Версальский Грех

      Ванитас раздраженно потирает висок, когда в его мысли врезается, сшибая их, очередной восхищенный возглас, поющий уже поднадоевшие дифирамбы видам из окна кареты.       — Версаль та-а-ак прекрасен!       У Ноя глаза — парижские зимние сумерки, когда по снегу растекается фиолетовый раннего рассвета, подернутый легкой морозной дымкой, — сейчас блестят юношеским незапятнанным воодушевлением.       — Поскорее бы увидеть Версальский дворец! Должно быть, он просто потрясающий!       Ванитас с непонятной горечью поворачивается к окошку, за которым вечер пишется по городскому холсту небрежными мазками масляных красок — уставшие зрение и сознание выдают нечеткую картину слившихся воедино фонарей, людей и зданий. Собор Сен-Луи, Версальский Нотр-Дам, Деревня Марии-Антуанетты, дворец Монтрей — все то, мимо чего они уже проехали по пути в Версальский дворец, не отозвалось в Ванитасе даже самой тихой нотой эстетического упоения. Лишь ребяческие возбужденные выкрики Ноя рождают внутри что-то подле энтузиазма.       Каждый город, как говорят всякие романтики и фантазеры вроде Ноя, индивидуален и неповторим — отдельный орган в теле страны, выполняющий жизненно необходимые функции, ни на что не похожий пазл мозаики, без которой не выйдет полноценной картины, урбанически выжженной на земле. Возможно, Ванитас пресытился своими бесконечными путешествиями по Франции, начиная еще с детства, спряденного из голодных холодных дорог циркового каравана, пересекающихся в точках с абсциссой равной «нигде». Отныне в этой стране (и, возможно, в этом мире) нет места, которое могло бы его удивить, вызвав прилив столь необходимого в последнее время дофамина — Версаль (не) впечатляет не больше Марселя, Лиона, Ниццы и еще десятков французских городов, в которых побывал Ванитас. Парижа — тем более.       — Конечно... потрясающе грязный, — к безразличию в отклике добавляется яд в пропорции один к трем, и Ванитас с интересом прослеживает реакцию на лице Ноя — у этого парня любые эмоции проступают в мимике ясно и открыто. Сейчас тот чуть склоняет голову набок, безмолвно задавая вопрос, а в немного опущенных уголках губ прослеживается искреннее непонимание. Ванитас еле слышно усмехается — подобным образом на него смотрели щенки, прося еды в грязных парижских закоулках, хотя у него у самого за душой не было ни черта.       — Скажи-ка мне, Ной... — Ванитас заинтригованно подается вперед, вальяжно закидывая ногу на ногу и подпирая подбородок ребром ладони. — Что ты на самом деле знаешь о Версальском дворце?       Ной мгновенно подбирается, как на уроке или допросе — и так ровная спина официозно выпрямляется, длинные пальцы в белоснежных кожаных перчатках переплетаются в замок на коленях, а голос приобретает чересчур серьезный, рапортующий оттенок:       — Ох, когда-то Версальский дворец был резиденцией французских королей, сейчас же стал музеем. Он был возведен Людовиком XIV, Королем-Солнце, в честь собственного правления. Король-Солнце был весьма эгоцентричной натурой, поэтому желал затмить своим правлением все предыдущие исторические вехи. Он стал абсолютным монархом, провозгласив: «Государство — это я». Версальский дворец, бывший когда-то лишь охотничьим угодьем, должен был стать олицетворением правления Короля-Солнце, отражением сиятельства и честолюбия монарха, поэтому это одно из самых богатых зданий Франции и даже всего мира. Сейчас в него стекаются миллионы туристов, желая собственными глазами узреть, как жила королевская свита в XVII-XVIII веках...       Ванитас запально машет рукой у лица, словно разгоняя дым от огня чужих слов — Ной, как обычно, слишком быстро увлекается, и его нужно одергивать мгновенно, пока тот не потерял всяческую связь с внешним миром.       — Все верно, вот только... — снисходительно начинает Ванитас, будто указывая на ошибки глупому нерадивому ребенку. — Ты пересказал внешнюю оболочку, сияющую историческую грань этого прогнившего драгоценного камня, не так ли? А что же внутри?       — Что ты имеешь в виду?.. — наклон головы Ноя становится еще больше, а неморгающие, широко раскрытые глаза — прозрачнее и доверчивее.       Ной, пусть даже он старше Ванитаса на год, все еще ребенок с ужасным пониманием мироустройства, только формирующимися жизненными взглядами и невинностью в помыслах и душе. Но он далеко не глуп, у него есть собственные принципы, и он хороший, надежный напарник — этого достаточно, чтобы слыть в глазах Ванитаса кем-то ценным. Из Ноя можно конструировать что-то на собственное усмотрение, тем более что форма еще даже фактически не задана — чистый лист почти без текста и глина на гончарном круге, которой только начинают придавать очертания. Ванитас чувствует — именно его руки обязаны эту работу продолжить, настолько ювелирно, насколько возможно — это должен быть он. И посещение Версальского дворца в данном случае — благодатная почва для того, чтобы начать, вернее, продолжить этот проект.       — Как я и сказал — грязь. Внешняя, внутренняя... очевидная, ничем не завуалированная, оттого не менее мерзкая. Богатство, власть и славу всегда сопровождает грязь. Настолько много, насколько вообще возможно, ведь она пропорциональна алчности людей — чем больше желаний, тем больше грязи, — Ванитас вновь поворачивается к городу, меланхолично рассматривая тяжелеющее сизо-оранжевое небо, с которого начинает накрапывать дождь, разбиваясь об окна их кареты и печально стекая вниз. — Впрочем, поговорить об этом мы еще успеем. Лучше ответь мне на вопрос, Август Рутвен называл тебе подлинные причины, почему мы отправляемся в Версальский дворец?       Август Рутвен... после того небольшого досадного казуса в его кабинете, когда Ванитас предположил, что королева вампиров больна и поэтому сейчас является лишь подставной фигурой, а лорд разозлился настолько, что чуть было не убил всех своих гостей, между ними напряжение натянулось проволокой недоверия. Будто бы у Ванитаса с Рутвеном начислились какие-то личные, скрытые ото всех и видимые им одним, счеты в этом банке вражды.       И Ной во всем этом — очень крупная неразменная монета.       — Он сказал мне, что мы должны разгадать тайну Версальского дворца... В последние несколько лет именно в Версале было замечено наибольшее число проклятых вампиров, разве нет? У тебя есть догадки, отчего так? — Ной, словно желая деть куда-нибудь глаза, поворачивается за Ванитасом, вот только городской пейзаж, омытый дождем, восторгает его пуще прежнего. — Как красиво! Хорошо, что мы не взяли с собой Мура, он очень не любит мокнуть, поэтому точно меня бы расцарапал.       Ванитас снова осматривает Ноя, подозрительно прищуриваясь. Такое странное чувство, словно он что-то упускает — что-то важное. Точно тогда, когда Ванитас со всех ног бежал к Ною, бросив ради него даже Жанну на их свидании, ведомый несоизмеримым ни с чем, интуитивным беспокойством, почти паникой, он был прав как никогда прежде, но малодушно предпочел пренебречь этим. Была ли такая возможность, что... Рутвен с Ноем встретились в тот день?       — Догадки... очень размытые, пока не стоящие внимания. Это лишь гипотеза, которую я желаю превратить в аксиому. Я хочу приехать и убедиться кое в чем... — Ванитас приглушенно вздыхает, наблюдая за тем, как Ной прилипает к окну, завороженно прослеживая пальцами стекающие дождевые дорожки.       Отчего-то это успокаивает. Словно смотреть на огонь, тихо потрескивающий в камине, и согреваться его теплом. Иногда Ванитасу кажется, что Ной вызывает у него странное, возрожденное в нутре из праха забытых грез, чувство домашнего уюта. Конечно же это только одна сторона его отношения к этому инфантильному чудаку, потому что вторая...       Ванитаса буквально за шкирку выкидывает из своей чуть праздной задумчивости треск стекла, и у него выкатываются глаза из орбит, когда под пальцами Ноя по окну расходится внушительная паутина трещин.       — Опять ты... не скрывай от меня ничего и говори как есть, Ванитас! Снова мне не доверяешь? — Ной резко вскидывает подбородок, от злости обнажая выступившие клыки, чуть поблескивающие медью в свете вечерних фонарей. От прежней беззаботной восторженности не остается и следа.       ...потому что вторая — искрящая раздражительностью неприязнь к той части их партнерства, в которой Ной пытается его, Ванитаса, разгадать, влезая в прошлое и мысли. Жизнь и личность Ванитаса принадлежат лишь ему одному и никого касаться не должны. Зачастую Ной позволяет себе слишком многое.       И его за это нужно ставить на место.       — А ты бы доверял вампиру или человеку — неважно, — который может потеряться на ровном месте, стоит только на секунду отвести от него взгляд? Ты неисправим, черт возьми. Мне что, надеть на тебя ошейник, как это сделала твоя обожаемая Доминик Де Сад, чтобы ты и в Версальском дворце не потерялся?! Чтоб ты знал, он настолько огромен, что в нем помещались более пяти тысяч придворных и слуг, а Людовику подавали еду холодной, потому что от кухни до столовой было слишком большое расстояние!       Ванитас, мгновенно взвинчиваясь, саркастически скалится, ведь знает, насколько сильно Ноя уязвляют упоминания его драгоценной «Доми» в хоть сколько-нибудь отрицательном ключе. И, пожалуй, он значительно смягчает собственный выпад, так как желает сказать что-то, что возвело бы между ними внушительную крепость — не то, что Ной сейчас мог бы без обиды и оскорбления вынести.       — Я хоть и теряюсь, но, по крайней мере, знаю, что такое командная работа, в отличие от тебя, отгораживающегося от меня непробиваемыми барьерами! — не остается в долгу Ной, повышая голос, и Ванитасу кажется, что карету сейчас разрядит электричество от их сплетающейся, слишком осязаемой злости друг на друга. — Как мы, по-твоему, должны выполнить миссию лорда Рутвена, если ты даже не хочешь посвятить меня в детали нашего плана?! Возможно, ты приоткроешь хоть одну свою ширму, чтобы эта трещина между нами не переросла в гребаную пропасть?!       Ванитас не отвечает, безапелляционно складывая руки на груди и гордо играя желваками. Ной требует доверия — Ванитас ненавидит, когда ему эти требования выдвигают. Да и кредит доверия к Ною заметно оскудел в лимите тогда, когда тот проявил желание попробовать его кровь. Подумать только... Ной так любит все портить, невольно сжигая только начинавшие строиться, столь шаткие мосты их отношений.       Пальцы неосознанно тянутся к шее, где по алебастру кожи выковано клеймо их с Жанной самоназванной номинальной «любви». Возможно, не будь Ной Архивистом, все было бы иначе... нет. Ни вампирам, ни людям доверять нельзя. Оба вида априори отвратительны. И, как бы Ванитасу не хотелось довериться Ною, буквально вверить себя ему, если тот посмеет сделать что-то против его воли...       Что бы ни случилось, не дай никому забрать твои воспоминания...       ... Ванитас мгновенно убьет вампира, который больше не подлежит лечению.       — Остановите здесь, — карета замедляется и останавливается под промозглостью голоса Ванитаса, отчего Ной невольно вздрагивает, хмурясь — они не доехали до главного входа. — Хочу показать тебе сады Версаля, пройдемся пешком и как раз остынем. Ной, сейчас мы должны действовать максимально рационально и последовательно. Мы не проделали весь этот путь сюда только чтобы любоваться антуражем и рассматривать каждый орнамент на королевском троне, мы здесь по делу. Просто помни об этом и, если захочешь куда-нибудь отойти от меня, хотя бы дай сигнал. Например, потяни меня за край пальто, чтобы я потом не искал тебя по всему дворцу, договорились?       — Только если ты сам не будешь действовать в одиночку.       Ванитас подчеркивает, как Ной настораживается неожиданному приходу к консенсусу, и плутовато улыбается, первым выходя из кареты:       — Какой же ты занудный ребенок.       Они выходят в сады Версаля, и Ной мгновенно забывает их небольшую размолвку за собственной экзальтацией: окидывает неверящим, полным детского восхищения взглядом простирающуюся кругом затемняющуюся вечерней вуалью зелень Версальского парка, помахивая руками и сигналя всем вокруг об их прибытии тягучими эмоциональными гласными. Ванитас недовольно морщится моросящему дождю, холодом оседающем на волосах и лице, плотнее кутается в пальто, наматывая на кулак пояс от плаща Ноя и пряча озябшие руки в тонких тканевых перчатках в карманы. Тот делает непроизвольный рывок куда-то в сторону, но Ванитас вовремя дергает пояс на себя, пресекая побег. Ной виновато опускает голову, вспоминая об обещании не сбегать и не теряться, на что Ванитас лишь агрессивно выдыхает свое раздражение. Эта ночь будет долгой и трудной.       Сады Версаля действительно будоражат воображение, особенно в вечернее и ночное время суток: огромные широты, расстилающиеся вдаль зеленым ковром и сусалью зажженными огнями, за которыми не видно даже самого Версальского дворца. Ванитас с Ноем движутся вперед средь сонмов цветов, завивающихся лабиринтами, средь декоративных деревьев, вырезанных под различные фигуры, средь самых разнообразных скульптур греческих образцов, провожающих их взорами мраморных застывших глаз, средь фонтанов, поднимающих брызги воды и журчащих в гармоничный унисон. Ной, кажется, задыхается от лицезреемой красоты, вертя головой, чтобы успеть рассмотреть все, но сбежать больше не пытается, идя за Ванитасом вперед, ко дворцу.       — Эй, постой немного, — внезапно Ной замедляется, и Ванитас, оборачиваясь к нему, не успевает заметить, как тот снимает свой цилиндр и легко, пусть и немного неловко, водружает его на черноволосую макушку. Ванитас озадаченно приоткрывает рот, когда следом идут кожаные перчатки — больше, чем его собственные руки на два-три размера, поэтому легко натягивающиеся на тонкие пальцы. — Я лучше переношу холод, чем ты. Да и субтильные по комплекции люди зачастую очень сильно мерзнут...       Ванитас, обескураженно наблюдая за тем, как Ной осторожно, едва касаясь своими длинными точеными пальцами, надевает на него свои же перчатки, не может элементарно двинуться, чтобы отпрянуть и просто отшутиться, возвращая элементы одежды обратно. Вместо этого он отчего-то позволяет Ною сделать то, на что в первую встречу ни за что бы не решился — подступить ближе, чем на расстоянии частоколом расставленных вокруг принципов. С Ноем почему-то всегда так — ему все равно на то, как Ванитас дикобразом выпускает из себя иглы во вполне наглядных целях самозащиты. Все равно на то, как очевидна и лжива, пусть и утонченна, его игра на публику. Словно Ной готов принять Ванитаса и таким настолько же, насколько желает выдернуть из этой защитной скорлупы истинную личность, даже если она окажется самим Дьяволом во плоти.       — Хах, и внимание проявил, и задел, черт тебя возьми. Так ты у меня, значит, не только защитник, но и заботливый старший брат? — лукаво осведомляется Ванитас, на что Ной раздраженно передергивает плечами, устремляясь вперед. Ванитасу приходится снова перехватить в воздухе змеей взвившийся пояс от чужого плаща, чтобы Ной из-за явного смущения не сбежал и не потерялся. — Не самый лучший выбор для моего образа загадочного харизматичного соблазнителя, но спасибо.       Они молчаливо приближаются к фонтану Латона, являющим собой трехъярусного водного исполина, над которым величественно возвышается статуя Богини Лета с двумя младенцами в руках, пока снизу кругом на нее обращены свинцовые, покрытые золотом, скульптуры лягушек и превращающихся в них крестьян, согласно древнегреческой легенде, наказанных Юпитером. Когда Версальский дворец величественно прорисовывается впереди, Ванитас, сжав зубы от внутренних противоречий, решает заговорить:       — Я считаю, что Рутвен отвлекает нас от чего-то. От чего-то действительно важного. Ты заметил, что он послал нас на эту «срочную важную миссию» как раз после того, как объявился Жеводанский зверь?       Ной, вновь не сумевший побороть соблазн насладиться всем тем, что перед ним открывается, находится не сразу, утопая во все больше завладевающим им очаровании. Ванитас боится представить, что будет, когда они войдут в сам дворец.       — Разве господин Рутвен выглядит как вампир, который будет действовать против интересов своей стороны? — они вновь останавливаются, на этот раз у фонтана, обдающего их каплями воды, отчего недовольство еще сильнее начинает душить Ванитаса — не хватало еще заболеть после всего этого. Особенно Ною с теперь уже не прикрытыми головой и руками. — Я имею в виду, Жеводанский зверь — большая угроза как для вампиров, так и для людей, разве нет? Так в чем же здесь может быть выгода для лорда Рутвена?       Ванитас поворачивается лицом к Ною, внимательно, почти скрупулезно рассматривая профиль, обращенный к фонтану, — золотые блики от освещения на смуглой коже и белоснежных волосах, непослушными волнистыми прядями спадающих на лоб, ему идут. Ной, наверное, единственный, кого Ванитас никогда не сможет разгадать: слишком этот вампир многогранный и непредсказуемый, а еще настолько живой и искренний, что притягивает неосознанно, как к животворному источнику энергии — возрождающему вопреки всему, когда сил на жизнь уже не остается.       Сам «Ванитас» — колючий, недоверчивый, сжираемый ненавистью из глубин потерянной, вдребезги разбитой личности — не понимает, кто он есть. У него даже имя чужое, одетое на чуждую личину, ведь собственное потонуло в ворохе нескончаемых невзгод. После всего пережитого он искусственно взрастил сам себя, натянув на каркас прежнего характера неизвестные черты, на которые что люди, что вампиры, легко ведутся — харизма, загадочность, хитрость, капля высокомерия. Вот только Ноя не обмануть — он тараном пробивает эти многоуровневые заслоны, снося все на своем пути и утягивая его самого на поверхность. За столь короткий срок они вдвоем пережили действительно многое — столько, сколько не в состоянии объединить основную массу как людей, так и вампиров. Возможно, Ванитас действительно не может довериться Ною до конца — только потому, что не доверяет самому себе. Невозможно доверять себе, когда в зеркале видишь не себя, а другого — наследника вампира Голубой Луны, Ванитаса. Не себя настоящего.       Как иронично — Ванитас возвращает вампирам их Имена, в то время как сам не может вспомнить собственного. Истинное Имя для людей означает куда меньше, чем для вампиров, для которых оно — вся жизнь. Но и в людях просыпается кратер долго спящей боли, когда их называют чужим Именем.       Иногда Ванитасу кажется, что Ной — именно тот, кто способен вернуть его подлинное Имя. Только он способен на это — никто более.       Потому что в обратном случае, если Мемуары Ванитаса все же поглотят, не оставив и потрохов, только Ной будет тем, кто его убьет.       — А как, по-твоему, вообще «выглядит» Рутвен, Ной? — развевая момент наваждения, в ответ задает резонный вопрос Ванитас, с ироничным смешком обогнув фонтан и потянув за собой Архивиста. Где-то глубоко в подсознании всплывает зеркальное: «А как, по-твоему, "выглядишь" "ты" сам?». — Как по мне, он темная лошадка на политической доске, некий серый кардинал. Я не могу сказать, что он заслуживает хоть самой малой части того доверия, которое мы могли бы ему дать.       — Тогда почему мы сейчас идем в Версальский дворец выполнять его приказ, а не на поиски Жеводанского зверя? — все еще недоумевает Ной, неохотно следуя за Ванитасом — похоже, минутного лицезрения фонтана Латона ему было недостаточно.       — К Жеводанскому зверю мы заскочить еще успеем — позволим достопочтенному Августу Рутвену сделать то, к чему он так рьяно стремится, чтобы он сам себя и сдал. Цели, мотивы, желания и действия зачастую могут сказать о человеке или вампире почти все, описать едва ли не полный его психологический портрет. А вот Версальский дворец... здесь может скрываться что-то действительно интересное — та информация, которой не располагает даже Август Рутвен, — Ванитас, столь обожающий патетические речи, сейчас нисколько не утрирует: он более чем уверен, что между проклятыми вампирами и Версальским дворцом есть какая-то прямая, пока еще незримая связь. Возможно, они не смогут разгадать эту загадку полностью, но ухватить важный фрагмент от ее королевского величества — вполне.       Они достигают Королевских ворот. Вызолоченные, украшенные гербом, короной и иными королевскими атрибутами, они больше похожи на врата в сам Эдем. Ванитас непринужденно проходит через них, продолжая утягивать Ноя за собой, чего тот, кажется, уже не замечает, пытаясь поймать в фокус своего зрения каждую виньетку на идеально ровных и острых пиках:       — Но если нам так нужна информация, неужели мы не могли попросить добыть ее Данте, а сами отказаться от миссии? — не сдается Ной, все еще сомневаясь в правильности их выбора. Пусть даже не признаться себе он не может — Версальский дворец с его захватывающими дух красотами и изысками, а также тайнами, выводящимися каллиграфией невидимых чернил на страницах истории, завлекает его куда больше.       — В этом мире, Ной... есть вещи, которые можем сделать только мы, — почти торжественно произносит Ванитас, хитро запрокидывая голову, когда они достигают Версальского дворца.       Ной забывает даже то, как произносить междометия, когда перед ними с Ванитасом предстает главный вход Версальского дворца во всем своем величии фасада: нечеткие абрисы издалека, распустившиеся в три огромных этажа вблизи, изобилующих облицовкой из мрамора, камня и золота. Ставший соединением стилей классицизма и барокко, подверженный симметрии античного искусства и исполненный лучшими архитекторами Франции, Версаль воистину поражает представления любого, даже самого искушенного изысками и богатствами человека.       — Наша задача на данный момент — быть как можно незаметнее, хоть мы и собираемся слиться с остальными туристами. Дворец закрывается через три часа, мы должны спрятаться где-нибудь до закрытия, предварительно пробравшись в хранилище ключей и украв там нужные, чтобы к утру нас здесь уже не было. Ночных сторожей придется вырубить, иначе игры в прятки и догонялки от них сделают все намного труднее, — тихо и быстро, чтобы не быть услышанным, чеканит Ванитас, одновременно доставая из кармана плаща Ноя билеты, предоставленные Рутвеном накануне. — Есть варианты? Ты же у нас главный затейщик, любящий неожиданные выходы из ситуации.       Ной вновь отмирает, когда Ванитас снимает с себя чужие цилиндр и перчатки, чуть неохотно возвращая их владельцу, открывает дверь главного входа, придерживая ее и нетерпеливо дергая поясом чужого плаща, призывая поторапливаться — мерзнуть под дождем и набирающим обороты ветром больше не прельщает ни на секунду. Ной, чуть запоздало кивнув, входит первым, а уже за ним, воровато оглянувшись, во дворец проскальзывает сам Ванитас.       Отстояв свою очередь на входе, Ной с Ванитасом предъявляют свои билеты на вечерний двухчасовой сеанс под подозрительным, жестким взглядом билетера, что пропускает их — заметно невооруженным глазом — с огромной неохотой, почти что переступая через себя. Ванитас покрепче натягивает пояс плаща Ноя на кулак, пока они теряются в людском потоке, изображая из себя обычных туристов, пришедших полюбоваться на богатства и роскошь жизни королей и преисполниться в познаниях истории Франции.       — Есть кое-что, но тебе это, очевидно, не понравится, — резко звучит прямо над ухом непривычными для Ноя интонациями.       Ванитас, уже позабыв об их недавнем разговоре и едва поняв, о чем речь, поднимает голову, сталкиваясь с тенью злорадства, затемняющей смуглое лицо. А вот такого Ноя, диаметрально противоположного наивному восторженному щенку — опасного, серьезного и чуть агрессивного, — Ванитас откровенно побаивается, потому что никогда не может предугадать, что у того на уме. Как тогда, когда в парижских катакомбах во время битвы с церковными охотниками Ной взял его в заложники, или когда с полной отдачей и пониманием того, что вытворяет, катапультой бросал во врагов.       — Посвящать ты меня, как я понимаю, не собираешься, а, значит, мое здоровье и даже, возможно, жизнь вновь под угрозой, — догадывается Ванитас, досадливо цокая. Во имя дела он, конечно же, взойдет на плаху угрозы своей жизни. Он же всегда так и делает.       — Метафизически — скорее да, чем нет, — к остринке в голосе Ноя добавляется еще и мстительность. — Чем меньше ты будешь знать, тем убедительнее будешь выглядеть, не так ли, Ванитас?       Пожалуй, Ной имеет полное право на эту маленькую месть с учетом того, что Ванитас так и не удосужился донести до него информацию, которой владеет — пусть и не уверен в ее подлинности до конца. Когда они заполучат ключи и будут скрываться от завершающего свой рабочий день персонала, Ванитас непременно это сделает, но не сейчас — времени слишком мало, а дел у них еще невпроворот.       — Звучит мутно, но справедливо. В контексте нашего недавнего спора, конечно же, — с невольной усмешкой соглашается Ванитас, а затем примиряюще добавляет. — Послушай, если до этого момента я что-то и недоговаривал, то лишь для того, чтобы не заполнять твою голову недостоверной информацией. С учетом того, как ты любишь себя накручивать. Пожалуйста, дорогой Ной, не надумывай себе черт знает чего. Я расскажу тебе то, о чем думаю, но только после того, как мы выкрадем ключи, договорились?       Для Ноя это становится своеобразной мотивацией — глаза вновь зажигаются неподдельным интересом, и идти он начинает активнее и быстрее. Настолько, что сам Ванитас чуть носом не сталкивается с полом, когда Ной почти конвульсивно устремляется куда-то вперед без его ведома. Пожалуй, не стоит не раздумывая воспламенять в нем желание сделать что-то, иначе боком это выйдет именно Ванитасу.       — Так, Ной, давай договоримся, что будем координировать наши действия. Иначе, боюсь, выносить отсюда меня будут на носилках, — терпеливо, насколько способен контролировать свое раздражение, скрипит зубами Ванитас, потирая хрустнувшую шею.       — Ты сказал, что между столовой и кухней было огромное расстояние из-за того, что один из архитекторов допустил столь глупую ошибку в планировке, да? — уклончиво, издалека начинает Ной, поднеся палец к губам в глубокой задумчивости. — Есть ли вероятность того, что комнату для хранения ключей с тех пор не меняли, и она находится в самом неудобном, а главное — потайном месте дворца, в который сложно попасть?       — Зная недоверчивость аристократии прошлого, а также огромное нежелание того, чтобы их мерзкие тайны были обнародованы и вспыли наружу, это наиболее подходящий вариант. Молодец, Ной, — Ванитас в невесомом одобрении проводит рукой по плечу Архивиста, вытряхивая из внутреннего кармана своего пальто туристическую карту Версальского дворца.       Они отходят немного в сторону, к окну с видом на огромные Версальские сады. На подоконнике Ванитас раскрывает карту, на которую равномерно падает теплый, чуть приглушенный свет люстр, проводя по ней пальцем с длинным заостренным ногтем. Большинство комнат дворца, конечно же, подписано, но не комната хранения ключей — не только потому что она не является туристическим объектом, но и в целях безопасности. Ванитас останавливается на самом маленьком квадрате на карте, который заметить можно разве что с лупой, и чуть постукивает по этой точке острым ногтем:       — Должно быть, где-то здесь. Логично, что эта комната находится не на первом этаже и логично, что она могла затесаться где-то между многочисленными покоями и кабинетами королей. Нам нужно проверить ее сейчас же, потому что, если это не она, мы потеряем много времени.       Ванитас скручивает карту в трубочку, и они с Ноем без лишних слов двигаются в нужном направлении. Благо, топографическим кретинизмом из них страдает один лишь Архивист — Ванитас же, хоть и ни разу не был в Версальском дворце, ориентируется в нем и без карты, словно был рожден в этой Цитадели Порока Голубых кровей, как сам про себя и прозвал это огромное глупое вычурное здание. Как жаль, что человеческое тщеславие, ненасытное и бессмысленное во все времена, воздвигает себе подобные памятники на крови, боли и лишениях миллионов людей, что отдают свои жизни, здоровье, труд и время непонятно чему — бесцельно и абсурдно. Ненужное и чрезмерное богатство десятков, построенное на бедности миллионов, нескончаемой вереницей будет тянуться во веки веков. Даже если пронестись на колеснице времени сквозь тернии тысяч и тысяч лет — человеческая суть не изменится. Ванитас, сам много раз бывавший на краю пропасти, именуемой "Смерть от голода", знает, что навсегда неизменным останется то, что такие как он всегда будут подбирать объедки с чьего-то пира во время чумы.       «Законы мира и человеческих пороков нельзя переписать так, как Формулы этого же мира. В этом состоит трагедия того, что называется "жизнью"», — на задворках разума всплывают Ее медоточивые слова, и Ванитас потирает веки, пытаясь избавиться от картин прошлого, всплывающих в подсознании и болью отпечатывающихся на изнанке глаз.       Остальное время Ванитас с Ноем стараются вести себя как можно более раскованно и естественно: делают вид, что разглядывают экспонаты, картины, статуи и другие предметы искусства Версальского дворца, попутно краем уха слушая то, что говорит им экскурсовод. Постепенно они все ближе продвигаются к своей цели, лавируя между различными группами туристов — благо, на них никто особого внимания не обращает, потому что среди разряженных парижан и не только они внешним видом нисколько не выбиваются. Наконец, значительно отстав от очередной туристической группы, оба оказываются у единственной двери самого маленького и узкого во всем дворце коридора.       — Если есть ключи, то на посту обязан быть и вахтер, ответственный за их хранение, но это не проблема, — Ной склоняется к замочной скважине на двери, пытаясь что-то или кого-то через нее разглядеть. — В комнате точно должно быть какое-нибудь средство связи, хотя бы тот же телефон. Ты можешь с помощью Мемуаров Ванитаса отключить его питание?       — Только если нам повезет, и этот телефон работает на астермите, Формулу которого я способен переписать. В противном случае, придется придумать что-нибудь еще, — Ванитас совершенно не понимает, зачем Ною понадобилось отключение связи и причем здесь вообще телефон, но без вопросов доверчиво достает из-за пазухи Мемуары Ванитаса, вытягивая руку с ними вперед.       Книга, обитая синим бархатом, в серебряном переплете со вставленными в обложку крупными сапфирами привычно взмывает в воздух, пока механизм срабатывает, открываясь сам собой, а тонкая цепь змеей обвивается вокруг запястья Ванитаса. Гримуар раскрывается, шурша черными глянцевыми страницами, на которых строчка за строчкой начинают выводиться письмена на неизвестном языке, излучающие голубоватое сияние мириад светил. Ноя всегда завораживает зрелище работы Мемуаров Ванитаса, потому что саму эту книгу уже можно назвать произведением искусства, но на фоне стен Версальского дворца она приобретает иные оттенки — словно что-то настолько величественное и искусное нашло свое пристанище в роскоши королевских покоев. Словно Мемуары не должны кочевать от улицы к улице французских городов, а находиться в положенном месте — в таком, как Версальский дворец.       Иногда Ною кажется, что и Ванитас, на долю которого выпало столько испытаний, перековавших его в закаленный благородный металл — прочный снаружи, но хрупкий внутри — должен находиться под ажурным золотым куполом, в безопасности и под надежной эгидой.       Ной хочет стать этим непробиваемым куполом для Ванитаса.       — Что ж, нам повезло, связь отключена, — откликается Ванитас, когда Мемуары возвращаются обратно в его руки. Ной встряхивает головой, понимая, что пора приниматься за дело и прекращать витать в собственных мыслях.       — Итак. Приступаем к реализации нашего плана, — твердо и убежденно, почти что коварно выдает он, на что Ванитас лишь скептически закатывает глаза, пряча Мемуары обратно во внутренний карман пальто.       — Ты, может быть, хоть намекнешь, в чем же он все же заклю... ох! — договорить Ванитас не успевает, так как Ной со всего размаху ударяет его кулаком в солнечное сплетение, заставляя с выпученными глазами согнуться и выброшенной на берег рыбой судорожно глотать воздух.       — НА ПОМОЩЬ, ПОЖАЛУЙСТА! ПОМОГИТЕ КТО-НИБУДЬ, ОН УМИРАЕТ! — на этот раз Ванитаса уже оглушает истошный, едва ли не ядерный крик Ноя, который подхватывает его на руки, самозабвенно, с явным садистическим наслаждением удушая в своих руках.       На их крик из заветной комнаты мгновенно выбегает до смерти напуганная женщина — судя по всему, ключница.       — О Боже, что случилось?! — со стиснутыми на груди руками вопрошает она, смотря на них с такой овечьей растерянностью, что Ванитас даже сквозь пелену перед глазами и стук крови в ушах подмечает — провести такую будет легче простого. Только если Ной не убьет его раньше, что очень даже вероятно, с его-то огромной вампирской силой захвата и явно неслучайной самоотдачей.       — У него очень запущенная астма, а мы забыли ингалятор. Если сейчас же не оказать медицинскую помощь, он задохнется и умрет! — почти плачет Ной, еще крепче прижимая Ванитаса к себе — тому кажется, что с ребрами можно попрощаться. Он все еще пытается хватать ртом спасительный кислород и откашливаться, чувствуя явственно — еще хоть минута, и сознание явно покинет это тщедушное тело.       — Какой ужас! Подождите, пожалуйста, я сейчас же вызову медиков! — по дрожащему, явно паникующему голосу женщины слышно, что она клюнула на весь их спектакль с очень реалистичными, смертельно опасными трюками.       Ванитас, пытаясь ухватить у жизни и собственного заканчивающегося дыхания еще хоть немного, тягуче прокручивает в голове сотни способов убийства Ноя после того, как они завершат эту миссию. Сухим ему из воды уж точно не выйти — эта очередная выходка уже апогей терпения.       — Прошу вас, поскорее! — слезно, почти молельно вскрикивает Ной, продолжая душить Ванитаса в своих «заботливых» объятьях, взваливая на свои колени и склоняясь к нему в почти искреннем беспокойстве. Не знай Ванитас всей ситуации, сам бы уверил себя, что у него действительно развилась тяжелая астма — настолько Ной, оказывается, безупречный актер, даже лучше него самого. Подлец.       — Я... когда-нибудь... просто убью тебя, засранец! — кряхтя и откашливаясь, выдавливает из себя Ванитас, когда женщина скрывается за дверью комнаты хранения ключей, а Ной чуть ослабляет свою железную вампирскую хватку.       — После миссии я весь твой, — прямой зрительный контакт, в котором взметаются, танцуя, огненные искры.       Ванитас, чувствуя невесомое дыхание на своей щеке, не понимает, почему это урчание — иначе тенор Ноя в этот момент не назовешь — прозвучало столь... приглашающе интимно, поэтому нервно вперяется взглядом куда-то в сторону, на зашторенное красным шелком окно. Ной и кокетство — вещи несовместимые. По крайней мере, Ванитас раньше так думал, потому что этот невинный, прямолинейный и честный идиот попросту не умеет заигрывать. Ведь это — всецело прерогатива Ванитаса, в конце концов! Но сейчас Ной убеждает его в обратном, и в нем, словно в шкатулке с потаенным дном, постепенно открываются грани, о которых Ванитас даже не догадывался.       — Ничего не понимаю, связи нет, дозвониться невозможно... — чуть ли не до смерти напугано восклицает вернувшаяся женщина, и Ванитасу, которого Ной снова начинает душить, даже становится ее жаль. В мозг внезапно ударяет осознание, зачем Ною понадобилось отключение связи. Весьма... предусмотрительно.       — Вы можете сами отправиться за помощью? Я просто не могу, кто-то должен остаться с ним, сами понимаете... — едва ли не ангельски оправдывается Ной с такой мировой скорбью, что Ванитасу хочется врезать по этому херувимскому личику — и это он, непременно, сделает, как только они покинут дворец.       — Да-да, конечно, я скоро буду, продержитесь как можно дольше!       Ванитас, вновь задыхающийся где-то в изгибе шеи Ноя, не видит то, как поспешно женщина ретируется, но слышит удаляющийся стук ее каблуков. Ной, чуть помедлив, отпускает его, и Ванитас наконец вбирает в легкие как можно больше кислорода, подмечая, что кожа напарника пропитана каким-то непонятным сладковатым ароматом, который, несмотря на всю нелюбовь к сладкому, не претит. Они синхронно, чуть неловко поднимаются с пола, отряхиваясь и оглядываясь — пока никого нет, самое время действовать.       — Ах, обмануть бедную женщину, какой кошмар... Для столь добропорядочного и альтруистического вампира ты весьма коварен, Ной, — как бы невзначай подмечает Ванитас, заходя в небольшое помещение и выискивая нужные ключи. — Впрочем, этот маневр я тебе еще припомню — в следующий раз я придумываю план, и ты в нем будешь жертвой, оторвусь на тебе за этот случай.       — Приходится, если того потребует ситуация, — со слишком серьезным видом пожимает плечами Ной и тоже начинает искать ключи, полностью игнорируя последнее высказывание Ванитаса. — Нам нужны ключи от...       — У нас нет времени задерживаться здесь. Полагаю, скоро эта сердобольная женщина придет с помощью. К этому времени мы должны отсюда уйти, потому что мне бы не хотелось, чтобы меня лечили от астмы, которой у меня нет, — перебивает Ванитас, цепляя с крючков несколько нужных дубликатов ключей от различных комнат. — А вот теперь идем. До закрытия дворца полчаса, самое время поиграть в прятки.       Вновь сливаясь с туристами и делая вид, что покидают дворец вместе с остальными, Ванитас с Ноем ускользают на неуспевший закрыться третий этаж, ключи от которого они предусмотрительно забрали. Аристократичностью и помпезностью убранств он не уступает первому и второму этажам, однако здесь у Ванитаса и Ноя меньше шансов столкнуться с кем-либо, что определенно играет на руку.       Ванитас, останавливаясь у края окна, чтобы не быть замеченным, выглядывает, не сразу замечая, что сзади его дергают за подол пальто:       — Ты же... любишь крыши, правда? Все время спишь на них, когда мы останавливаемся в отелях... — Ной выглядит неловко: как-то по-особенному смущенно треплет полы своего цилиндра, и Ванитасу нравится лицезреть его таким уязвимым. — Может быть, нам переждать на крыше — в каком-нибудь уголке, где нас не заметят? У меня есть ключи от нее — не один же ты должен был их взять. Да и мы ведь должны будем как-то без взлома уйти отсюда до утра — спуститься с крыши будет лучшим вариантом.       Ванитас заинтригованно выгибает бровь, подаваясь вперед к Архивисту и пытаясь заглянуть в чуть краснеющее лицо, на котором — вновь и вновь — эмоции проступают столь незатейливо, прекрасно открыто. Он любуется, восхищается этим калейдоскопом чувств, мешая свое любопытство с белой завистью — только чистые, неочерненные сердца способны на подобное.       — Когда ты только успел выкрасть ключи... хорошо, идем. Проверять крышу уж точно никто не сунется, — благосклонно хмыкает Ванитас, первым устремляясь вперед — нужно как можно быстрее скрыться, чтобы не возникло лишних проблем. И мыслей.       Найти люк, ведущий на крышу, оказывается не так сложно — это выходит у них быстро, тихо и беспроблемно. Ванитас насыщает грудь ночным версальским воздухом после дождя, подмечая, что здесь он чище и легче, чем в Париже, снедаемым результатами промышленной революции. В основе своей человеческий прогресс невозможен без подобного рода загрязнений.       Они мостятся ближе к карнизу крыши, скрываясь за циферблатом солнечных часов, возвышающихся над главным входом во дворец. Отсюда их не увидят ни со стороны парка, ни со стороны входа на крышу, а вот им уже открывается чудесный обзор на полумесяц, подвешенный на нитях звезд. В Париже, затопленном освещением тысяч фонарей, сложнее разглядеть звезды, вырисовывающиеся на темно-синем полотне неба нечаянными серебряными росинками. Здесь же открывающиеся пейзажи возникают как на ладони, утягивая в свой колоритный вечнозеленый мир даже против воли.       Ванитас, чувствуя, как Ной поудобнее устраивается совсем близко — их тела, кажется, отделяет какой-то жалкий сантиметр, — готовится к нелегкому разговору. С людьми, которые небезразличны, разговоры зачастую утяжеляются центнерами бурлящих в венах противоречивых и сложных эмоций.       — Я не хотел тебе этого говорить, потому что сама эта идея звучит слишком безумно и абсурдно, чтобы кто-то воспринял ее всерьез, но у меня есть предположение... что Версальский дворец переписал сам себя, — через силу заговаривает Ванитас, когда мерное дыхание Ноя под боком начинает убаюкивать. Кажется, самое время серьезно поговорить, чтобы не осталось никаких недомолвок. По крайней мере, на этот раз.       — Что? Как это возможно? — непонятливо промаргивается Ной — белые пушистые ресницы трепещут в резонансе с лунным светом.       Ванитас закидывает голову назад, прикрывая глаза, лишь бы не видеть, и слова в полной тьме рождаются как по наитию:       — У меня есть теория, что не только Нэния способна красть истинные Имена вампиров, но и нечто большее — точнее, не столько красть, сколько искривлять их. Мемуары Ванитаса возвращают истинное Имя вампира, но способны ли они починить его, вернув прежнюю форму? Это разные вещи, Ной. Украсть Имя не эквивалентно исказить его, и я сам не знаю, что хуже. Я согласился на миссию Рутвена только, чтобы проверить обе эти теории, потому что если существует искривление Формул, то должно быть и искажение Имен, как и наоборот.       Ной, судя по легкому ерзанью сбоку, все еще плохо его понимает, поэтому Ванитас спокойно и терпеливо разъясняет:       — Это сложно объяснить, но давай для начала ответим на вопрос: что есть мир? Материя с начертанной на ней Формулой. Мы знаем, что мир способен переписывать эти Формулы — например, нечто или некто переписал Формулу у многих людей, сделав из них вампиров. Но переписать Формулу — не значит ее исказить. Переписать — записать по-новому, сделав из прежней формы другую, более совершенную. Это прогрессия. Искажение Формулы же предполагает ее изменение уже в регрессивную сторону. Я думаю, что отрицательная энергетика, собранная в одном месте, с учетом того, что ее через край много, способна искривить Формулу....       — ...и эта искривленная Формула искажает Имена вампиров, которые посещают Версальский дворец... — заканчивает его собственную мысль Ной, и Ванитас, ощущая тепло, исходящее от чужого плеча, инстинктивно льнет к нему ближе. Все-таки он так ненавидит этот забирающийся под кожу, пронизывающий до костей и леденящий кровь холод...       — Да, вроде того. Я знаю, что это звучит довольно запутанно, но проверка этой гипотезы могла бы стать действительно важным толчком в изучении Формул мира.       — Ты сказал, что в Версальском дворце много отрицательной энергии, верно? Это как-то связано с тем, что ты по пути сюда охарактеризовал это место грязным?       Ной вновь мыслит в верном направлении, пока Ванитас подмечает, что, если бы он не рос как в розарии, который берегут и лелеют, — вдали от людей и вампиров, вдали от больших городов, — они бы могли сравняться по всем параметрам. Вот только лишения, препоны и тяготы способствуют развитию куда лучше, чем изоляция и комфорт. Но, пожалуй, не интеллектуальному и рефлексивному. Чем больше времени проводишь наедине с собой, застыв в неком подобии анабиоза, тем глубже постигаешь себя и задаешься безумными, несуразными вопросами — и быстрее сходишь с ума. И даже это Ванитасу пришлось испробовать на собственной шкуре — в детстве, когда его запирали в собственной палате после очередных изнуряющих, болезнетворных экспериментов, оставаться наедине со своим разумом было невыносимо — словно выворачивать собственную кожу, заглядывая под слои мяса и органов, чтобы препарировать себя изнутри.       Впрочем, Ной все еще вампир и во многих вещах способнее самого Ванитаса, уродившегося и оставшегося человеком. Ноя ни в коем случае нельзя недооценивать — Ванитас никогда и не допускает подобной мысли. Они равны. И это отчего-то успокаивает, будто можно ослабить удавку одиночества и контроля, затянувшуюся на шее.       — Напрямую. Разврат, царящий в этом месте, дворцовые интриги, сети лжи, которые люди и вампиры Версаля оплетали вокруг друг друга, чтобы остаться при дворе, насилие и кровавые расправы, алчность, унижения — все это и многое другое поспособствовало отвратительнейшей ауре в Версальском дворце... Ты тоже чувствуешь это, не правда ли? Что на самом деле скрывается за этой золотой шелухой — что именно она прячет? — наконец, спустя несколько вязких минут молчания, отзывается Ванитас, понимая, что даже он зачастую не может дать ответов на собой же заданные вопросы. — Во всяком случае, сейчас мы идем в Зеркальную галерею — эпицентр искажения Версальского дворца. Зеркала отлично отражают жизнь поколений французских королей и их придворных. Зеркало олицетворяет истинную сущность вещей и явлений, лишь оно может показать то, что происходило в Версальском дворце на самом деле. Я активирую Мемуары Ванитаса в отражении сотен мастерски сделанных венецианских зеркал, и, я уверен, они покажут нам Формулы дворца — будь они искривленными или переписанными.       Ной отчего-то смеется: расслабленно, мягко и без доли глумления. Ванитасу слишком нравится этот смех, чтобы допустить хоть одну мысль прервать его или рассмеяться в унисон. Он дополняет эту скупую на звуки ночь, отдаваясь гармоничным пением где-то меж ребер.       — Знаешь, если бы это была чья-то еще догадка, то я бы, скорее всего, весьма скептически отнесся к ней и даже не поверил бы, — плавно прервав свой смех, чистосердечно признается Ной, и в его интонациях обнажается нежность. — Но это ты, и это твоя идея, поэтому мне остается лишь следовать за тобой, потому что я хочу этого.       Они синхронно поворачиваются друг к другу, сталкиваясь открытыми, ничего не утаивающими взглядами, как узники, слишком долго жившие в кандалах темницы, удивляются тому, что в этом мире существуют свет и свобода. Проклятые стигмой вечных недопониманий и затаенных в каждом обид, они постепенно срывают со своих уст эту обременяющую печать онемелости. И это становится каким-то почти сакральным, похожим на несбыточную химеру, откровением.       — Сначала я... хотел один отправиться сюда и так бы и сделал, если бы Рутвен — я уверен, специально — не доложил бы о миссии именно тебе, — Ванитас не желает этого говорить, но ему приходится, и именно он первым отворачивается, кожей чувствуя, как Ной все еще смотрит, проникая все глубже и глубже, в каждую клеточку тела.       — Что? Ванитас... — Ной выделяет его имя болью предательства, и Ванитас, чувствуя, как самоконтроль срывается с петель терпения, отодвигается, поворачиваясь к Архивисту всем корпусом, и повышает тон:       — Дворец искажает истинные Имена вампиров в течение лишь часа нахождения здесь, а наше задание предполагает несколько часов. Почему ты думаешь, что искажение не тронет твое собственное Имя?! Только потому что ты не позволил украсть его Нэнии и теперь думаешь, что у тебя какой-то гребаный вампирский иммунитет к той чертовщине, что происходит вокруг?! Не обольщайся только потому, что ты последний из рода Архивистов и сильнее многих других вампиров. Ты все еще смертен, и я не хочу вытаскивать отсюда твое бездыханное тело, убитое мно...       Едва опомнившись, Ванитас осекается, потому что слишком многое вырвалось наружу, как целый оползень, ждущий своего часа погрести под собой. Как бурелом, сносящий столь долго строившиеся баррикады. Удерживая себя весь их путь сюда, Ванитас сорвался на середине — импульсивно и глупо. Однако он не станет забирать эти горькие, но истинные слова — даже если Ной разгадает в них не волнение и заботу, а упрек в вампирской сущности и уподобление балласту.       — Может быть, потому что мы находимся здесь уже четвертый час, и искажение Имени — или чем бы оно ни было — никак меня не тронуло? — прежде, чем Ванитас успеет добавить что-нибудь еще или даже встать и покинуть крышу, осторожно, почти робко спрашивает Ной, точно закольцовывая весь их разговор.       — Какие же мы с тобой все-таки... — чуть ухмыляется Ванитас, непривычно для себя взлохмачивая волосы от схлынувшего волнения. Прямо под ними, совсем близко, скрипит входная дверь, обозначая покинутые посты основного персонала дворца под бой часов, стрелки которых достигли полуночи. — Ладно. Хорошо. Будь по-твоему. Давай просто сделаем это.       Они возвращаются обратно во дворец и довольно легко разбираются с уже успевшей заснуть парочкой незадачливых сторожей — все идет подозрительно гладко, и это, пожалуй, настораживает. После, особо ни о чем не переговариваясь, направляются в сторону Зеркальной галереи, зная, что обыски остальных частей Версальского дворца особо ни к чему не приведут, а времени на то, чтобы разгадать эту тайну, у них не так много.       Зеркальная галерея приветствует Ванитаса с Ноем слабо разбавляющими общую тьму мерцанием луны и зажженных Мемуарами паникадил, низко свисающих с потолка хрустальными переплетающимися каплями, похожими на слезы. Их венчают стройные свечи, гордо взмывающие вихры шафранового сияния в высокие сводчатые потолки, инкрустированные золотом и арабесками с изображением на них сцен из античной мифологии. Сверху вниз своды переходят в золоченые карнизы, украшенные лепниной и маленькими статуями ангелов. Их удерживают парные пилястры, делающие и так высокую галерею еще выше и величественнее. Среди мрамора стен параллельно друг другу расположены арочные венецианские зеркала и — по другую сторону — решетчатые окна, в которых постепенно затухают огни Версальских садов. Помимо арок с безжизненно стоящими монументальными античными изваяниями, между окон и зеркал статно возвышаются золотые скульптуры греческих дев и детей. В руках, приподнимая над собой, они держат канделябры со свечами, среди разветвлений которых переплетаются такие же хрустальные капли-лепестки, как и у паникадил. Галерея, изобилующая филигранными венецианскими зеркалами, золотом, мрамором и хрусталем, кажется каким-то великолепным миражом, мифом и фантазией — не чем-то, что может существовать в реальности.       — Ничего красивее я, кажется, в жизни не видел, — зачарованно шепчет Ной, словно один лишь звук его голоса способен разбить хрупкие, идеально отполированные зеркала, в которых они оба отражаются даже в полутьме чересчур четко. В этом есть что-то неуловимо эзотерическое, словно там, в отражении, не они, а их двойники, способные поменяться с ними местами, заточив в зеркалах. Слишком завораживающее и пугающее зрелище, чтобы отважиться долго смотреть на себя в этих кристальных омутах прошлого.       — Даже у столь прецизионно выполненных зеркал есть оборотная, расписанная страданиями, сторона. Во времена правления Людовика XIV и создания Зеркальной галереи венецианских мастеров в какой-то мере похищали и почти удерживали в плену — производство зеркал было секретным делом, поэтому правительство Венеции запретило покидать мастерам Версаль под страхом смерти, чтобы не было утечки информации о рецепте производства и монополии зеркал, — Ванитас, не сумевший удержаться от ядовитой ремарки, достает Мемуары, всматриваясь в гримуар в своих руках словно в первый раз. — Запомни, Ной, в любом на первый взгляд прекрасном явлении есть нечто скрытое и ужасное.       Ной не отвечает, и они неспешно достигают центра этой огромной галереи, в которой зловещие тени, созданные слабым освещением, словно прыгают от зеркала к зеркалу, от одного угла зала к противоположному его углу. Точно духи прошлого, имеющие право покидать все эти бесчисленные зеркала лишь ночью, сейчас танцуют для своих гостей кадриль, менуэт и котильон с целью развлечь. Зеркала, переливающиеся и остро поблескивающие своими фасетами в этой мистерии, будто наблюдают за ними, отражая в себе призрачный свет луны из высоких арочных окон.       — Впрочем, это не отменяет того, что здесь дьявольски красиво. Посмотрим, каких демонов прямиком из Пандемониума скрывают эти зеркала! — Ванитас резко останавливается и активирует Мемуары, которые извиваются в его ладонях, взмывая вверх. — Пришло время осветить этот исторический мрак, заглянув за его закулисье!       Мемуары, лучась сиянием созвездий, привычно раскрываются, переворачивая свои черные лощеные страницы, пока цепь взвивается вверх, после чего с огромной скоростью устремляется вниз — Ванитас с Ноем пригибаются, чтобы не получить внезапный удар. Шелест стремительно переворачивающихся страниц от начала до конца и обратно эхом разносится по всей галерее, и в этом оглушающем звуке есть что-то зловещее. Внезапно зеркала начинают трястись и звенеть, словно их кто-то расшатывает изнутри — до тех пор, пока не лопаются, опустошая свои рамы. Осколки, устремившиеся к Ною с Ванитасом, застывают в воздухе, образуя вокруг них круг дрожащих, продолжающих звенеть смехом колокольчиков зеркальных кристаллов. Ванитас с Ноем оказываются захлопнуты в ловушке темноты, окаймленной алым сиянием осколков. Сквозь них вьются чернильные тени, быстро, нечленораздельно что-то шепчущие, словно произнося мантру или заклинание. Стекольный звон и алый свет с каждой секундой лишь усиливаются.       — Так ведь не должно быть, да?.. — встревоженно осведомляется Ной, вставая спиной к спине с Ванитасом, чтобы в случае опасности защитить его и Мемуары. — Ванитас, что происходит?       — Похоже, моя теория имеет место быть, и книга сейчас сработала катализатором для искривленной Формулы, — Мемуары возвращаются обратно к Ванитасу, и тот торопливо захлопывает их, иронично усмехаясь. — Другими словами, чтобы стать прежней, Формула переписывает хронотоп до того момента, как она исказилась. Готов попасть в зазеркалье, Ной?       Ной не успевает ответить — кровавое сияние превращается во вспышку, которая поглощает их обоих вместе с угасающим шепотом:

Le roi est mort! Vive le roif! Король умер — да здравствует король!