Версальский Грех

      В голове словно запустили стремительно крутящуюся инфернальную карусель — не меньше ста оборотов в минуту, пропитанных режущим пунцовым светом и пляшущими разноцветными вспышками. Боль отпечатывается на изнанке закрытых век, а головокружение становится почти невыносимым, из-за чего к горлу подкатывает горькая тошнота. Шум в ушах и пульс, заполошно бьющийся где-то в висках, дезориентируют в пространстве — кажется, что если открыть глаза, то мир предстанет искаженным, перевернутым и скомканным.       Когда сознание возвращается, а слух улавливает нечто большее зловещих, пробирающих до костей смеха и шепота, Ванитас с Ноем продирают глаза и промаргиваются почти одновременно. Обескураженно отступают, сталкиваясь спинами и замирая, не в состоянии выдавить и звука.       Зеркальную галерею наводнили фигуры, облаченные в сплошь темные траурные цвета: мужчины в жюстокорах, камзолах и фраках и женщины в богатых готических платьях мрачных ядовитых оттенков. Карнавальные венецианские маски, скрывающие лица с оттиском коварства, замешанного с превосходством в круговерти бесконечного лицедейства, скалятся отсверками металла, бархата и драгоценных камней. Из прорезей в них смотрят не глаза, а сама бездна, помыслы и намерения которой нельзя разгадать, даже вглядевшись — сила и власть, заключенные в витиеватости орнаментов на раскрашенном гипсе. Неуловимое превосходство скрывающих свои лица над теми, кто себя демонстрирует. Превосходство одежды над обнаженным телом. Превосходство мудрой и хитрой скрытности над распахнутой душой.       Фигуры элегантно кружатся в танце друг с другом, легко лавируя меж собой и меняясь партнерами. В самом начале Зеркальной галереи, неподалеку от стоящих почти впритык друг к другу королевских тронов, играет симфонический оркестр: смычки от скрипок и виолончелей поблескивают в свете зажженных паникадил, ведомые надежной рукой дирижера, а флейты и кларнеты подчиняются движениям длинных пальцев, облаченных в черные перчатки. «Пятую Симфонию» Бетховена обволакивают женский смех, звенящий церковными колоколами с разных сторон, хрустальное дребезжание бокалов и шипящие голоса, плетущие липкую скользкую паутину дворцовых интриг.       Ванитас с Ноем настороженно переглядываются, пока их со всех сторон обступает это пестро-вызывающее вавилонское столпотворение обезличенных кукол, у которых жажда крови чувствуется за версту. Происходящее вызывает неосознанную, выуженную из глубин кричащей об опасности интуиции, тревожность, потому что напоминает Парад Шарлатана. В Ное взвивается нежеланный страх, поднимая снопы искр где-то в черепе, которые осыпаются в памяти неприятными воспоминаниями о собственной слабости. Если они с Ванитасом оказались во владениях Нэнии — в этом безумном, увеселительно-зловещем кошмаре, — то им придется очень несладко. Потому что если раньше Ванитас собственными руками развеял наваждение Ноя, вытянув его из Парада, то сейчас они оба в заточении. Зачастую расшатать и сломать прутья клетки снаружи куда легче, чем изнутри.       — Короли! — к ним маревым призраком подплывает какая-то расфранченная женщина преклонного возраста, явно пытающаяся сокрыть прожитые года за слоем пудры, резко закрывает веер и недовольно постукивает им по ребру ладони. Ванитас едва успевает спрятать Мемуары во внутренний карман пальто. — Что вы здесь делаете? Скоро начнется День Всех Святых! Ровно в полночь состоится ваша Кровавая Беатификация, к тому же, мы должны успеть отметить Хэллоуин. Почему вы так одеты?! Какой ужас! Немедленно подозвать паланкин и отвести королей в их покои переодеваться!       — Простите? Вы что-то путаете, мы не… — робким обескураженным голосом возражает Ной, но его слова тонут в грохочущей музыке, звучание которой — Архивист осознает лишь сейчас — заметно исказилось.       Ной досадливо хмурится — он запомнил эту композицию не такой. Учитель уже с детства прививал ему и Доминик с Луи не только хорошие манеры, но и вкус, поэтому классическую музыку Ной знает как свои пять пальцев — Бетховен, Бах, Вивальди, Шуберт и Моцарт стали его любимыми композиторами. А то, что звучит сейчас… все еще «Пятая Симфония» Бетховена, но написанная Дьяволом для танцев демонов в недрах Ада. Не привычное гармоничное переплетение минора и мажора, а вакхическое безумие аджитато, люгубре и фунебре, исполненное в полнолуние на чьих-то могилах.       Женщина оглядывает озадаченное лицо Ноя подозрительным ядовитым прищуром, словно выискивая что-то и пытаясь соединить в его образе кусочки витража, которые не желают складываться. Лишь тогда, когда он взъерошивается на пристальное внимание в защитной реакции, застилая радужки злым пламенем и скаля зубы, незнакомка снисходительно хмыкает и поворачивает голову в сторону Ванитаса.       Ванитас, поймав произошедшее в орлиный фокус внимания, делает ироничный игривый поклон и улыбается макиавеллевски и ничуть не пристыженно, словно ничего не произошло:       — Вы правы, мы совсем не подготовились, просим прощения за неподобающее королям поведение, — Ной, встретившись с холодным взблеском глаз Ванитаса, непонятливо вскидывает брови, но лишь солидарно кивает, безмолвно соглашаясь с тем, что тот в очередной раз задумал. — Что насчет нашей одежды, то это последний писк моды, вы не знали? Как же так, я-то думал, что кто-то, а вы, мадам де Сталь, следите за новыми веяниями моды Франции, ведь не только же очередные революционные идеи обсуждать в вашем литературном клубе, правда? Впрочем, я не так давно обсуждал эту коллекцию с нашими лучшими модельерами — они, как и я, считают, что эпоха рококо давно в прошлом, а ампир должен претерпеть изменения, — Ванитас, закрепив свои слова чуть жеманным наклоном головы, три раза хлопает в ладони под беснующийся ритм музыки. — Впрочем, я ушел от темы. Мадам де Сталь, нам с Ноем очень хотелось бы видеть Вас в Кабинете Совета после праздника, чтобы обсудить текущие дела. Ну а сейчас… Кровавая Беатификация — слишком важное для нас всех событие, чтобы на него опаздывать. Очень надеюсь, что после нам все же удастся окропить кровью стены Церкви Мадлен, что хоть ненадолго развеет нашу с Ноем скуку. Впрочем, подзовите паланкин, мы должны успеть к полуночи.       Ной обескуражено поднимает на Ванитаса глаза и промаргивается, силясь прийти в себя от всего этого морока, столкнуть со своей груди уже приютившийся на ней сонный паралич. Ванитас сейчас выглядит иначе, и Ной его не узнает, словно перед ним стоит совершенно другой человек, ипостась которого тому пришлось надеть. Мадам де Сталь же только гордо вздергивает подбородок, вновь порывисто раскрывая веер и обозначая свое наверняка позорное для нее отступление неглубоким, слегка нервным реверансом. Ванитас, одаривая эту женщину лукавым взглядом исподлобья, думает о том, приказали бы другие они за подобное неуважение вздернуть ее на виселице следующим же после праздника утром или же здесь она значима так же, как была на реальном, не искаженном историческом полотне. Интересно, какими же игрушками для казней они в этом мире обычно балуются: гильотинирование, линчевание, четвертование, колесование, распятие или, быть может, аутодафе? У них наверняка есть целая пыточная камера и собственный королевский эшафот, и туда нужно будет наведаться.       Придворные слуги, несущие на своих плечах алый роскошно украшенный паланкин, материализуются из воздуха едва ли не в тот же момент, как Ванитас произносит последнее слово. «Короли», отвергая чужую помощь, забираются вовнутрь и располагаются на множестве пестрых подушек, расписанных золотом и серебром.       — Ванитас… — начинает Ной, но Ванитас пресекает зарождающееся обращение резким мановением, кидая упредительный взгляд и чуть приоткрывая боковую бархатную занавеску, скрывающую то, что происходит за небольшим окном, пока их слуги начинают методичное движение вперед.       Перед их паланкином склоняются придворные, поднимая лица в карнавальных зловещих масках и чуть наклоняя головы вбок, и даже маски не могут скрыть очертаний аспидных оскалов. Кто-то салютует им бокалами с вином — вином ли? — после чего не выпивает его, а с вожделенным дьявольским смехом обливается им: густо-алое змеится по маскам, делая их еще более зловещими, пятнами расползается по богатым одеждам и впитывается в молочную кожу оголенных ключиц и плеч. Во всем этом нет ничего почтительного, одни лишь кровожадный голод и особого рода извращенная ненависть, когда она становится самим существом, и сам человек (вампир) обращается ей. Ной осознает немного запоздало — слишком много глаз и ушей, все время нужно быть настороже, потому что каждый из этих вампиров и людей — враг, желающий вырвать их сердца. Они совершенно одни в месте и времени, о которых даже не могут догадываться, против множества существ, от которых не знают, чего ждать. Слишком опасно открывать рот необдуманно, даже общаться невербальными способами — рискованно.       — Людская речь на любом языке, каким бы красивым или уродливым он ни был, превращается в надоедливый невыносимый рой, в бессмысленную какофонию, особенно когда этих голосовом много. Знаешь, будто кто-то все время жужжит у тебя над ухом, а ты никак не можешь от этого избавиться, ведь абсолютную забвенную тишину в этом мире тебе может подарить лишь смерть, — отстраненно говорит Ванитас, закинув голову на спинку паланкина, и в его тоне звучит такая глубокая усталость, которую Ной в жизни не слышал. — Но сейчас все эти голоса и перемолотый Бетховен нам только на руку: даже самый виртуозный вампир не смог бы различить отдельные разговоры во всей этой инфернальной дисгармонии шумов. Так что у тебя есть время высказаться до того, как мы покинем Зеркальную галерею.       Ной открывает было рот, чтобы ответить, но понимает, что не может вытолкнуть из себя и слога, потому что спросить надо столько, и язык онемевает, не в состоянии воспроизвести все накопившееся.       Постаравшись упорядочить гудящие, роящиеся мысли и организовать себя, Ной все же озвучивает свои сомнения, потому что времени на нормальный разговор у них с Ванитасом действительно критически мало:       — Я мало что понимаю, но в этой реальности мы короли, верно? Это странно, но еще страннее то, как быстро ты сориентировался, словно тебя подменили. Всего несколько секунд, и рядом со мной словно стоит другой человек. Что с тобой, черт возьми, случилось?       Ванитас никак не реагирует на прямой и довольно провокационный вопрос, не выдает себя ни единым движением, и Ной под наледью этого безразличия чувствует себя пустым местом. Снова.       — Если ты о моей пылкой речи, то я стрелял вхолостую без намерения попасть в цель напрямую, — Ной подмечает: Ванитас на него не смотрит, словно даже не обращается к нему, и это вызывает подспудную тревогу. — Вероятность ошибиться временем и историческими событиями была максимальной, но даже это лучше, чем стоять истуканами и тем самым раскрыть себя. В этом измерении мы чужеземцы, более того — самозванцы. И знаешь, что делают с такими, как мы? Убивают.       — Я не об этом, — раздраженно цедит Ной. Его всегда чересчур выводят из себя те моменты, когда Ванитас включает идиота, чтобы обвести его вокруг пальца. — И не строй из себя слепца, потому что ты прекрасно понимаешь, о чем я.       Что-то в них обоих меняется — медленно, но неумолимо, затягивает в беспросветное бездонное жерло кружащихся в пламени демонов, с которыми они не знают, каким образом бороться. Эти противоречия снедают обоих, вот только Ной единственный, кто готов признать это, в то время как Ванитас малодушно открещивается, словно это не стоит внимания, и все есть так, как есть.       Но если они не будут разговаривать, вверяя друг другу свои мысли и чувства, им из этого переплета никогда не выбраться, верно?       Когда в пазухи врывается пронзительный запах, отдающий металлом и искушением, Ной на мгновение отвлекается, тихо сглатывает слюну, образовавшуюся во рту, и отворачивается, пытаясь скрыть от Ванитаса выступившие клыки. Стараясь не поддаваться внезапно скрутившему желудок голоду и угомонить панически мечущееся сердце, Ной порывисто открывает занавеску со своей стороны, чутким вампирским слухом сквозь раскаты музыки и светских разговоров улавливая странного рода журчание.       Оно исходит от стоящего прямо по центру Зеркальной галереи огромного трехъярусного фонтана, сделанного из чистого серебра и инкрустированного частыми каплями рубинов, гранатов и черных сапфиров. Посреди фонтана застыла все та же Богиня Лета, обливающаяся кровью крестьян, которая струится из их свинцовых яремных вен.       — Боже мой, Ванитас, все это… — с титаническим усилием выдавливает из себя Ной, только сейчас в полной мере осознавая, в какой именно кошмар они попали.       — Кровь, — холодно отрезает Ванитас, и само это слово из его уст звучит как удар бича по обнаженной спине. — Кровавое пиршество. Если в наших времени и пространстве в таких фонтанах обычно струится вино или хотя бы вода, то здесь ничем не разбавленная кровь. Ты заметил схожесть, ничего не напоминает? Это фонтан Латона, вернее, его альтернативная версия. Иронично, да? Люди в нашем времени любуются им и фотографируются у него даже не подозревая, что когда-то, в другом измерении, возможно, по его чашам струилась смерть.       Ной крупно конвульсивно вздрагивает, все еще стараясь совладать с собой. Клыки дерут нёбо и язык до мелких поверхностных ранок, но эта легкая боль заставляет прийти в себя от наваждения и начать мыслить относительно рационально.       С Ванитасом что-то не так. Это прослеживается в его телодвижениях, из привычно плавных и грациозных превратившихся в смазанные и лихорадочные. Проскальзывает в голосе и взгляде, отдающих стылостью и твердостью вольфрама. И то, насколько безразлично и отчужденно он говорит о самых страшных на свете вещах, убеждает Ноя в этом еще больше: это не тот Ванитас, с которым они сидели на крыше Версаля под игрой звезд и полумесяца.       — Не удивлюсь, если они и по трубам пускают кровь и принимают кровавые ванны. Все придворные — вампиры. По поводу слуг не уверен, возможно, люди, которыми они питаются. Или же друг другом. Население, похоже, держат в вечном страхе и качают из них не только деньги, но и кровь. Двойная талья — жизнью и имуществом. Мирные жители здесь даже хуже рабов, потому что они — лишь скот на убой, — продолжает Ванитас, пока его зрачки стекленеют и застывают в одном непонятном, лишенном осмысленности, выражении. И то, как Ванитас утверждает все это — словно зачитывает исторические факты из школьного учебника, Ною откровенно претит. — На данный момент, исходя из деталей, я пытаюсь распутать историческую канву и понять, в каких именно местах история Франции претерпела изменения в этом измерении. Судя по тому, что придворные носят венецианские маски, Великой французской буржуазной революции не было, потому что после нее венецианские балы-маскарады отменили во Франции. Из этого вытекает, что в стране все еще абсолютная монархия, а не республика, и Наполеон Бонапарт не пришел к власти. Потому что пришли мы. Убийцы. Палачи. Инквизиторы.       Ной чувствует, как в висках бурлит боль от всего происходящего — все это не укладывается в голове, полученные сведения словно встают на дыбы в нежелании подчиняться и усваиваться. В черепе будто что-то торпедирует, бесконтрольно и непроизвольно пускается в какой-то макабрический пляс. Происходящий вокруг абсурд всегда заставляет усомниться в реальности происходящего, словно бы он не всего лишь жалкий початок мироздания, словно бы весь мир не соткан из него, словно бы до переломного момента он был правильным.       — Я не понимаю. Разве Мемуары Ванитаса не должны были перенести нас в прошлое? Ты же сказал, что Формула Версаля переписала хронотоп до того момента, как исказилась, так? Почему она переписала не просто хронотоп, а саму реальность?       Ванитас с вымученным стоном потирает закрытые веки, — и Ной в очередной раз не успевает нагнать собственную молнией пронесшуюся на задворках сознания мысль. Как бы Ванитас ни пытался сделать вид, что контролирует ситуацию и знает совершенно все, он в таком же неведении и замешательстве. Они должны работать сообща, и Ной не позволит Ванитасу взвалить эту ответственность на свои плечи. Они разделят ее вместе. На паритете и никак иначе.       — Ты правда веришь в то, что я знаю ответы на все вопросы? Я в таком же неведении, как и ты. Просто дай мне подумать и, будь так любезен, помолчи хоть немного.       Ной покладисто затихает, продолжая осторожно выглядывать из окна паланкина со своей стороны. Как бы ни разворачивались дальнейшие события, одно он знает точно — этому измерению нельзя доверять. Если они с Ванитасом действительно попали в настоящее зазеркалье, то здесь все искажено: законы, факты и логика. Зеркала в этом месте пляшут на подмостках театра абсурда, показывая вместо обычных людей и вампиров уродливых окровавленных гиен, желающих разодрать друг другу глотки.       Или же отражая правду. Ной не желает принимать эту идею, которая выбивается из его картины мира. Он будет верить в людей и вампиров до самого конца, даже если эта вера опустится на его шею лезвием гильотины. Вот только зачастую развращенность и жестокость общества прямо пропорциональна атмосфере в мире, а также политическому режиму и тем законам, что главенствуют в стране. Как родители, посеявшие в своих детях семена бездушия благодаря чрезмерному насилию в детстве или, в противовес, неумеренному пестованию и лелеянию своих чад.       От очередной вспышки догадки становится дурно настолько, что Ной прикрывает рот, не в состоянии принять этот факт, а тем более смириться с ним.       — Но если здесь мы короли, то все это… — хрипло, почти анемично произносит Ной, но Ванитас не дает ему закончить, объявляя с мрачной саркастичной торжественностью:       — Да, Ной. Все это — мы. Если Король Солнце был абсолютной монархией, то мы с тобой абсолютная кровавая анархия.       Ной от злости крепко стискивает зубы, и жажда больше не дурманит мозг, заменяясь колоссальным отвращением к самому себе и миру, в который они попали. Им нужно выбираться отсюда уже сейчас, пока это измерение не впитало их в себя, заставив играть по собственным правилам. Потому что Ной Архивист не намерен этого делать, даже балансируя на парапете гибели.       Когда «Пятая Симфония», написанная Бетховеном, очевидно, по заказу самого Люцифера, утихает вдали, Ной с Ванитасом замолкают, обдумывая все увиденное и услышанное. В окошках паланкина проносится убранство Версальского дворца: пастельные нежные тона в драпировке мрамора и золота оборачиваются в серебряный, алый, изумрудный и пурпурный на погребально-черном фоне. Золото Солнца заменяется серебром Луны. Мягкость лилий превращается в ядовитость гортензий. Оливковая ветвь преет и становится крайтом.       Паланкин останавливается перед широкой двустворчатой дверью из эбенового дерева, которую обвивают соединившиеся в танце сапфировые и аметистовые змеи. Олицетворение того, кем они, Ванитас с Ноем, в этом мире являются.       — Оставьте нас, мы переоденемся сами, — властно повелевает Ной, и металлу в этой короткой, небрежно брошенной реплике, невозможно ослушаться. Слуги, глубоко поклонившись, закрывают за королями двери, оставляя их одних лишь формально.       Первым делом, удостоверившись, что двери плотно закрыты и в покоях никого нет, Ванитас достает спрятанные под пальто Мемуары и концентрируется на фолианте в своих руках, но не получает никакой отдачи. Мемуары — предмет, который Ванитас всегда считал наделенным не только силой, но даже собственной душой — остаются обычной закрытой книгой. Ванитас жмурится, пытаясь вновь найти связь с Мемуарами и активизировать их, но не ощущает совершенно ничего: ни отклика, ни даже его отголоска.       — Не действует… — стараясь совладать с собственным смятением, Ванитас нервно дергает замок на Мемуарах, пытаясь открыть вручную, но ничего не происходит. — Почему, черт возьми, не работает?!       Паника Ванитаса, до этого спокойного и воспринимающего все как должное, становится последней каплей и для Ноя. Он внезапно чувствует, как сознание отпускает его, и обзор застилает чистая ярость, которую в настолько отшлифованном, отсепарированном виде тот в себе ни разу не замечал. Чистая, клокочущая, без примесей других эмоций, сконцентрированная в самом сердце, ненависть. Желание отомстить всем вампирам в Зеркальной галерее за унесенные ими невинные жизни, устроив Кровавое Пиршество, в котором они медленно и мучительно будут употреблять собственную кровь, захлебываясь ей, настолько остро, что Ною кажется, будто меж его ребер прокручивают тяжелую тупую саблю. Они должны ощутить ту боль, которую причинили. Это должно воздаться им принципом талиона. Это будет справедливо. Это будет правильно.       У него есть сила сделать это. «Справедливость без силы беспомощна, сила без справедливости деспотична». Ной Архивист синтезирует в себе жгучее чувство справедливости и вампирскую силу тела и духа, благодаря которым борется за то, что для него важно. Он способен стать Вершителем этого Праведного Суда Осириса, на весах которого взвесит их гнилые сердца, предварительно вырвал из груди. Он, черт возьми, низвергнет всех этих вампиров прямиком в Преисподнюю.       — Как все это, черт возьми, возможно?! Мы должны немедленно… — Ной душит себя отчаянным разгневанным криком, но закончить так и не в состоянии, потому что Ванитас валит его оземь, наваливаясь всем телом сверху и закрывая рот ладонью.       Не успевает Ной должным образом среагировать, поддаваясь своей ярости, чтобы дать Ванитасу отпор, как длинные тонкие пальцы оттягивают воротник его рубашки, оголяя шею. Из груди вырывается судорожный пораженный выдох, когда холодные губы Ванитаса прижимаются к его коже, а чужая улыбка заполняет опустошенную голову непрошенными воспоминаниями, снося на своей пути другие эмоции, которые, как Ной думал, разорвут его на части.       Ванитас улыбается еще шире. Они вспоминают. Оба.       — Я слышал, что Архивисты умеют не только читать воспоминания человека или другого вампира, но и считывать кожей. Это правда? — Ной от такого вопроса давится Тарт Татеном, что еще больше забавляет Ванитаса, поэтому он заинтриговано ввинчивается в своего визави хитрым взглядом, подпирая щеку кулаком и рефлекторно помешивая собственный уже остывший кофе без сахара.       Они сидят в полупустом кафе, и поблизости нет ни прекрасной Жанны, ни навязчивой Доминик, ни даже вездесущих Данте с Йоханном — отличная возможность поговорить по душам.       — Я… да, я… умею… Архивисты как вампирский род тактильнее других вампиров, поэтому мы на это способны, хоть и в этом деле нужна… практика, — Ной, раскрасневшийся и заикающийся от смущения, явно пытается замаскировать его, чтобы не упасть перед Ванитасом лицом в грязь, и тот это видит. — Мне пришлось научиться этому еще в детстве, но я давно не практиковался — мне это совершенно не пригодилось, да и этот… ритуал действительно довольно… интимен.       Ванитас, довольный как ответом, так и полученным эффектом, протягивает руку и цепляет ложкой край пирога на тарелке Ноя. На языке перекатывается столь нелюбимая им сладость замасленных яблок, но это отчего-то кажется впервые в жизни вкусным — как заманчивой кажется будущая перспектива, которой можно будет воспользоваться, чтобы Троянский конь овладел Троей.       — Прекрасный невербальный способ коммуникации, как раз для любопытных чутких ушей и зорких глаз, способных, как и я сам, читать по губам, — Ванитас усмехается, взглядом флуоресцентных радужек захлопывая Ноя в капкан своего изучающего внимания. — Возможно, когда-нибудь и пригодится, ведь на войне все средства хороши, верно? Трою захватывали военной хитростью с помощью Троянского коня, Иерихон осаждали также при помощи Иерихонской трубы. Никто никого не предупреждает, прежде чем напасть, это всегда происходит неожиданно, ведь превентивность зачастую — главный козырь. Мы всегда должны использовать в сражениях весь арсенал, который имеем, Ной, иначе проиграем. И та карта, которую мы способны разыграть, зачастую может оказаться единственной возможной. А такие карты мы разыгрываем несмотря ни на что, даже если этой последней и единственной картой играл Дьявол.       Краска мгновенно схлынивает со скул Ноя, а ложка гнется в ладони, на тыльной стороне которой вздувается вена. Ванитас на это лишь ощеривается — этот юродивый вампир, в основном своем, покладист и наивен как щенок, но горд и благороден в той самой мере, когда может вскинуть голову в любой момент и показать, чего на самом деле стоит, из щенка превращаясь в койота. Как бы Ной это ни отрицал, как бы ни пытался скрыть это в первую очередь от себя самого, в нем есть темное — даже более густое и глубокое, чем в самом Ванитасе. И эта тьма проявляется в его неукротимой ярости, истоком которой является несправедливость и грязь мира, но он оценивает их по собственным, субъективным мерилам. То ли дуализм мировосприятия, то ли лицемерие — манипулировать людьми с помощью вампирской силы, но оставаться адептом нравственности, ведь средства оправдывают благородную цель.       Ванитас думает, что это двойное дно было бы, пожалуй, интересно копнуть поглубже.       — Ты считаешь, что я так просто соглашусь с тобой в этом? Тогда ты подобрал не того напарника. Потому что всегда есть другие карты, другие варианты, — черты лица Ноя будто каменеют, похолодевшие и почерствевшие, что накидывает ему с десяток лишних лет. Ванитас, не шелохнувшись, печально думает о том, как мог бы выглядеть повзрослевший Ной, когда ему будет уже за тридцать, но вовремя вспоминает, что перед ним сидит вампир — вряд ли время тронет его внешность спустя жалкие десятки лет.       Во всяком случае, сам Ванитас это размытое, спрятанное под туманной вуалью будущее, уже не застанет. Потому что для одних будущее переливается всеми возможными красками (конечно же, ложными), для других оно сумеречно и неизвестно, а для некоторых оно — конец всего. Ванитас видит своим будущим смерть, написанную рукой Ноя.       Лишь бы у Ноя была легкая рука и красивый почерк. Потому что Ванитас не хочет клякс от чернил на последней странице своей пьесы.       — Я не собираюсь становиться чудовищем и предавать свои принципы только для того, чтобы разыграть ту самую «последнюю» карту, которая для тебя, очевидно, попросту является наиболее выгодной, потому что она слишком легко и удобно легла, — Ванитас едва заметно вздрагивает, потому что эти слова неожиданно больно опускаются на его макушку острием топора. Ной умеет быть бессердечным, когда доказывает собственную истину. — Сегодня ты думаешь, что другого выхода нет и идешь на крайние меры, но завтра этот шанс появляется. И знаешь, что, Ванитас? Становится слишком поздно им воспользоваться, потому что ты уже использовал то средство, которое посчитал единственно верным. Ты можешь лишь обернуться, чтобы с сожалением проводить этот шанс, ведь его уже не вернуть.       Ванитас на подобное качает головой, стараясь не раскрыть и закупорить свою тоску, которую Ной в нем вскрыл, сам того не осознавая. Мертвые уже не способны жалеть об упущенной возможности, потому что упустили саму жизнь. Это, пожалуй, облегчает ношу Ванитаса, потому что сожаления — это то, чем он питался с самого детства вместо хлеба насущного, в то время как окружающие поили его вином разочарования и предательства, прикрывая все это свершением Евхаристии. Не сожалеть о счастье обычной человеческой жизни, а не той, которая была проиграна его родителями Демиургу в карты, когда сам Ванитас был еще в утробе.       Проиграв эту партию, вы умираете при родах своего сына, взамен собственной жизни давая ему возможность дышать. Проиграв вторую партию, вы спасаете своего сына от вампиров, пожертвовав собой ради него. Спустя несколько лет этот мальчик сам придет сыграть в карты с самой Судьбой и, обладая необходимой смекалкой для этой жестокой игры, выиграет, даже не подозревая, что удачная карта, которую он вытянул, заложит остов для его распятия. Во второй партии он, конечно же, проиграет, выкладывая карты на стол и с иронией заключая, что лучше бы проиграл в первой.       Как же нелепо в этом мире дарить человеку жизнь, не зная, что его ожидает в будущем, что он может пережить. Насилие и лишение права выбора в амнионе добродетели, ведь каждый хочет получить возможность родиться и жить.       Нет, черт возьми, далеко не каждый.       — Как идеалистически наивно, в твоем духе. Не будь ребенком, Ной Архивист. А что, если взглянуть на обратную сторону этой медали? Ты упустил единственный шанс, после которого уже ничего не будет. Пустота. Возможно, смерть. Партия сыграна, а ты проиграл — шах и мат, Ной. Что скажешь на это? — Ванитас ходит импровизированным королем, подталкивая солонку с сахаром со стороны Ноя солонкой с солью со своей стороны и опрокидывая ее. — Однажды твоя мораль тебя погубит, мой дорогой Ной. Стоит ли она того, чтобы ставить все на кон?       Ной мрачнеет, но не находится для ответа, и тогда Ванитас, скучающе покачивая солонку в воздухе, обращается взглядом к окну, у которого они сидят. Пушистые ворсинки снега, рожденные лишь для того, чтобы растаять, покрывают асфальт, здания и людей фантомным серебряным ажуром. Могло бы быть красиво, если бы не повторяло свой цикл из года в год, рождаясь и погибая, в одно и то же время, в редко меняющемся вальсе под реквием ветра и городского шума. В конце концов, человеческий глаз никогда не увидит отличий — это всегда будут лишь холодные белые точки, мелькающие перед глазами. Людской обзор с удивительным невежеством способен нивелировать любые отличия, замылить и в итоге стереть всякие формы, а кратковременная память сотрет в пыль даже это, чтобы смерти в итоге было легче избавиться от всего, что связывало человека с миром — и, конечно же, от него самого.       Ванитас смотрит почти не мигая. И не понимает.       Стоит ли жизнь того, чтобы ее проживать? Стоит ли смерть того, чтобы скоропостижно умирать? Есть ли выбор тогда, когда кажется, что все потонуло во тьме, и больше не всплыть? Нужно ли верить в себя тогда, когда ты — отныне не ты, когда твою личность вывернуло наружу, и из нее показались самые отвратительные демоны, которые умрут лишь тогда, когда умрешь сам? Стоит ли верить в других, когда они уже столько раз доказывали обратное, пересчитывая ножи в твоей спине, словно монеты в своих кошельках?       Ванитасу известно лишь одно — это не то, что он или кто-либо другой способен понять. Потому что эти вопросы корнями уходят в зарождение мира. Люди даже не знают точной даты сотворения мира, не знают ни того, как и из чего он был рожден, ни того, кто они сами. Что они, черт возьми, вообще могут знать и что может знать он сам?       — Стоит. Потому что борьба за то, что считаешь правильным и борьба за счастье — это единственное, что имеет ценность, — Ной повторяет движение Ванитаса и поворачивается к окну. Тусклое янтарное освещение кафе ловит их отражения, передавая на чуть замерзшем стекле, исштрихованном снежными узорами, чересчур четко, и Ванитас словно со стороны наблюдает за тем, как их взгляды схлестываются, разбиваясь об острия коллизии и разметая искры. — Ты можешь не верить в меня или в кого угодно. Но в себя и себе ты верить обязан. Потому что, сдаваясь, предаешь ты в первую очередь себя, Ванитас.       Философ и психолог из Ноя, пожалуй, только познающий азы и лишь начинающий в чем-то разбираться — как птенец, вылетевший из гнезда, пробует свой первый полет и даже пытается кое-где маневрировать. А клиент из Ванитаса и того хуже — не поддающийся внушению, не верящий ни единому слову, не воспринимающий никакие авторитеты и идеологии, выпускающий иглы вместо слов, ядовитый и циничный.       На месте Ноя он, пожалуй, бросил бы себя в первый же день знакомства.       — Бесплодная погоня за счастьем, которое ни один человек не способен обрести в истинном понимании этого слова, хотя бы потому, что его не существует, — Ванитас занавешивает свою печаль очередной постиронией, продолжая наблюдать за скованными, пытающимися жить людьми в снежной картине стеклянной клетки окна. — Бессмысленность, облаченная в заманчивость химеры, в сладостный самообман. Экзистенциальное беличье колесо в тщетной гонке за тем, чего не существует, в побеге от дышащей в затылок смерти. Звучит неплохо лишь в контексте того, что иного выхода, увы, нет. Верно?       Ванитас не говорит и не шепчет, его голосовые связки не напрягаются и не воспроизводят ни единого слова. Но Ной считывает их по шевелящимся губам, мажущим по тому участку кожи на шее, где бьется пульс, рядом с сонной артерией, источником жизни, которую даже вампиру так легко прервать. Ной, пытаясь ухватиться за ускользающие от него слова, считывает каждое с трудом и болью, потому что импульсы скользят по нервным окончаниям и врезаются прямо в мозг, выжигая на нем руны послания, которое Ванитас ему передает.       Ной никогда бы не подумал, что после Луи и Доминик, тем, кто посмеет использовать на нем тактильные сообщения, будет именно Ванитас.       — Здесь повсюду вампиры с прекрасным слухом, не забыл? Ты думаешь, они не захотят подслушать своих «обожаемых» королей? Они готовы четвертовать нас в любой момент, чтобы установить собственную монархию, поэтому любая осечка с нашей стороны в этом времени и пространстве — и наши головы полетят с плеч, а мы даже не успеем понять, что случилось.       Ной хочет возразить, что все он прекрасно понимает — далеко не дурак, — но Ванитас не дает ему возможности вставить и слова, вновь приникая губами к шее, отчего приходится лишь стиснуть зубы покрепче. В детстве это было иначе — приятно и щекотно, — однако сейчас это что-то совершенно другое — ток, расходящийся огнем по телу, который Ной привык ощущать лишь когда пьет кровь.       Головокружительный, почти безумный натиск эмоций, мыслей и информации. Невыносимо.       — Как ты сам уже успел понять, мы не просто попали в пространственно-временное искажение, мы буквально попали в другую реальность. Мы в той реальности, где наши темные личности являются королями и топят Францию в крови, где между вампирами и людьми нет хрупкого формального мира, где вампиры давно поработили людей и захватили власть. Мы в самом худшем сценарии трагедии, какой только можно придумать, — Ной шумно втягивает ртом воздух и прикрывает глаза, когда считывает последнее высказывание Ванитаса, пронесшее в его голове раскаленной вспышкой. — Я без понятия, почему Мемуары Ванитаса не работают. Возможно, потому, что в этом измерении их попросту не существует, или же потому, что здесь я не являюсь их истинным владельцем. Во всяком случае, это и многое другое нам лишь предстоит выяснить. Но, несмотря на скверность нашего положения, если мы хотим вернуться домой живыми и невредимыми — в свою реальность, а не ту, где вампиры сеют анархию в стране — мы должны играть свои роли безупречно до тех пор, пока не придумаем, что делать дальше и как отсюда выбраться.       Ванитас делает передышку, и Ной скашивает на него глаза, замечая лишь край уха, спрятанный за смоляными волосами, и звякнувшую в такт короткому движению сережку в виде бирюзовых песочных часов. Сообщение Ванитаса доходит до словно бы дремлющего мозга запоздало, сквозь намертво переплетенные волокна — читать кожей, когда не можешь сконцентрироваться на самом элементарном, почти невозможно.       Он больше никогда не будет практиковать что-то подобное с Ванитасом. Впрочем, разрешения на вторжение в личное пространство тот у него никогда не спрашивал, словно между ними нет никаких физических границ, и происходящее нормально настолько же, насколько будничны их обычные диалоги.       Раздражает.       — Судя по Бетховену, мадам де Сталь и одежде, в которую одеты придворные, мы в начале девятнадцатого века — в хроносе нас забросило не так и далеко. Почему-то после династии Бурбонов и Людовика XVII ко власти пришел не Наполеон Бонапарт, а мы, и я не знаю, как это объяснить. Мадам де Сталь сказала что-то про Кровавую Беатификацию. Беатификация — это обряд причисления умершего к лику блаженных, — Ванитас вновь останавливается, но на этот раз оставляет губы на шее Ноя, не отстраняясь, а, кажется, прильнув еще плотнее. Ной, желающий лишь провалиться сквозь землю, понимает, что для него, лежащего на полу, это единственный и невозможный способ отступления.       Ванитас продолжает так, словно непроизнесенные звуки мертвой удавкой обвивают его трахею, словно вьют ему персональное ложе смерти, в которое он опускается, как в перину из вороньих перьев:       — Вполне возможно, что в этой реальности мы оба вампиры… даже я. Судя по всему, мы создали культ поклонения мертвому и канонизировали смерть в стране. Сейчас мы должны анализировать все, что видим, найти все сколы и трещины в истории Франции этого мира, чтобы понять, что изменилось, а что осталось прежним. Например, мадам де Сталь. В нашем мире она была в оппозиции с Наполеоном, ее не устраивала политика Франции, но в этом мире она к нам примкнула — во всяком случае, только на первый взгляд. Чем больше деталей мы заметим, тем правильнее и цельнее выйдет эта искаженная картина, а, значит, мы быстрее поймем, как выбраться из этого измерения без последствий.       Ной с разъяренным рыком вздергивает Ванитаса за шиворот пальто, приподнимая над собой как легкую тряпичную куклу. Опасный прищур ставших пламенно-оранжевыми глаз сталкивается с невозмутимым, чуть снисходительным взглядом. Ноя бесит, что ни одна эмоция не тронет лицо Ванитаса, он ничем не выказывает свои истинные чувства и мысли, словно его нисколько не волнует происходящее, и те вещи, о которых он говорит, естественны так же, как восход и заход солнца изо дня в день.       Вот только Ной не может с этим так просто смириться. Это не рациональность, ставшая мечом и щитом Ванитаса, легким оправданием его зачастую эксцентричных и жестоких поступков. Это потрафление царящему вокруг абсурду.       — Предлагаешь играть в этот гребаный театр, будто мы актеры на его подмостках?! Мы не этим должны заниматься, а искать пути возвращения обратно в свою реальность, и ты это прекрасно знаешь! — Ной шипит это одними губами, не забывая, что их подслушивают, но злость, выплескивающаяся из него вместе с безмолвием, безумнее и отчаяннее любого вырвавшегося крика. — Думаешь, я не заметил, что ты уже заигрался на первых же этапах игры?! Про желание окропить кровью Церковь Святой Магдалины в тебе говорила лишь вся эта чертова игра, правила которой ты как-то подозрительно быстро принял, или же Мемуары Ванитаса, которые уже сейчас искажают твою личность, подстраивая ее под это измерение?!       Ной не успевает заметить, как Ванитас выхватывает из-за спины свой клинок, прорезая им воздух и полоща по руке. Движение оказывается настолько безукоризненно точным и быстрым, что Ной даже не сразу реагирует на то, как боль, вспыхнувшая в месте раны на предплечье, разжимает его пальцы, а сам Ванитас освобождается из захвата. На этот раз нож оказывается уже у горла, и в этом нет ни йоты шутки, потому что угроза, затемняющая лицо Ванитаса, открыто демонстрирует готовность убить в любой момент.       Это пустяк — даже самый глубокий порез регенерирует на нем за несколько минут, а за испачканные в багрянце плащ и рубашку, едва ли обидно — они все равно оставят свои вещи в этой спальне. Вот только эту огромную, несоизмеримую со всеми их предыдущими ссорами и недомолвками, пробоину в и так хрупком, то и дело срывающемся куда-то в бездну доверии, не так-то просто будет залатать.       Иногда Ною кажется, что их натянутая острой проволокой связь — не более чем его собственный поводок, который Ванитас в случае чего всегда может дернуть на себя, чтобы приструнить строптивого, сложно поддающегося дрессировке вампира.       Не зарывайся и знай свое место, Архивист.       — О, неужели? Если ты считаешь, что все так просто, и это измерение отпустит нас обратно как ни в чем ни бывало, то вперед, блесни умом, а я с удовольствием посмеюсь над тобой в процессе поисков из первых рядов всей этой трагикомедии! Не лезь туда, куда не стоит, Ной, иначе можешь горько пожалеть — я тебе это гарантирую, — Ванитас вновь приникает к его шее, плотнее прижимая нож к кадыку, и Ной со злостью двигает челюстью и сжимает кулаки, чтобы не выкинуть что-нибудь еще, что раскалило бы всю эту ситуацию еще больше, подкинув лишние угли в ее жаровню. — Заруби себе на носу: какая бы чертовщина не происходила на Беатификации, мы должны соответствовать своим образам и вести себя как ни в чем ни бывало, поощряя насилие и кровопролитие, потому что мы в данном случае — наши доппельгангеры. Если ты читал «Алису в Стране Чудес» Кэролла, то знаешь, что для того, чтобы выбраться из Зазеркалья, нужно играть по его правилам. Мы ни в коем случае не можем отклоняться от заданного курса, даже если это означает, что придется всему этому подыграть.       Ной не выдерживает и с силой ударяет Ванитаса по плечу, заставляя посмотреть в свое лицо, чтобы прочитать по губам немой и беспомощный возглас, больше похожий на рычание зверя, загнанного в капкан по собственной глупости:       — Какого черта ты вообще несешь?! Предлагаешь потворствовать всему аду, что творится в стране?! Ты совсем с ума сошел или как?! Мы в настоящем, а не выдуманном мире, мы не в игрушки будем играть, а убивать реальных живых людей! Как мы, думаешь, сможем сделать это?!       Ванитас надавливает Ною на рану, вызывая болезненное шипение, и прикладывает лезвие ножа к щеке, опускаясь следом где-то рядом, губами к скуле. Ной, ощущая легкое дыхание, покалывающее раковину уха, читает в неозвученных интонациях отчаяние и едва ли не мольбу:       — Ты считаешь, мне легко даже говорить или думать об этом?! Ты думаешь, я так легко готов пойти на это?! Если мы не переиграем этот сценарий по-своему, то в нашей реальности в мировой истории нас запечатлят как самых жестоких и отвратительных королей Франции — даже хуже таких палачей как Карл VI Безумный или Екатерина Медичи! Сама же Франция утонет в хаосе, и если все же мы вернемся в наши время и пространство, то прямиком в ад, который сами и создали! Ты хочешь этого?       — Переиграть сценарий и следовать ему — разные вещи, тупой ты кретин! Может быть, нас и перенесло сюда, чтобы все изменить? Чтобы мы не превратились в своих темных личностей, а отстояли собственную мораль, которая не топит этот мир в крови? Почему ты так быстро решил, что единственный выход отсюда — играть свои роли? — Ной, вновь оттолкнув Ванитаса от себя, смыкает пальцы на его шее, словно первого предупреждения в виде лезвия, все еще холодящего кожу, ему не хватило. — Это только наш выбор. Не Мемуаров, не Версальского дворца, не искаженных формул и даже не истории. Это будет только наш путь.       Ванитас подается вперед для ответа, но Ной руки не убирает, лишь сильнее сжимая его шею, словно советуя не приближаться даже для продолжения их своеобразного диалога. Тогда Ванитас, усмехнувшись, берет окровавленную руку в свою и оголяет запястье, приникая к нему губами и словно бы не обращая внимания на пачкающую его кровь.       Гребаное глухое радио.       — Мы наверняка не знаем, настоящий это мир или иллюзия, сотканная искажением Версальского дворца, нам лишь предстоит это выяснить. Этот мир имеет право на существование точно так же, как ваш вампирский Альтус, и ничего сверх меры сверхъестественного в этом нет. Если все же это реальный мир… достаточно представить, что это лишь спектакль или страшный сон, фантасмагория, морок, игра, в конце концов! Потому что мы элементарно не выдержим, если осознаем, что все это происходит в реальности, что мы убийцы и аморальные ублюдки, мы, черт возьми, сломаемся.       Ной на это лишь порывисто отворачивает голову, от ярости задыхаясь и не в состоянии нормализовать дыхание. Пальцы на горле Ванитаса непроизвольно то ослабляют хватку, то душат только сильнее, но что тот едва ли реагирует, продолжая резать кожу Ноя своей «последней картой», которая, очевидно, станет их личным пропуском в Ад, если они ей воспользуются:       — Из реакций слуг на наше поведение я вычленил, что они привычно воспринимают твою агрессию и мою плутоватость. Полагаю, это основные паттерны наших характеров в этой реальности. Они откровенно боятся тебя и опасаются меня. Просто играй свою роль, и этого будет достаточно. А сейчас тебе просто нужно отбросить свою мораль, которая в подобной ситуации нам лишь вредит, и признать, что Париж стоит мессы.       Ной не выдерживает больше ни звука: вырывает запястье из хватки Ванитаса и, приложив немного больше сил с помощью переписанной Формулы, запускает того в потолок, словно снаряд на Олимпийских играх. Ванитас, ожидающий чего-то такого в любой момент, цепляется рукой за огромную хрустальную люстру и флегматично смотрит на вскакивающего на ноги Ноя сверху вниз:       — Да ты хоть слышал все то, о чем я тебе говорил?! Ты хоть иногда можешь прислушиваться к словам окружающих, которые, очевидно, не долетают до тебя сквозь весь этот непробиваемый панцирь, что ты сам себе и соорудил? — зная, что не ляпнет ничего лишнего, Ной орет это во всю глотку, высоко задирая голову и негодующе наблюдая за тем, как Ванитас подтягивается и забирается на люстру целиком, устраиваясь поудобнее, чтобы выслушать тираду напарника. — Не вздумай отгораживаться от меня, Ванитас, слышишь?! Если компромисс по-твоему — это согласиться с твоим предложением, то ты даже не знаешь значения этого слова! Катись к черту со всеми своими абсурдными идеями!       — Вот видишь, у тебя отлично получается, мой любимый Ной, но ты мог бы стараться и лучше, не так ли? — со звенящим нагим сарказмом смехом провоцирует Ванитас, раскачивая люстру, чтобы уклониться от оттолкнувшегося от пола и метнувшегося к нему Ноя. — Ты сегодня как-то по-особенному страстен, мне нравится, но нас же ждут, давай оставим это на ночь после Беатификации.       Ной, не сумев поймать Ванитаса в воздухе и скинуть со злосчастной люстры, на которой тот нашел себе вполне укромное укрытие от пышущего яростью Архивиста, приземляется обратно и хватает с письменного стола первый попавшийся предмет. Им оказывается ваза, которая благополучно летит в сторону Ванитаса, едва ли не попадая в голову, которую тот вовремя вжимает в плечи:       — Mon amour, когда в следующий раз будешь раскладывать меня на столе, не скидывай вещи, эта ваза была моей любимой! — вторя звону столкнувшейся со стеной и разлетевшейся на осколки вазы, продолжает посмеиваться Ванитас, все еще вальяжно раскачиваясь на люстре. — Ведешь себя как в нашу первую брачную ночь, а ведь мы оба уже не те молодые вампиры!       Ной, поняв бессмысленность споров с Ванитасом, который все равно вывернет и извратит все по-своему, едва ли не срывает дверь шкафа с петель, когда открывает его. Выхватив первую попавшуюся одежду, он захлопывает шкаф так, что тот, весом в не один десяток центнеров, дрогнет от такого неуважительного к себе отношения. Скинув вещи на огромную двуспальную кровать, Ной сам на нее забирается и с тяжелым непробиваемым молчанием опускает бархатный пурпурный балдахин, полностью скрываясь за ним.       — Боже, какие мы застенчивые и деликатные. Эй, тут вообще-то ширма есть, Иосиф Прекрасный, — насмешливо подтрунивает Ванитас, легко спрыгивая с люстры и тоже подходя к шкафу, дверца которого оказывается вырвана с мясом. — Мы здесь всего ничего, а ты уже умудрился сломать шкаф и разбить вазу. Дуйся сколько хочешь, великорослый младенец, все равно рано или поздно со мной заговоришь.       Ной, наконец додумавшись до того, что лучшая тактика в общении с Ванитасом — полное игнорирование его существования, лишь шуршит тканью за закрытым балдахином, не удостоив напарника даже междометьем. Ванитас лишь хмыкает и, с капризной скрупулезностью осмотрев содержимое шкафа, сам начинает переодеваться.       Едва Ванитас застегивает последнюю пуговицу на своем синем узорчатом жилете и поправляет шелковый платок с бриллиантовой брошью, Ной выскакивает из своего укрытия и проносится мимо озверелым вихрем.       — Оу, хорошо смотришься. Кажется, мы немного изменили и моду тоже, видишь, мы не только убийцы и гнилые буржуа! — весело восклицает Ванитас, осматривая Ноя, одетого в пурпурный бархатный сюртук, сиреневый жилет, черную блузу и брюки. Продолжает как ни в чем ни бывало, словно не они с Ноем едва ли не дрались несколько минут назад. — Впрочем, это прекрасно, что мы ускорили процесс перехода к викторианской моде, потому что ампир начала девятнадцатого века — та еще напыщенная унылая дрянь, но даже эта скукота была лучше моды Старого Порядка…       — Заткнись, пока я не убил тебя, Ванитас! — гаркает Ной и резко раскрывает двери королевских покоев — те с тяжелым громыханием сталкиваются со стенами по обе стороны. Ной, игнорируя жалобные стоны придавленных дверьми гвардейцев, охраняющих покои королей, решительно направляется вперед по широкому коридору, пока путь ему не преграждают трясущиеся от страха слуги, несущие на своих плечах уже опостылевший всем паланкин.       — С дороги, черт бы вас побрал! — паланкин отправляется в полет к потолку с тяжелой ноги Ноя, который не видит надобности ни в церемониях, ни в этикете, от ярости разве что не извергая огонь вместо ругательств. — Оставьте свои дурацкие трупоносилки, пока в них не стали перевозить ваши бездушные тела на кладбище, придушенные лично мной!       Ванитас, предварительно тщательно спрятав Мемуары от чужих любопытных глаз во внутренний карман черного фрака свободного кроя (его вкусы, кажется, не терпят особых изменений в любых измерениях), заливается хохотом и быстрым шагом пытается нагнать Ноя. Периферийным обзором он замечает тени, скрывшиеся за углами коридора — какая примитивная слежка. Если эти вампиры — судя по скорости реакции, именно вампиры — вздумали организовать что-то масштабное, то им нужно очень постараться. Впрочем, оценивать лес по отдельным деревьям… им с Ноем нужно больше информации о повстанцах — в том, что это скрывающие себя революционеры, Ванитас не сомневается.       — Mon cher, ну куда же ты, не злись, постой! Клянусь, у меня не было ничего с тем слугой, он просто помогал мне подготовиться ко сну, я люблю только тебя! — нагнав Ноя, все еще пытается выдавливать из себя смех Ванитас и цепляется за его локоть, зная, что сможет заблокировать любой опрометчивый удар.       — Ты утрируешь, Ванитас, — Ной раздраженно передергивает плечами, вновь переходя на их невербальный способ коммуникации, однако чужую руку не скидывает. — Утрируешь даже для тех шпионов, которые, как они полагают, остались для нас незамеченными.       Ванитас подносит ладонь Ноя к губам для ответа, утыкаясь ими в тыльную сторону. Даже не выглядит подозрительно со стороны — словно просит у своего мужа прощения невинным касанием. Мужа — все еще вызывает то ли нервный смех, то ли отрицание — во всяком случае, им обоим еще придется привыкнуть к своим ролям в этом варьете. Несмотря на явную опасность, веющую на них кровавым смрадом со всех сторон, у Ванитаса не получается относиться к этой реальности серьезно — как в последнее время и к жизни со смертью в целом. Даже страх уже ощущается как атрофированный рудимент, как легкая минутная щекотка, как отблески ненужных эмоций во время личного бенефиса.       Почти всю жизнь являясь кем-то другим, Ванитас и сейчас не прочь примерить мантию с чужого плеча. Даже если эта мантия — его собственная из других времени и пространства. Едва ли что-то меняется по-настоящему.       — Правда? Кажется, это был единственный способ разозлить тебя настолько, чтобы ты смог как можно правдоподобнее сыграть агрессивного короля вампиров. Впрочем, даже играть не пришлось, не так ли? — заметив, что Ной глубоко нахмурился, Ванитас спешит сменить тему, чуть сильнее сжимая чужую ладонь, непривычно не сокрытую кожаной перчаткой. А Ной неплох, ведь в какой-то мере это моветон даже для короля. — Атмосфера какая-то напряженная, не находишь? Я думаю, мы попали на подготовку государственного переворота — они что-то мудрят и, если мы не спрогнозируем и не упредим это, оба можем попасть на виселицу. К тому же, я подтвердил свою теорию — такое наше поведение вполне естественно для всех этих людей. Значит, оба держимся этого курса.       — А, может быть, ты сделал это только чтобы ускользнуть от нашего разговора, а? Какие угодно методы, лишь бы я оставил тебя в покое и не смел забираться слишком глубоко в твои жизнь и психику, пытаясь понять тебя и помочь тебе. И я не могу полностью доверять человеку, который не доверяет мне, а ведь без взаимодоверия нам отсюда не выбраться, Ванитас, — Ной даже не обращается взглядом к Ванитасу, смотря прямо перед собой гордо и непроницаемо, и слитый лед его тихого, понизившегося, чтобы не быть услышанным, голоса, можно дробить на куски. — Во всяком случае, дело твое, мне надоело пытаться пробиться к тебе. И я не смогу все время злиться и вести себя, как пышущий яростью невежа. Ты же прекрасно знаешь, что я не такой.       — Значит, я буду тебя злить на постоянной основе, — лукаво подначивает Ванитас, зная, что, когда Ной и сам закрывается от него в своей ледяной крепости, вытащить оттуда его можно только провокацией. — Я делал это раньше в нашей реальности, почему ты думаешь, что я не смогу сделать это с таким же успехом и сейчас?       — Ты…! — Ною приходится проглотить свое возмущение, когда они приближаются к Зеркальной галерее, в которой с их отбытием ничего не изменилось — разве что вампиры стали еще развязнее, а кровавые реки больше не находят своих берегов. Музыка же сменилась на «Токкату и фугу ре минор» Баха, вызывая мурашки, расходящиеся вдоль позвоночника.       Слуги за спиной надевают на них порфиры: насыщенно-алые, расшитые золотом и драгоценными камнями, отороченные мехом, тяжелые настолько, что при каждом шаге упорно тянут вниз. Помогают и надеть маски: черные и ажурные, скрывающие лишь верхнюю часть лица, с заостренными, как у гарпий, носами и серебряными цепями, ниспадающими на скулы и губы. Опускают на их головы остроконечные граненые короны из мориона с красными прожилками рубинов, точно надевают терновые венцы, насыщенные смертью Франции — той, в которой она в этом измерении захлебывается из-за них. Ванитасу вручают державу, а Ною — скипетр, и их правую и левую руки связывают атласными красными лентами, словно закрепляя узы Гименея. Музыка оркестра вновь сменяется: начинает играть тревожно зазывающая «Лакримоза» Моцарта, и все вампиры в галерее синхронно расступаются по сторонам отливами моря под эгидой луны, давая пространство для шествия королей к своим тронам. Как по приказу свыше, каждый из голосов стихает, а сами вампиры и люди в галерее падают на землю шарнирными куклами, склоняя колени и головы.       — Мы упразднили Руку Правосудия. Ты прав, Ванитас, не все так плохо, — Ной кривит рот в горькой сардонической ухмылке, отчего цепи на его маске звякают, сталкиваясь друг с другом. — Шучу, конечно же. Все отвратительно. Я хочу вдребезги разбить это измерение. Я хочу сломать их шеи.       — Идем, Ной. Покончим с этим, — резко, осипши отзывается Ванитас, и они с Ноем медленно двигаются к тронам под склепный хор сплетающихся забытыми и жаждущими отмщения призраками в древних мавзолеях женских и мужских голосов.       Боковым зрением они видят горящие огнем глаза в прорезях залитых кровью масок, которые вгрызаются в них и рвут на части, не оставляя и ошметок плоти. Облитые чужими отнятыми жизнями с ног до головы, обмундированные в цинизм и ненависть, воспевающие смерть как гимн и зачитывающие ее тлеющие строчки как манифест. Происходящее ирреально, безумно, фантасмагорично, как сон во время лихорадки, как исступление душевнобольного. Опасность дышит со всех сторон обжигающим полымем, настолько откровенная и нагая, что одно неверное движение способно разверзать Варфоломеевскую ночь. Ной и Ванитас знают эту незыблемую истину: если не можешь победить здесь и сейчас — подчиняйся, склони обманчиво голову и держи ее опущенной до тех пор, пока не возьмешь реванш. А пока — терпеливо жди, лелея в колыбели возмездия собственную униженную и обезображенную гордость. Они принимают эту догму, наступая себе на горло, прожевывают и глотают ее как сгнивший кусок мяса, которым питается разве что падаль. Их поступь по направлению к тронам размерена и спокойна, ведь нога, ступающая на плаху, либо дрожит от смертельного страха, либо костенеет от неотвратимости смерти, идя к ней уверенно и непоколебимо.       Они садятся на троны, и оркестр с хором немного стихают, понижая свое звучание на несколько тонов — так стучит ливень о могильные плиты, шелестит земля, бросаемая на крышку гроба, и трещат поленья в погребальном костре. Между их тронами встает мадам де Сталь в черных траурных платье и мантии, в тон маске и сетчатой вуали, затемняющей не особо выразительное, округлое, но статное лицо в слабо обозначающихся морщинах.       Она торжественно возводит руки, точно возвеличивая кого-то или что-то, и произносит громогласно и раскатно:       — Да состоится Кровавая Беатификация наших королей!       Вампиры поднимаются с колен и разражаются аплодисментами до красных ладоней: этот звук проносится как залп, как канонада, как вакхический хоровод бесов. В нем неисчерпаемый источник ненависти, которую все эти существа пока не могут выплеснуть, но они бережно хранят ее в канопах под слабыми замками, где заключены их черные мумифицированные сердца. У Ноя с Ванитасом безотчетно ускоряется пульс и срывается дыхание: этих вампиров слишком много, и, в случае чего, они вдвоем не справятся с целой толпой сильных противников.       Ной, обводя режущим взглядом лица, спрятанные за бездушными изысканными слепками, задается невольным вопросом, из какого материала сделаны их поводки. На шакалов обычно надевают намордники, сдерживающие пасти с острыми клыками, но для начала нужно определить размер. Что сдерживает всех этих существ? Самоконтроль, терпение, инстинкт самосохранения? Страх.       Но какого рода? И насколько он силен?       Мадам де Сталь подходит к алтарю немного поодаль от тронов, с реликвийным благоговением берет в руки изумрудную чашу и медленно, осторожно поднимает ее над собой, демонстрируя публике. Вампиры замирают, не в состоянии оторвать завороженных глаз от заветной чаши, и Ной с Ванитасом, пораженные этим зрелищем, приходят к единоличному выводу.       Если ради этой церемонии они опустошили Кафедральный собор Святой Марии, забрав его главную ценность, то все это не просто мистерическая буффонада, участниками которой они стали. Все намного, намного хуже.       — Первая часть инициации заключается в том, что Короли должны заполнить Святой Грааль, — мадам де Сталь поворачивается к «королям» лицом и протягивает им Грааль, после чего объявляет с триумфальной решимостью, чеканя слова, словно перебирая четки во время молитвы. — Кровью друг друга, а затем одновременно выпить этот кровавый нектар.       Ной с Ванитасом едва ли не подрываются с тронов, но вовремя одергивают себя: не время и не место. Сердца обоих в клочья раздирает неукротимый, отчаянный ужас: это ритуал, который им ни в коем случае нельзя проводить. Если Ной еще может себе это позволить, то Ванитас принес присягу — невольно — Ей: он не даст испить своей крови и прочитать воспоминания. Это выжжено под кожей, привито, закодировано в нем, зашифровано мантрой по коре головного мозга: не позволяй, умри, убей, но не позволяй. Он не в состоянии бороться с этим, это выше его сил, он не посмеет.       В память врезается их с Ноем утренний разговор на следующий день после того, как тот попросил разрешения опробовать кровь Ванитаса. Архивисты не могут прочитать воспоминания, если не выпивают непосредственно из тела человека или вампира. Тем более, если их с Ноем кровь смешается — никакого эффекта не будет. Это мало успокаивает, да и сама мысль об этом смешении заставляет ярому протесту взвихриться внутри.       Во всяком случае, они не уйдут отсюда живыми, если не сделают этого. Если своей жизни Ванитасу не жаль, то Ной не умрет из-за его слабости. В конце концов, тот все еще не выполнил своего предназначения.       Ванитас с ожесточением сжимает подлокотники трона руками, пока все захватывает в дробящий пространство круговорот панический мыслей и образов. Верующие вампиры, подчиняющиеся католическим канонам, но при этом носящие грех как знамя, как панагию на груди, проливающие и пьющие кровь так же легко, как воду? Религиозность, граничащая со святотатством — католический вампирский еретизм. Забавно и верится более чем — так было, есмь и будет и в их мире, разве что в более легкой, завуалированной форме. Как сравнить абсент с аперитивом — открытое насилие под кровлей еретизма против трусливой мизантропии под куполом ханжеских морали и религии.       А ведь этот мир действительно так филигранно отражает реальный…       Проклятые безумцы, для каждого из которых греется отдельный котел в аду, будут плавиться в Благодатном огне. Узнаем же, у кого котлы достигнут кипения раньше.       Ванитас с нарочитой аккуратностью берет Святой Грааль в свои руки. Как только его пальцы касаются граненого изумруда, вампиры в Галерее синхронно опускаются на колени и начинают читать «Requiem Æternam».

Requiem aeternam dona eis, Domine

Вечный покой даруй им, Господи

      Ванитас принимает у мадам де Сталь ритуальный серебряный кинжал и вглядывается в собственное отражение в его лезвии. Перчатки ни в коем случае снимать нельзя — он не знает, каким образом связан с Вампиром Голубой Луны в этом измерении, помимо того, что носит его имя, поэтому клейма на руках могут с легкостью их сдать. Промедление в этом месте смерти подобно, поэтому нужно решаться на что-то здесь и сейчас.

Et lux perpetua luceat eis.

И да сияет им свет вечный.

      Не медля больше ни секунды, Ванитас немного оттягивает воротник рубашки и делает неглубокий, но довольно длинный надрез на своем горле, — ближе к сонным артериям, но не задевая их — прикладывая к нему Святой Грааль, в который постепенно начинает литься кровь. Он слышал, что вампиры очень любят артериальную, насыщенную кислородом и питательными веществами, и прохладно относятся к венозной. Чем ближе к самым крупным артериям, тем насыщеннее для них кровь.       Ванитас, едва ли не предлагая себя всем этим вампирам, прекрасно понимает, что играется с огнем, который может не просто обжечь — убить, — но он должен проверить хрупкость поставленных границ, чтобы нащупать рычаги манипуляции всеми этими существами. Если они с Ноем не возьмут ситуацию под контроль прямо сейчас, то им не уйти отсюда живыми. Именно поэтому хороши любые средства, должны быть задействованы любые карты. А ставить на кон самого себя давно вошло в привычку, и в этом нет даже налета страха, лишь полное принятие своего решения. Да и это едва ли больно, но ощущение по-настоящему мерзкое: словно добровольно заклаешь себя на жертвеннике, ложишься на него вместо агнца, перерезая собственную глотку для того, чтобы насытить чужих ложных богов.       Ванитас переводит заволоченный взгляд на вампиров, повторяющих молитву как заведенные куклы и не отрывающих от него алчущего, пробующего и пожирающего внимания — они чувствуют его, они хотят его. Даже Святой Грааль не удостоился от них и капли того священного трепета и желания заполучить, которым они сейчас одаривают его, и это одновременно подтверждает его догадки, но и заставляет невольно напрячься. Если уж Ной, надежный и неустанно себя контролирующий, едва не потерял голову от аромата его крови, то с толпы жестоких избалованных вампиров, никогда не отказывающих себе в самых изощренных трапезах, спросу никакого.       Если кто-то из них сорвется, то последует цепная реакция, и сдерживать себя не станет уже никто. Все низвергнется в голодную варварскую бездну.

Requiestcant in pace.

Да почивают в мире.

      — Достаточно, Ванитас, — хлестко отсекает Ной и отбирает у него Святой Грааль с кинжалом, словно у провинившегося, заигравшегося ребенка. Ванитас, сморгнув марево, которым затянулся воздух, застегивает воротник рубашки, закрывая порез от множества плотоядных взоров.       Вампиры отмирают и, все еще неустанно повторяя молитву, вновь опускают головы, еще ниже, почти в пол — если не со страхом, то с опасением. Ной, не сдерживаясь и не колеблясь, резко рассекает свою ладонь поперек от указательного пальца к запястью, словно в наказ или упрек — кровь хлещет в Святой Грааль с удвоенной силой, точно из вспоротой аорты. Ванитас на этот выпад лишь ухмыляется — он слишком бережет свои перчатки, чтобы так бездумно их рвать. Да и проверка очередной гипотезы не заставила себя ждать: он сможет манипулировать этим зверьем.

Amen.

Аминь.

      Как только Ной заполняет Грааль до краев и протягивает его обратно, мадам де Сталь подходит с ним к алтарю и бережно, не разливая ни капли, наполняет их кровью два золотые потиры. После, произнеся молитву и перекрестившись, склоняется на одно колено перед своими королями и вручает им потиры. Ванитас с Ноем, не мешкая, принимают кубки, но теряются перед тем, как начать пить. Червленая, приглушенно мерцающая в свете множества свечей и паникадил, чуть рябящая от сбивчивого взволнованного дыхания, гладь кажется обоим завлекающим и отторгающим омутом.       Ванитас пил эту тошнотворную отраву лишь однажды: в детстве, когда был «Номером 69», Моро заставил его опробовать кровь одного из умерших подопытных, но организм тогда воспротивился, вывернувшись наизнанку. После этого Ванитас, не сумевший позабыть этот отвратительный металлический гнилостный вкус, поклялся себе в двух вещах: не дать ни одному вампиру испить его крови и самому никогда не прикасаться к чужой.       Сейчас он, выходит, нарушает обе клятвы разом, пусть и первая была нарушена еще тогда, когда он позволил попробовать себя Жанне.       Стараясь не поворачиваться лицом к Ною, который явно сомневается во всем происходящем и ждет от него лишь сигнала, чтобы пойти на попятную, Ванитас прикрывает веки и опрокидывает в себя всю жидкость до капли, пытаясь как можно быстрее проглотить, чтобы не ощущать вкуса. Ной делает то же самое, но медленнее, потому что в глубине души знает, что это первый и последний раз, когда он может безнаказанно выпить кровь Ванитаса, пусть и смешанную с его собственной.       Вкус смешения человеческой и вампирской крови специфичен: прянее и острее, словно приправленный шафраном или кардамоном. Ной, пытаясь распробовать каждый его оттенок, вспоминает вкус вампиров и людей с разными группами, но не находит в воспоминаниях ничего похожего. Это отличается от всего, что ему доводилось отведывать, пусть Ной даже близко не может назвать себя гурманом. Но одно он знает точно: кровь Ванитаса пробуждает в нем то, что он давно не силится в себе найти. Настоящее, магматическое, ни с чем не сравнимое тепло, что похоже на первую влюбленность, воздействующее на каждую клеточку тела и заставляющее чувствовать себя как никогда прежне полнокровно живым.       Их с Луи кровь в этом необычайно похожа.       Ванитас с Ноем стараются не обращаться друг к другу взглядами даже тогда, когда опустошают церковную утварь, словно даже это может окончательно испортить все между ними. Вся эта неподконтрольная, бредовая ситуация, в которую они попали и из которой не смогли выбраться без раболепного подчинения обстоятельствам, и так злит обоих, но, если задумываться и копать еще глубже, можно сойти с ума, а они и так держатся на одной лишь силе воли. Нужно отпустить себя до тех пор, пока не представится возможность остаться наедине. Надо потерпеть.       — И, наконец, заключительная часть, — мадам де Сталь, забрав у королей осушенные потиры, надменно кивает одному из гвардейцев. — Подзовите слуг.       Едва дослушав приказ, один из гвардейцев подводит к трону слабо упирающихся и трясущихся от страха маленьких девочку и мальчика, которые смотрят на своих «королей» огромными заплаканными глазами, молящими о пощаде.       Ванитас с Ноем не могут сделать и вдоха, потому что душа каждого ухает вниз, а голова разом освобождается ото всех мыслей, заполняясь неверием и отрицанием происходящего.       Они знают, что должны будут сделать.       — Священный Алтарь должен быть запятнан. Наши короли должны… — мадам де Сталь делает трагичную паузу, и она звучит как затишье перед бурей в некрополе, как конец поисков нового места захоронения. — … преподнести своей стране и своему народу добровольную жертву — агнца на закланье. И пролить невинную кровь.