе. - Понимаешь, в студию к Ли Минхо победителю национальных соревнований по хореографии придет куда больше людей, чем к Ли Минхо неизвестному мальчику из глуши. В этом план, - спешно объясняет Минхо, пока цепкие руки Хана обвиваются вокруг его плеч и прижимают подрагивающее тело к своей груди. Звучало как оправдание, и младшему стыдно, что Минхо нашел необходимым объяснять ему свои действия. Джисон не тот, кто будет осуждать других за их выбор. Схема была логичной, Сеул в последние несколько лет активно становился центром культуры, многие творческие люди приезжали сюда, чтобы развивать свои навыки, да и просто за вдохновением, страна пылала культурой. И пробиться на самый верх было делом практически невозможным, если не обладаешь связями с нужными людьми и кучей денег. У Минхо не было всего это, у него был только он сам. А что было у Хана? Только его фантазии и никакой, абсолютно никакой цели. Он плыл по течению всю свою жизнь и вдруг встретил человека, который знал, чего хочет. Это даже восхищало. - Честно говоря, хен, - шепчет младший куда-то в скулу Минхо, выводя ладонями круги на кожанке, обтягивающей спину, - я не могу сказать, что одобряю, когда творцы подстраиваются под стандарты, как бы это не было громко сказано из моих никчемных уст, но это твой путь, и я верю в тебя и в твою мечту. И всегда буду поддерживать. Минхо расслабляется в объятиях, запускает пальцы в его волосы, немного влажные из-за прорывающихся сквозь крону капель, и медленно перебирать пряди. - Спасибо, Хани, - шепчет он. Джисон битый час пытается набросать эскиз очередной фарфоровой вазы, но линии никак не хотят складываться в предмет интерьера. Он устало выдыхает, потирая пальцами виски в попытках унять зарождающуюся головную боль. В наушниках сладким голосом Ариана Гранде выводит баллады о сильных женщинах, но под настроение не подходит, и Хан тянет палец к экрану, желая включить что-то потяжелее. Может быть, разозлиться на домашку по натюрморту - это хороший способ поймать музу. Пока он выбирает что-нибудь из Linkin Park, звон колокольчика сообщает о новом сообщении. Хан надеется, что там не Феликс, которому срочно понадобился манекен для примерки новых шедевров дизайнерского искусства, и со страхом открывает мессенджер. Диалог с Минхо, у которого на аватарке стоит до ужаса умилительная фотка с растрепанными волосами, растянутыми в улыбке губами в обнимку с рыжим котом мигает ему новым оповещением. Хан любуется своим хеном, на минуту позабыв, зачем вообще открыл приложение, но еще один сигнал о приходе нового сообщения возвращает его в реальность. не могу уснуть что делаешь? Хан смотрит на время отправления сообщения и быстро печатает ответ. Он не замечает, как губы сами собой растягиваются в улыбке. И будто даже головная боль отступает.

конечно не можешь, девять вечера только

вообще-то у меня режим здоровый образ жизни

ага, рассказывай, а еще не пьешь и не куришь

ОК зануда, я просто нервничаю очень сильно нервничаю так что ты делаешь?

* прикрепленное фото * пытаюсь сделать домашку

милый горшок :)

спасибо, это ваза

милая ваза :)))) Джисон закатывает глаза, но все равно хихикает как маленький влюбленный школьник. В этом весь его хен - сарказм и очарование в одном флаконе.

как я могу помочь тебе с твоей бессонницей?

рад, что ты интересуешься моим состоянием

-_-

приходи ко мне?

О_о

все художники владеют таким широким словарным запасом или ты исключение? и мы посмотрим фильм!!! может меня это отвлечет!!! Сколько бы времени не прошло с начала их общения, Хан, видимо, никогда не перестанет нервничать при встрече с Минхо. Во всех достаточно второсортных романах, которые он порой от скуки читал в разгар пубертатного периода, описывалось, как трясутся колени у главной героини, когда предмет ее воздыханий попадает в поле зрения, как краснеют щеки, когда она находит в себе смелость заговорить с ним, как дрожит голос и изо рта вылетает отборный бред умалишенного. Хан считал это все полным бредом, которым женщины средних лет кормят девочек-подростков, с какой вот только целью они это делают, Хан так и не выведал, потому что успел перерасти все эти розово-воздушные писания. Но как же он ошибался, и стоило внимательнее прислушаться к тем самым писательницам, ибо рядом с Минхо он становился точно таким же, как те главные героини - колени ходят ходуном, язык заплетается, щеки краснеют, ладошки потеют, а в голове ветер-ветер-ветер и красивое лицо Ли. И так всегда, но хотя бы в более-менее людных местах, а тут хен зовет к себе, на свою территорию. Где все наверняка пропахло его сладковато-свежими духами, где он готовит те вкусные блюда, которые Хан поедает за обе щеки во время обеда, где хен проводит все свое свободное время, хранит свою коллекцию манг. Поздравляем, вы разблокировали новый уровень стресса.

а как же Хенджин?

Когда Джисон узнал, что соседом Минхо по комнате является единственный и неповторимый Хван Хенджин, он даже бровью не повел. Встречать Хенджина везде, куда бы Джисон не пошел, - это его проклятье, но Хан не то чтобы сильно против. Хенджин до одури красивый, пластичный и имеет отменное чувство стиля. Для Джисона он - очередная порция вдохновения, и, конечно, хороший друг. он свалил догадайся к кому с первого раза

Ликс?

в яблочко ;) Как Хенджин и Феликс сошлись оставалось тайной, покрытой густым слоем мрака, ни один из них не соглашался, что у них отношения, но ни один этого и не отрицал. Минхо закатывал глаза, видя их вместе, и риторически заявлял, что ходят как дураки по лезвию ножа, но бояться признаться, что хотели бы ходить вместе за руку. Хан в такие моменты кивал головой, соглашаясь, а в душе задавался вопросом, ходят ли они с Минхо по тому же лезвию, или это он один хотел бы сжимать маленькую ладошку старшего в своей. Но факт оставался фактом - каждую свободную от рисования эскизов минуту Феликс спешил выпить кофе с Хваном, а тот отпрашивался с работы пораньше, чтобы до вечерних репетиций заглянуть к Ли. Они вдвоем были как солнце и луна. Яркий Феликс с запасом энергии для освещения небольшого города, всегда приветливый и доброжелательный. И немного хмурый Хенджин, вечно сосредоточенный на своих танцах и с некоторых пор - на Феликсе, ничего иного для него, кажется, и не существовало. Холодная красота парня пугала и притягивала одновременно, Хан будто кожей чувствовал его ауру - не трогай, иначе убьет. Хван не был злым или задиристым, он был закрытым, поэтому, говорил Минхо, они так хорошо и уживались вдвоем - никто не лез не в свои дела, и обоих это устраивало, потому что в тяжелый момент один бы пришел на помощь другому. И этот коктейль противоположностей, будто холода и тепла, получился будто из ресторана с пятью мишленовскими звездами - приятный игристый вкус и нежное послевкусие. Хан любил черпать вдохновение, наблюдая за ними двумя. Во многих его набросках проглядывались черты то Ликса, то Хенджина, потому что оба обладали красивой цепляющей внешностью и яркими характерами. То, что мангаке и было необходимо.

я приду большой ребенок <3

от кого я это слышу жду <3 Джисон раньше никогда не бывал на ночевках. Он не знает, что ему надеть. Пижаму с котиками, которая наверняка понравится Минхо как гордому отцу трех милых пушистиков, которые пока живут в приюте, но под его строгим опекунством, и как только у Ли появится возможность иметь собственное жилье, а не ютиться в маленькой общажной комнатушке, семья наконец-то воссоединится, или что-то более официальное. Под официальным Джисон подразумевает спортивки с облезшей от стирки иконкой адидас, и решает, что на столь интимный шаг как пижама он пока не готов, поэтому после трехминутного душа, чтобы смыть с тела следы многочасового мучения над картиной, наспех вытирает волосы полотенцем, забывая, что неплохо бы было их высушить, ведь в гости к крашам с мокрыми волосами не ходят, но колени от волнения по канону ходуном ходят, не говоря уж о мыслях. Те просто ураганом в голове заворачиваются. Какой фильм они будут смотреть? Будет ли дерзостью попросить что-нибудь из Хаяо Миядзаки, ведь его картины - лучший антистресс на памяти парня? Нужно ли Джисону забежать в магазин за тем же попкорном? А как бежать в магазин, если фен из рук падает и вилка провода в розетку не попадает, а на улице уже поздняя холодная осень, чтобы гордо шагать с влажной головой? В конце концов, когда от Минхо приходит раздраженное «ты там уснул что ли?», Хан плюет и на внешний вид, и на гостинцы, завязывает на поясе шнурок спортивок, натягивает любимую черную с принтом рассвета худи, влезает в тапки и топает по извилистым общажным коридорам до корпуса хореографического отделения. Его немного потряхивает, когда он стоит перед нужной дверью, ничем от остальных не отличающейся, но такой чертовски манящей, что он начинает сомневаться в собственной адекватности. Он пару раз стучит по дереву и терпеливо ждет. Волнение, его верный друг и товарищ, проявляется красными пятнами на шее, и Хан трет ее обеими, чуть влажными ладошками, пока по ту сторону слышаться шаркающие шаги. Минхо открывает дверь, долгим взглядом рассматривает парня и почти рывком утягивает младшего внутрь. Хен по характеру вообще-то мягкий, если приласкать, то почти домашний, а похвалить, так и вовсе ручной, но хен еще и скорпион по гороскопу, а Феликс, прикидываясь мастером дел звездных, с серьезным лицом не раз описывал Хану, что октябрьские скорпионы страшны в гневе. И хоть Хану ранее подобных черт в милом танцоре разглядеть не удалось, сейчас весь спектр из нахмуренных домиком бровей, сжатых в тонкую линию губ и упертых в бока рук предстал перед ним во всей красе. Он сканирует младшего строгим взглядом, и Джисон, не знающий, в чем успел провиниться, чувствует себя нашкодившим котенком под таким пристальным взором. Минхо был еще и на пару, всего на пару сантиметров выше, но сейчас эта крошечная разница кажется огромной, с такой высоты на него глядели два серьезных влажных глаза. Влепив мелкому легкий подзатыльник, хен подрывается и убегает в свою комнату, на ходу громко отчитывая Хана: - Сколько тебе лет, Хан Джисон? - и его обычно мягкий звонкий голос вдруг превращается в суровое шипение, от которого младшему хочется поджать несуществующий хвост и спрятаться где-нибудь в темном уголочке, пока буря не пройдет. - Двадцать, хен, - тихо отвечает он, наблюдая за роющимся в шкафу Минхо. Тот что-то неразборчиво булькает из завалов одежды. Хан робко подходит чуть ближе, чтобы расслышать. - Что ты сказал, хен? Светлая (перед национальными он выкрасился в блонд то ли от нервов, то ли в попытке соорудить образ) взъерошенная макушка старшего показывается из-за дверцы, глаза сужены до маленьких щелочек, но все также активно метают молнии в сторону младшего. - Я сказал, что ты, горе луковое, к третьему десятку так и не запомнил, что с мокрой башкой ходить нельзя! - шипит, прямо как самый настоящий кошак, когда тому на лапку наступили, и вновь ныряет в кажущийся бездонным шкаф. - Так ведь и заболеть недолго, дурачина, кто тебя потом лечить будет, скажи мне! К маме в Малайзию полетишь? Он наконец вылезает из закромов одежды с большим пушистым полотенцем в одной руке и парой шерстяных носков в другой. - А ты, хен, - Хан знает, что ходит по опасной территории, ведь Минхо - гуру в теме заботы о себе и любви к себе, хоть сам он в этом и не всегда преуспевает, а младший так халатно к себе относится, что все старания Минхо по прививанию инструкций по заботе о себе идут насмарку, но сдержать любопытства не может и игривым тоном спрашивает, - ты бы меня лечил, если бы я заболел? - и вновь глаза в пол. От собственного вопроса становится тревожно, ляпнул не подумав, а теперь ожидай порции колющей боли, после того, как хен, усмехнувшись своей фирменной улыбкой одним уголком губ, скажет торжественное «нет». Для старшего этот отказ станет самим собой разумеющимся, ведь у него сессия выпускная не за горами, у него ворота в новую жизнь, и никакая надоедливая мелочь ему на фиг не сдалась. А для Хана ведь это реальный удар под дых, словно ноги об него вытрут. Так он, притихнув, пялится в дощечки паркета и отсчитывает секунды до раны в своем маленьком сердце, когда в поле зрения попадают два таких же, как и у хена в руках, тёплых носка ярко-сиреневого цвета. На чужих ногах он видит их полностью и любуется оттенком - что-то между гиацинтами на подоконнике в классе Бан Чана и гроздями винограда. Он думает, что надо бы посоветовать оттенок Ликсу. Юный дизайнер давно мечется в поисках чего-то сочного и спокойного одновременно, как вдруг мысли прерываются теплым дыханием у самого уха. - Конечно, Хани, конечно лечил бы, - вполголоса говорит Минхо, протягивая носки ослабевшему от таких выкрутасов пареньку. - Дурачок, - и хихикает, нахлобучив тому на голову полотенце. И счастье оказывается, думает Хан, на самом деле выглядит как сиреневые носки, горячий чай с листочком мяты, сухие, пахнущие яблочным шампунем волосы, приглушенный свет, плед на коленях, тепло Минхо под боком и его рука, обернутая вокруг талии младшего. Они смотрят предложенный Ханом «Мой сосед Тоторо», спорят о природе неизвестных науке зверьков и вместе умиляются, когда на экране появляется котобус. Ноутбук старшего мирно тарахтит у них на коленях, в руках - дважды заваренный Минхо чай, а на подбородках остатки овсяного печенья, нагло украденного из запасов Хенджина. Джисон ближе к концу начинает шмыгать носом, хоть до последнего и старался сдержаться. Мама учила не лить слезы попусту, но маму он уже давно не слушает и разрешает себе тихонько пустить скупую слезу. Украдкой, сквозь пелену больше ностальгических (он в последний раз смотрел мультфильм далекие три года назад, когда брат готовился уехать в Китай, и они вместе устроили ночной марафон из любимых картин), нежели грустных слез, он поглядывает на Минхо. Тот полностью сосредоточен на экране ноута и, кажется, глубоко погружен в действо. Брови то нахмурены, то вновь расслаблены, если с героями все в порядке. Он моргает медленно, длинные пушистые ресницы почти касаются выступов скул. Рот приоткрыт, из-под верхней губы виднеется парочка передних зубов, и Хан мысленно сравнивает хена с милым кроликом. На губах он задерживает взгляд особенно долго, подальше запихивая предательские желание почувствовать их вкус, смять своими и слегка прикусить, чтобы самому почувствовать их мягкость. Губы у хена и правда невероятные - пухлые и почти всегда блестящие, тот грешит привычкой часто их облизывать. И Хану хочется выть, когда он становится свидетелем этой маленькой слабости старшего. На особенно трогательном моменте Джисон всхлипывает слишком громко и запоздало спешит прикрыть рот ладонью, хоть звук уже покинул его. Он смотрит на Минхо, ожидая насмешки, шутки, «какой ты ребенок», но тот молчит, смотрит как ни в чем не бывало, будто и вовсе не заметил постороннего звука. И Хан вроде бы расслабляется, но ладонь старшего, покоящаяся на его талии вдруг сжимает тело чуть сильнее, аккуратно двигает ближе к себе и плавно, очень аккуратно начинает поглаживать покрывшийся мурашками бок. Это совсем немного щекотно, но куда больше просто нежно и успокаивающе. Джисон млеет, тает, как шоколадка в микроволновке, и, решая, что раз наглеть, то до победного конца, кладет голову на крепкое плечо Минхо. Тот даже не возражает, не дергается и не отталкивает, а прижимается щекой к макушке и молча смотрит дальше. - Хен? - спрашивает сонно, болтаясь где-то на грани между сном и реальностью. Фильм закончился, и Минхо, аккуратно вытащив руку из-под навалившегося на него в итоге всем телом Джисона, захлопнул крышку ноутбука и убрал его на прикроватную тумбочку. - Да, Хани? Его шепот баюкает Хана окончательно, и он лишь хнычет, когда Минхо встает с кровати и забирает с собой такое необходимое младшему тепло. - Ты куда? - он потягивается, разминая затекшие мышцы, и потом сворачивается клубком, кутаясь в плед. - На диван, - Минхо укрывает его теплее, подтыкая уголки пледа, чтобы сквозняк, их верный друг в этом полувековом общежитии, не добрался до тела. Джисон выныривает из дремы после такого заявления и смотрит на хена, удивленно выпучив глаза. - Это твоя кровать, хен, давай я пойду к себе, незачем тебе спать на диване, - и собирается уже выползти из такими трудами созданного гнездышка, но сильная рука останавливает его, надавливая на худые плечи и укладывая обратно. - Куда ты собрался, милый мой, спи давай, - он запускает руку в темные джисоновы волосы и мягко перебирает локоны, иногда оттягивая, отчего младший готов мурлыкать, так приятны эти простые махинации. - Тогда полежи со мной, пока я не усну, - и слабыми от накрывающего сна пальцами хватает Минхо за локоть и тянет на себя. Минхо тихо смеется, но поддается таким по-детски милым действиям младшего и ложится рядом, прижимаясь к Хану. Тот уже натурально мурчит, и в угасающем сознании пытается запечатлеть все происходящее в одно большое прекрасное воспоминание - тяжесть хеновой руки на своей талии, его пальцы в волосах, теплое дыхание где-то в районе лба, щекочущее кожу, и тепло, накрывающее тело и заползающее в сердце. Это самое сердце в клетке ребер ускоряется, когда Минхо своим нежным, словно шелк, словно поцелуй бабочки голосом напевать какую-то неизвестную младшему песню. - Хен? В ответ раздается лишь протяжное «м?», а после вновь пение полушепотом. - Ты все еще нервничаешь? - Нет, Хани, больше нет, - и для пущего эффекта гладит ладонью торчащие сквозь футболку позвонки на спине парня. - Это хорошо, хен, - он жмется ближе, утыкаясь носом куда-то в изгиб шеи старшего, чтобы поглубже вдохнуть аромат почти полностью выветрившегося парфюма, - я тоже не нервничаю. И последнее, что помнит Хан прежде, чем сон полностью поглощает его разомлевшее сознание, это легкое, почти незаметное прикосновение губ где-то в путанице волос на макушке. Или это ему лишь снится.