Портрет Ли Феликса

      Тонкая кисть мелкими штрихами оставляла изгибы на белом холсте, подсвеченном солнечными лучами. Ещё не застывшая краска блестела на свету, придавая живости радужке нарисованного глаза. Хёнджин переводил взгляд с картины на сидевшего напротив Феликса и копировал каждую крапинку его лица на холст.       Ёнбок по указанию художника застыл, отвернув взгляд к окну. Невзирая на то, что это был его первый опыт натурщика, он ни разу не засмущался, не улыбнулся и в принципе не сменил эмоций. Казалось, его мысли были далеки от той комнаты, в которой творил Хёнджин.       Художник, в свою очередь, был полностью во власти заказчика. Его тёмные глаза в узком прорезе, крупные веснушки на носу и щеках, розовые губы М-образной формы с чётким контуром — Хёнджин не мог перестать всматриваться, изучать всё это. Он не хотел заканчивать картину, хотя был уже близок. Нанося штрих за штрихом, проверяя и сверяя каждую деталь на холсте с лицом, он заходил всё дальше. Всё-таки завершив работу, Хёнджин отодвинулся от мольберта и кинул общий взгляд на картину. Несмотря на то, что юноша и не любил оценивать свои труды и оставлял это дело другим, картина показалась ему самой удачной из всех, что он писал. Хотелось бы сказать, что дело было в детальном и точном изображении черт лица Феликса, хотелось бы верить в то, что художник влюбился в картину, им же написанную, но Хёнджин редко себе врал. И сейчас пытаться не стал. Он впервые полюбил человека, и вся суть в этом, только в этом.       Уже скоро Хван понял, что оценивал не рисунок, а самого Феликса, не моргая и не дыша, пока Ли всё ещё витал в облаках. Он не заметил, как время вышло, и продолжал сидеть в той же позе.       — Я закончил, — произнёс Хёнджин с нотками досады. Всё же его замучила совесть за неуместное любопытство.       Феликс вздрогнул. Пару раз моргнув, он вернул себя к реальности и с улыбкой поднялся с кресла. Встал рядом с художником и, потирая шею, посмотрел на картину. Парень увидел на ней свою точную копию: такого же светловолосого юношу, прямо сидящего на бархатном бержере, с повёрнутой в сторону головой. Его утончённая рука с маленькими пальцами, будто вырезанная из мрамора, чуть прикасалась к лицу, и этот жест художник подал как что-то поистине возвышенное, хотя Феликс не считал свои короткие ручонки предметом восхищения. Пряди волос, отточенный подбородок и губы заставили юношу покраснеть. Нарисованный Феликс казался таким живым, будто, если его позвать, он тут же повернётся и улыбнётся, как это не переставал делать сам Ëнбок. Парень протянул руку, почти коснулся краски, но вовремя остановился. Вместо этого она упала на плечо художника. Хёнджин смущённо опустил голову, скрывая красноту лица, но его всё равно выдали уши, предательски выглядывающие из-под чёрных прядей.       — Это прекрасно, — честно оценил Феликс, не отрывая глаз от полотна.       — Мне кажется, это моя лучшая работа, — так же честно ответил Хёнджин. — Может, это эгоистично, но я бы хотел оставить эту картину себе.       — Может, это эгоистично, но я точно заберу её. Хёнджин немного расстроенно улыбнулся.

***

      Художник пригласил своего заказчика в зал, оставив картину сохнуть в мастерской. Они сидели на бержерах с ручной вышивкой у винтажного столика, подпорченного — хотя Хёнджин так не считал — следами кружек и краской, оставленной пальцами и одеждой. Вся комната была заполнена растениями, картинами и старыми предметами декора. Даже запах стоял характерный, не выветриваемый годами. Феликсу казалось, что он сидит в кафетерии, объединяющем ботанический сад и картинную галерею. Между тем Хёнджин попытался завести разговор.       — Краска полностью высохнет через сутки. Можете забрать её завтра в это же время, — уже на английском сказал художник, заметив, как трудно иностранцу даётся корейский язык.       — Сутки? — Удивился Ёнбок, — Это долго. Я хотел бы забрать её уже сейчас.       — Боюсь, что это невозможно. При переноске она испортится.       — Но у меня рейс этим вечером… — совсем расстроенный, возразил Феликс. — Я улетаю обратно в Австралию и не планирую возвращаться.       Досада, которую Хёнджин ощутил после этих слов, незамедлительно отразилась на его лице. В попытках принять прежнее безразличие он снова расслабленно сгорбился в кресле и сказал:       — Не думал, что вы уедете так скоро. Помнится, при нашей первой встрече вы говорили, что приехали недавно, а с того дня прошла всего неделя. Последние двое суток вы провели в моей мастерской, не лучше ли остаться на лишний день? Разве вы успели насладиться Кореей за пару недель?       Феликс пристально посмотрел на художника, взгляд его стал даже странным. После короткой паузы, улыбнувшись и не отводя глаза, он ответил:       — Вполне…       Эти слова в комбинации со взглядом синим пламенем загорелись в сердце Хёнджина, его языки отразились в глазах, в пляске росли и уменьшались, светили сквозь зрачки. Больше он не пытался остановить гостя, но разговор не окончил.       — Тогда назовите свой адрес. Я отправляю картину по почте.       — Лжёте. Вы оставите её себе, заставив меня вернуться.       — Если не верите, тогда я дам обещание, что лично её привезу! — с чрезмерным энтузиазмом воскликнул художник. Феликс рассмеялся.       — Так и быть. Хёнджин записал под диктовку австралийский адрес Ёнбока и, сложив листок, убрал его в карман бумажника.       — Слушайте, художник, — наклонившись вперёд, вполголоса позвал Феликс, — не хотите показать мне «остатки» Сеула за эти несколько часов, пока я не уехал?       Всё ещё копающийся в кошельке Хёнджин быстро поднял голову и ошарашенно застыл.

***

      На удивление Хёнджина, Феликс посетил множество достопримечательностей Сеула, но так и не побывал на улице Мёндон, посчитав, что это «просто улица, что в ней такого?». И сейчас они шли по ней, заглядывая то в один, то в другой магазины. Феликс тратил чуть ли не последние деньги, покупая всякое барахло, но художник не спешил останавливать его. Он понимал интерес нового знакомого, хотя мысль провести последнее время среди толпы не улыбалась ему.       Время шло ужасно быстро, с такой же скоростью Ёнбок терял связь со своим сопровождающим, всё больше углубляясь в кричащие названия на вывесках. Только иногда он спрашивал значение тех или иных слов, а Хёнджин, отвечая ему, сам задавался вопросом: неужели, будучи корейцем, Феликс в изучении родного языка ограничился лишь хангылем и парой базовых слов? Наконец терпение художника лопнуло.       — Ёнбок, — начал он, но был прерван собеседником.       — Феликс, — поправил его австралиец, — Не люблю, когда меня называют корейским именем.       — Феликс, — исправился Хёнджин и продолжил, — Надеюсь, вам нравится эта прогулка, но не хотели бы вы уйти туда, где поменьше народу?       Хёнджин был смущён собственными словами, но не сказать их не мог. Тем более не один Феликс делал покупки сегодня, и художник хотел показать это.       К его счастью, Феликс был не против, пыл его немного стих.       Они добрались до ручья Чонгечон, когда солнце уже село. Через час Феликсу нужно было прибыть в аэропорт. Благо, вещи были отправлены заранее и за ними не стоило ехать в отель. Темноту улицы прорезал редкий свет фонарей в стенах. Река тихо шумела, стоял привычный гул голосов. Многие ходили парами. Поняв, что он тоже сегодня не один, Хёнджин улыбнулся, пряча улыбку в тенях.       Парни не разговаривали. Феликс наслаждался «естественным» шумом Сеула, а художник не мешал ему в этом. Он только часто посматривал на него, но быстро отводил взгляд в сторону. Когда его глаза снова невольно метнулись к Феликсу, он вдруг поймал на себе его собственные. Оба смущённо отвернулись. Хёнджин не видел лица Феликса, но точно знал, что тот улыбался, так что не мог сдержать и собственной улыбки. Ему вспомнилась законченная днём картина. Ангельский образ Ёнбока крепко засел в голове. Теперь юноша не мог поверить, что этот мальчик, до мифического красивый, будто слепленный хранителем душ из детских снов, ходил рядом с ним, бросал быстрые взгляды и краснел от смущения. Ему не верилось, что нечто настолько прекрасное существует, умеет говорить и говорит именно с ним. Хёнджин теперь смотрел, не стесняясь.       — Феликс, давайте остановимся. Вы вот-вот исчезнете, — он сказал именно «исчезнете», а не «улетите» или «уедете» и понял, что действительно не верит в его реальность. — Мне хотелось бы кое-что вам отдать.       Они остановились прямо посреди дороги. Благо на их стороне никого не было ни сзади, ни спереди. Никто их не видел. Феликс внимательно следил за каждым движением художника, будто только и ждал, пока Хёнджин скажет нечто подобное. Тот, в свою очередь, дрожащими пальцами вытащил из кармана маленькую коробочку и не поспешил открыть её. Он долго смотрел на подарок и молчал, с трудом сдерживая улыбку смущения.       — Мы знакомы неделю, но, может, ты примешь от меня это?       Сам от себя такого не ожидая, он открыл коробочку, достал из неё одно из двух одинаковых колец, и, взяв Феликса за левую руку, надел его на безымянный палец. Застывший в изумлении австралиец переводил взгляд с руки на Хёнджина и обратно. На секунду его лицо изменилось так, что художнику показалось, будто его сейчас ударят. Но всё ещё обескураженный Феликс только сказал:       — Там осталось второе кольцо.       — В Корее близким людям принято носить парные кольца, если они дорожат друг другом, если, ну знаешь… влюблены. Я надел на твой палец одно без твоего разрешения, потому что сам выбрал тебя. Я выбрал надеть его на тебя. А второе кольцо… ты можешь надеть на мой палец, если… ну… выберешь меня тоже.       Феликс долго молчал, всё время стреляя глазами то на Джина, то на кольцо и даже стены. Эмоции на лице менялись, и вместе с этим уверенность художника пропадала. Его отчаяние овладело разумом, так что мысли унеслись совсем далеко. Но внезапно изменившийся голос Ёнбока вернул юношу к реальности.       — Привези мою картину, хорошо? — он взял в одну руку кольцо, в другую — руку Хёнджина. — Сам.