Не один

— ...И тогда ритуал Истинной любви показал мне тебя. — То есть больше никого не нашлось. Значит, нас… меня… никто никогда не полюбит, — не то чтобы спросил я. В это было сложно поверить. И я понимал, что ему было тяжело сказать «да». — Можешь не отвечать. Мы так и сидели на полу. В голове была каша, но он не торопил меня с распутыванием этого клубка. Руки его держали крепко, они были теплыми, уверенными, успокаивающими, такими настоящими. Пока что единственная настоящая вещь, которую я мог вспомнить за последние годы. Но все же… Истинная любовь? Звучало обманчиво. Нельзя быть истинной любовью себя самого. Я даже не представлял, что он может существовать как отдельный человек, одновременно со мной в этой комнате, не то что… Любить его. Хотя я давно уже перешел на ту стадию, когда из-за одних теплых рук и тихого голоса можно полюбить. Было просто некого. Но все же: — И как так получилось, что я люблю тебя больше всех? — Ты мне скажи, — мягко ответил он. — Для меня это все было так давно. Я ничего и не помню уже. Он мог рассказать обо мне всё, я был уверен в этом, но вместо этого заставлял меня дойти до каждой мысли самостоятельно. — Я только и думаю о том, каким стану в будущем. Сколько всего буду уметь. Чего достигну. — Я дышал ему в шею, а внутри это всё будто снежным комом скатывалось вниз, по пути собирая каждую мелочь. — Я выживаю только за счет этого. — За счет образа меня, — сказал он тихо. — Да, — ответил я еще тише, а затем поднял на него глаза. — Расскажешь, что из этого получилось? Ну, у меня получилось? Он думал долго — наверное, выбирал, что рассказать, а что не стоит, — а я смотрел на него все это время, взяв его руку в свои ладони, перебирая пальцы, впитывая их тепло. Такой шанс выдается слишком редко, чтобы упускать его по любой возможной причине; она все равно будет недостаточно веской. Он говорил правду. Он знал меня изнутри и помнил всё это. Перед ним даже почти не было стыдно. Он вздохнул и сжал мои пальцы в ответ. — Ты ненавидишь себя, я знаю. Но за годы это притупляется и даже трансформируется, так что, во-первых, я научился мирно жить сам с собой. Может, это и не похоже на большое достижение для тебя сейчас, но это важный навык. Вряд ли я мог похвастаться участием в таком откровенном разговоре раньше. Я смотрел на него не дыша, боясь испортить момент. — Я успешно занимаюсь зельями. Это тоже важный навык, — улыбнулся он. — Я сдал на «мастера» в двадцать один год. Достижение? Я кивнул. — Я один из лучших в легилименции, — продолжил он. — Никто, даже Дамблдор, не может пройти через мои щиты. Хорошо, что ты занимался чуть ли не с детства. — Теперь улыбнулся уже я. — Достижение? Я кивнул еще раз. — Магически я намного сильнее, чем ты мечтаешь об этом сейчас. Стоит того, чтобы жить дальше? — Не знаю, — честно ответил я. К этому времени мы уже перебрались на кровать. Он сел поперек нее, а я положил голову к нему на колени, и его пальцы в моих волосах почему-то казались самым приятным чувством в жизни. После слёз мое лицо было каким-то тяжелым. — Но ты выглядишь как тот, кем стоило бы стать. Он вздохнул горько, но я не стал спрашивать, почему. Поймал его ладонь и положил под свою щеку. Человеческое тепло уже давно стало чем-то, чего у меня никогда не будет, и внезапное его появление словно размазало меня тонким слоем по этой кровати, не оставляя места ни гордости, ни стыду. Он не отрывал руку. — Тебе предстоит сделать еще так много, — сказал он. — А тебе? — спросил я и вдруг осёкся, когда в голову камнем ударило осознание. Я приподнялся на локте и в панике посмотрел на него. — Ты скоро уйдешь обратно. Этого просто не могло случиться. Мы же только начали! Но нет такого заклинания, которое перемещало бы в прошлое навсегда — по крайней мере, я не знал о нем. Он пришел ко мне из ниоткуда, затянул, прикоснулся и сейчас так же уйдет обратно, оставив меня в этой пожирающей пустоте. Я смотрел на него, выжидая, пытаясь придумать, в каком случае он может сказать «нет, я останусь», но он посмотрел на меня с болью во взгляде и сказал: — Да. Заклинание действует три часа. Я думаю, у нас осталось еще два. Что-то детское, отчаянно истеричное захлестнуло меня с головой. «Кто будет любить меня тогда?» — сказало бы оно, если бы я позволил, но я лишь глубоко дышал, стараясь сдержать вновь собирающиеся где-то с обратной стороны глаз слезы. А он знал меня слишком хорошо. — Прости, — произнес он, — но потом тебе придется рассчитывать только на себя. Он притянул меня к себе и снова обнял — я почувствовал, как горячие слезы снова текут по моим щекам, и ничего не мог с этим сделать. Мне хотелось сказать тысячу «не уходи», но оба мы понимали, что это ни на что не повлияет. Что он все равно уйдет так же, как и пришел — в никуда. Он медленно гладил меня по спине и говорил, что я со всем справлюсь. Я не помнил, чтобы кто-то когда-то говорил мне такое. — У тебя и без меня все получится, — сказал он. — А эти два часа можно потратить на что-то более хорошее, чем слезы. — Нет ничего хорошего, — просипел я. — Есть. Ты, — сказал он мне в волосы. Но он не мог считать меня «хорошим». Он знал, чем я занимался, знал все мои мысли, желания, планы. Такой человек не мог быть «хорошим». Но он посмотрел на меня тепло, почти нежно, увидел мое замешательство и слегка улыбнулся. — Что бы ты себе ни думал, я буду считать так. — Тогда я буду считать хорошим тебя. — Как знаешь, — усмехнулся он. Я просидел так, прижавшись к нему, еще несколько минут, и его спокойствие снова передалось мне. Один приятный момент в жизни — это лучше, чем ноль, и я не собирался страдать все отведенное нам время. Я посмотрел на него, высвободил руку и провел кончиками пальцев по контуру его лица. Я ненавидел свое лицо, но его почему-то казалось красивым. Я стану таким? Будет ли кто-то еще считать меня красивым? Судя по тому, что мы с ним были вместе сейчас, — нет. Но… Я касался его острой скулы и не мог оторвать взгляда. Я проводил пальцами по пряди волос, упавшей на его лоб, и не мог отпустить. Я держал его лицо в ладони и не мог поверить в реальность происходящего. Он казался мне идеальным просто потому, что проявил ко мне внимание? Потому что он гладил мою спину и перебирал волосы, сидел здесь, смотря только на меня, потому что хоть раз я был не один? Или он казался мне идеальным, потому что был идеален в эту секунду?