Не один

Его глаза были такими огромными, что если бы в них отражалась Луна, то на ней можно было бы увидеть пятна. Он смотрел неотрывно, изучающе, поглощающе, еще немного — и меня бы засосало прямо в их глубину. Они были огромными, ясными и такими красивыми, какими я бы никогда не назвал обычные юношеские глаза. Он вдруг медленно прикрыл их и приблизился ко мне — хотя казалось бы, куда еще ближе, мы же сидели в обнимку уже столько времени. Он потерся носом о мою щеку, ужасно глубоко вдохнул и так и замер в этом положении, чуть приоткрыв губы. Я тоже закрыл глаза, наслаждаясь теплом его тела в своих руках, его дыханием на своем лице, и с каждой секундой эти чувства становились все интенсивнее. Я прижимал его к себе еще крепче, насколько это было возможно, и сожалел о каждом решении в жизни, приведшем к этому событию. Мы оба не сможем вынести этого. Нам обоим был слишком нужен хоть кто-то, и теперь мы уже не сможем жить со знанием, каково это — по-другому. Зная, каково это — с ним, — я больше не захочу, чтобы в моих руках не было никого. Он практически прирос к ним, и хотя прошел какой-то жалкий час — я слишком долго был один, чтобы этого не хватило. И я был уверен, что он будет переживать это в сотню раз острее. Он просто не сможет, сломается. Но я не мог перед ним устоять. Я слегка повернул голову навстречу к нему — туда, где его нос уткнулся в мою щеку, туда, где до нее чуть дотрагивались приоткрытые губы, — и коснулся их своими губами, ничего не делая, лишь проходя по касательной. Я не целовал никого целую вечность, а он — кажется, вообще никогда, поэтому он замер в нерешительности, и я остановился вместе с ним. В этот момент душа будто покинула мое тело — осталась лишь функция поддержки его в вертикальном положении, а больше — никаких действий, лишь неловкое замешательство, прервать которое у меня внезапно не оказалось сил. Мы просидели так несколько секунд — он дышал глубоко, и даже на небольшом расстоянии я чувствовал, как колотится его сердце, а затем он подался вперед, с силой прижимаясь губами ко мне. И душа в этот момент вернулась. В голове что-то взорвалось — бомба, которая убивает всё живое и в то же время приносит неимоверное счастье. Обхватывая его руками, я поцеловал его в ответ, напористо, яростно, губами, зубами, языком — а он терялся, путался, не знал, как правильно, а как — нет, и старался, и вздыхал, будто всхлипывал, и цеплялся за меня руками. Больше всего хотелось сказать: «Я не уйду», больше всего хотелось не уходить, но я не мог ни сказать, ни сделать этого. Поцелуй был немного соленым и с горьким привкусом нашей разделенной боли — одной на двоих. На двоих всегда легче, на двоих всегда — правильнее, но в нашей ситуации даже так было запрещено. Я целовал его снова и снова, и он целовал меня, пока мы не упали на кровать, пытаясь успокоить сорванные дыхания и отбивающие бешеный ритм сердца. Мы лежали лицом друг к другу, касались кончиками пальцев и смотрели не отрываясь. Затем он сказал: — Твой ритуал все-таки сработал правильно. Он выглядел так, будто сейчас потеряет сознание, но не от слабости, а от передозировки эмоций. Глаза его сияли в полутьме. Я чувствовал себя не лучше. — Насчет поиска того, кто любит меня больше всего? — наконец нашелся я. Он прикрыл глаза, вдохнул и быстро, дергано кивнул несколько раз, а затем снова поцеловал меня.

* * *

— Сколько осталось от трех часов? Я лежал и пытался держать голос ровным, но он все равно предательски дрожал, еще немного — и лопнет, пропадет навсегда, как последнее слово на его губах, как мое желание жить дальше. — Несколько минут, — прошептал он. Сожаление в его глазах заглушало весь звук и свет в этой комнате. В моих глазах снова начинали собираться слезы — они копились внутри, кажется, всю эту жизнь, а теперь решили за несколько часов иссушить меня полностью. Он обнял меня и заговорил куда-то мне в волосы. — Ты прекрасен, — сдавленный шепот вместо нормального голоса. — Я знаю, ты сам не веришь в себя, но поверь хотя бы мне. Ты лучшее, что со мной случалось, как бы странно это ни звучало. Я попытался усмехнуться в ответ на это, но получился только грязный всхлип. Снова, снова, я даже не знал, что умею так. «Не уходи, взломай магию, победи вселенную, не уходи, не оставляй меня одного...» — У тебя вся жизнь впереди, — снова прошептал он. — Старайся изо всех сил. Когда-нибудь станет лучше, чем сейчас, я обещаю. Я тебя никогда не забуду. — И я. Он приподнялся, посмотрел на меня — его глаза тоже блестели — и ладонью огладил мое лицо, а затем припал к моим губам в неистовом поцелуе. Я тянулся к нему, как к свету в конце тоннеля, а он придавливал меня к кровати все сильнее, а затем поднял к лицу вторую ладонь и коснулся пальцами висков — те были мокрыми, как и волосы под ними. За секунду до того, как я понял, что он собрался делать, он уже сомкнул пальцы, оторвался от моих губ и что-то прошептал.

* * *

Северус не помнил, как его переместило обратно во времени. Он не помнил, что делал следующие несколько часов. Не помнил вкуса вина в своем бокале. Он помнил, что двадцать лет назад в его позорной истерике не было никакого внезапного гостя, который держал бы его на руках и вытирал слезы, который целовал бы и говорил ему, что все получится. Тогда Северус будто бы просто проснулся другим — и всё. День влюбленных подходил к концу. Северус не был влюблен, он не любил. Не ненавидел, не ждал и ничего не хотел. Все, что в нем осталось, превратилось в сожаление. Ритуал больше не срабатывал. То ли он действительно мог быть проведен только в один день в году, то ли какая-то связь внезапно оказалась разрушена. Северус все еще мог почти ощущать чужую кожу под своими пальцами, ему все еще хотелось покрепче сжать руки и обнять то единственное, что действительно жаждало его объятий. За несколько часов этот юноша стал самым настоящим из всего, что Северус когда-либо знал. Стал — сам для себя. «Никто никогда меня не полюбит?» «Да. Да, Северус». Он потерял его, хотя никогда не должен был даже пытаться найти.

* * *

Северус не помнил, как заснул на своей старой кровати, чувствуя себя еще несчастнее, чем обычно. Слезы наполнили его глаза сразу же, как только он проснулся под утро, и он не мог точно сказать почему. Вчерашняя истерика теперь казалась ему глупой и необоснованной, а эта абсолютная пустота внутри вдруг из всепожирающей начала казаться какой-то правильной. Он поднялся на нетвердых ногах и вытер лицо, взглянул на разбросанные вещи и подумал, что бежать из города — совсем не выход. Убегая, он все равно заберет с собой эту пустоту, и там — везде — ему будет так же плохо. С этим теперь и жить.