Экипаж, или Жизнь между кадров.

Маленький Лёшка все время проводил с мамой. Отец – Игорь Николаевич Гущин – был крупным авиаконструктором. Это означало хорошую зарплату, спецпаёк и редкое общение отца с сыном: Игорь Николаевич приходил домой, когда Лёшка уже спал, уходил – когда мальчик ещё спал, а в выходные подбиравшегося к отцу Лёшку мягко перехватывала мама: - Папа очень занят, малыш. Папа работает. Лёшке нравилось быть вместе с мамой. Он очень скучал по ней, когда пошел в садик. Мама его понимала: после возвращения домой они почти не расставались, готовили ужин, гуляли, ждали отца с работы. Мама была похожа на бабочку, которую Лёшка как-то увидел на прогулке, вся легкая, воздушная, в своем любимом белом платье, она весело смеялась, подхватывая Лёшку на руки и кружа его вокруг себя: - Мама, еще, я – самолёт, мама. Мама очень любила петь. Она напевала, укладывая Лёшку спать, пела, когда они занимались домашними делами или просто дурачились. И Лёшка потихоньку-помаленьку начал подпевать маме, незаметно выучил все её любимые песни, а после добавил в их общий репертуар свои, про лётчиков, - их он слышал из кухонного радио. Лёшка мечтал быть лётчиком, только лётчиком и никем больше. Впервые отец привел его на аэродром лет в пять, посадил в кабину старенького учебного самолета. - Ну что, лётчик, - подмигнул знакомый дядя Миша, которого теперь следовало называть «Товарищ инструктор Круглов». – Как полетишь- то, не дорос ты ещё до самолёта? Лёшка повертел головой, ухватился за штурвал и солидно ответил: - А я по приборам, товарищ инструктор дядя Круглов. Звонкий голос мальчика прорезал ясное утро, и в тот же миг аэродром вздрогнул от дружного хохота пилотов, гревших уши рядом с самолётом. Так началась у Лёшки «самолётная» жизнь. Это была хорошая жизнь, в которой была любимая мама, были росчерки самолётов в небе городка, стоявшего рядом с аэродромом, был отец, пусть зачастую хмурый, непонятный и ворчливый, но все равно родной. В Москву семья Гущиных перебралась незадолго до распада СССР. Лёшка не хотел уезжать: на старом месте оставались друзья, аэроклуб, открывшийся при аэродроме, школа и старенькая тётя Рита, но выбора не было – отца снова ждала важная и нужная для страны работа. Переезд был хлопотным – квартиру, выделенную им, нужно было ремонтировать, вещей оказалось неожиданно мало для двухкомнатной квартиры, а книг из кабинета отца – очень много, они лежали стопками по углам. Требовалась хозяйская рука, и мама с двенадцатилетним Лёшкой искали обои и краску, линолеум и недостающую мебель почти все лето. Двух женщин, поклеивших обои, и плотника, сколотившего длиннющие стеллажи вдоль всего коридора, привела соседка, баба Зина. Отец приходил домой злой, раздраженный, что-то не ладилось у него в его сложной работе, и не обращал внимания на усилия мамы и Лёшки по наведению порядка и уюта. Он молча жевал нехитрый ужин, пропуская мимо ушей рассказы жены и не слыша частенько её вопросов. Именно тогда начались у Лёшки конфликты с отцом, когда Игорь Николаевич, измученный очередным тяжелым рабочим днем, ответил что-то невпопад, и жена его, закусив губу, вышла из кухни, а Лёшка не выдержал: - Пап, ты бы хоть немножко бы маму слушал, она так старалась сегодня, мы все книги твои расставили, и кресло тебе нашли удобное… - Не лезь в отношения родителей. Никогда. – обрезал сына отец, поставил тарелку в раковину и вышел из кухни. Лёшка мыл посуду после ужина, включив воду посильнее, чтобы мама не слышала, как он глотает обиду пополам со слезами. Следующий разговор отца и сына состоялся только через неделю, когда Игорь Николаевич увидел разбитый нос Алексея. - Красавец, однако, - хмыкнул Гущин – старший. - А я за хорошее дело в драку полез, - независимо шмыгнул носом Лёшка. - Драться тоже уметь нужно, и уворачиваться шустрее, - поддел его отец. Так в жизни Лёшки появилась секция бокса, а после – секция легкой атлетики и бассейн. После конфликта родители помирились быстро. Мама никогда не умела сердиться долго, но напевать, возясь с домашними делами, стала реже. Лёшка этого почти не замечал, новая жизнь охватила его существо целиком. Нужно было успевать в школе, ведь лётчикам нужны знания; нужно было развивать тело, ведь физическая форма для лётчиков очень важна; нужно было помогать маме по хозяйству потому, что отцу некогда. Через пару лет у Лёшки начал ломаться голос, и маме он тихонько подмурлыкивал шепотом, а мама смеялась и говорила, что теперь у неё самая оригинальная аранжировка в мире. С отцом отношения не складывались вовсе. Игорь Николаевич считал Лёшку непутёвым разгильдяем и мнение своё менять не собирался. Ну и пусть парень – спортсмен и учится на пятерки, зато по жизни – конфликт за конфликтом: то с учителем поспорит, то подерётся с кем, то ещё чего удумает. Игорь Николаевич не видел в сыне свой характер, такую же монолитную упёртость и осознание цели. А Лёшка тянулся вверх, надрывая силы, никак не дотягиваясь до заданных отцом верхних планок. *** Всё рухнуло через два месяца после того, как Лёшке исполнилось семнадцать. Мамы, его мамы больше не было. Нигде не было. Она просто уснула и не проснулась, уйдя также легко и быстро, как и жила. Отец после её смерти поседел и закаменел ещё страшнее. Лёша чувствовал свое одиночество, и одиночество отца чувствовал тоже, но никак у них не получалось даже просто поговорить. После смерти жены Игорь Николаевич молчал несколько недель, не обращая внимания на сына. Он продолжал работать, хотя было уже ясно, что на пенсию его просто «уйдут», не желая терпеть его несгибаемый характер и запредельные требования. Лёша оставался в квартире, что почти перестала быть домом, в полнейшем одиночестве, ведь ему надо было заканчивать школу и готовиться к экзаменам в лётное училище. Тогда-то он и начал потихоньку напевать любимые песни, только чтобы не слышать тишину. Однажды отец вернулся чуть раньше, услышал его голос и, побледнев, запретил «выть». Зимняя ангина настигла Лёшу внезапно: он резко вырос за полгода, прошедшие после смерти матери, организм не справлялся. Скорую Игорь Николаевич вызывал уже ночью, после того как увидел сына, свалившегося не в своей комнате, а на отцовском диване в гостиной. Пока врач не приехал, Гущин-старший сидел в кресле рядом с Лёшей, но трогать его не решался. А Лёшка всё бредил, звал маму и стучащими зубами выдавливал из себя любимые ею песни. Молодой организм при поддержке врачей справился с болезнью, даже осложнений не возникло. - Ну вот, парень, можешь быть свободен, - Петр Денисович, лечащий врач Алексея, одобрительно хмыкнул, убирая стетоскоп. - А в лётное я теперь смогу поступить? – хмуро спросил Алексей. - В лётное? Летом? Если больше простывать не будешь. – Петр Денисович посмотрел на Лёшу, а после начал загибать пальцы. – Режим дня соблюдать – раз, правильно питаться – два, витамины попить – три, ну и от бассейна откажись на пару месяцев. - Спасибо, - Лёшка с благодарностью посмотрел на врача. *** Все, где Алексей так или иначе задерживался надолго, знали, если Гущин напевает что-то себе под нос, значит, дела у него плохи. Павел, пришедший к Алексею в казарму, наблюдал как Лёха складывает свой немудреный гардероб в сумку и тихонько напевает. Всё уже было решено, всё сказано. Паше стыдно, стыдно неимоверно. За то, что Лёшку выгнали, а его нет. За то, что он остался только без премии, а Лёшка без всех своих сбережений. За то, что у него впереди все – таки есть небо, а у Лёхи неба больше не будет. - Лёш, ты попроси отца, пусть поможет, - снова заикнулся Павел. - Нет, - отрубил Гущин, и командир понял, что это всё.