Экипаж, или Жизнь между кадров.

*** Сидя в пустом зале ожидания, Гущин невидяще смотрит в стену, подводя итоги. - Допрыгался, Лёха, доигрался, - говорит он себе голосом отца. POV Алексея Я не хотел, не хотел всего этого, правда, Леонид Саввич, не отбирайте у меня небо. У меня больше ничего не осталось. Просто я настолько скучал по полету, что слишком резко взял штурвал на себя в первый раз. И слова те глупые, страшные… Я забыл, что рядом со мной не Валерка из лётного и даже не Паша, который за три года выучил все мои фразочки, а Вы, Леонид Саввич. Это ведь перед Вами я выделываюсь, как малолетка, до Вас дотянуться пытаюсь, Вам доказать, что лётчик я, лётчик. К Андрюхе цепляюсь, в морду гаду дал… Простите меня, Леонид Саввич, я правда старался. Саша, милая, извини. Не выходит у нас никак, не выйдет, разные мы с тобой, оба с характером, не могу я подстроиться, а ты не хочешь. Я тебя понимаю, у пилота характер литой должен быть, закалённый, а у женщины – пилота вдвойне. Ты слишком долго шла к своей мечте, не сдалась, не сломалась, молодец ты, Сашка, это я по жизни болтаюсь… И перед тобой, пап, виноват я. Ты мне шанс дал, а я … Ну не могу я иначе, пап. Сильные должны защищать слабых, а хамам надо отвечать, а то на шею сядут. Даже под угрозой вылететь из конторы, даже если придется остаться без неба, нельзя прогибаться, себя уважать перестанешь. Как в книжке какой-то детской: «Как бы не гнуло тебя, прямо стой.» Я буду стоять прямо. Заберу документы сам. Утром. Хватит, Лёша. Конец POV. Над аэропортом растекался рассвет. Измаявшийся в одиночестве Гущин ждал уже хоть кого-то знакомого, чтобы голосом другого человека приглушить свои мысли, которые все бродили и бродили по кругу. Первой ему попалась Саша. И вдруг Лёшку так захлестнуло чувствами к этой девушке, с которой не получилось просто жить рядом, что он попытался вернуть хотя бы надежду на нормальный дом и семью. Но слова её: - Видимо, я просто взрослее, - остудили его. Мальчиком Лёшей он перестал быть после смерти мамы, и если Саша не поняла этого сразу, то он правильно ушёл. Провожая Сашу взглядом через стекло, Лёшка внутри беззвучно плакал о несбывшемся, а, как только Саша скрылась в самолете, развернулся и пошёл за документами. *** Шум аэроэкспресса стал благословением для обоих пилотов. Гущин наконец-то проорался, а Зинченко сделал вид, что толком ничего не услышал – потому, что отношения со стажером нужно было выстраивать заново. Леонид Саввич после откровенного разговора с Шестаковым вдруг понял, что и сам несколько «забронзовел» и перегнул. Стажёр не был отчаянным разгильдяем, нет, Зинченко тогда бы его вовсе в полёт не взял. Гущин просто не желал видеть границ правил и инструкций. В системе координат этого парня работа лётчика была наивысшим благом и приоритетом. «А вот, ты, Лёня, в таксиста превратился», - шагая к штурманской, думал Зинченко. – «Спускаешь хамлу всякому оскорбления экипажа, твоего экипажа, Лёня, парня чуть не упустил. Все балбесом его считаешь. А ведь он пилот – настоящий, лётчик от Бога, выдержки бы ему чуток, да опыта, и он тебя переплюнет. Ни это ли тебя так закусило, а, Лёня – Леонид. Боишься? Небо ему уступить боишься? Все мы боимся перестать летать, только вот в руках держать себя всё-таки стоит». Леонид Саввич искоса глянул на стажёра, еле поспевающего за ним. Видел он взгляды, которые тот бросал на пилота Кузьмину. Решение вызрело неожиданно: надо в рейс Сашу взять. И Валерку тоже, пусть школу пропустит да может рядом хоть побудет, язык опять же подтянет, Вика и Андрей хорошо на английском говорят. «Романтик вы последний, Леонид Саввич, - опять подколол себя Зинченко. – Развод на Вас повлиял что ли». Да, развод. Он случился как-то обыденно, незаметно. Просто Ирина села напротив Леонида однажды вечером и сказала, что устала делить его с небом; что годы идут все быстрее, а её Жужик потерялся где-то за облаками окончательно; что ей хочется простого женского счастья, разговоров обо всем на свете, а не только про сына и его успехи, и что ей надоело все события в жизни подстраивать под расписание полетов. Леонид Саввич послушал жену, внутренне с ней согласился, кивнул и уехал в старую теткину квартиру. Он ведь, оказывается, тоже устал – от постоянного недовольства жены, от перманентного конфликта с Валеркой, от того, что после сложного рейса не получалось тихо помолчать вдвоем. Валерка дался им с Ириной очень тяжело, и он – их единственный долгожданный сын – отодвинул от жены самого Леонида практически сразу. Много лет вся семья жила под девизом «Валерику надо…», а надо болезненному пацану было ой как много. На дворе стояли тяжелые девяностые, чтобы обеспечивать семью, приходилось крутиться, а, значит, все больше и больше летать, и все меньше и меньше времени оставалось на семью. Подписав документы на вылет, Леонид Саввич задумчиво покрутил обручальное кольцо на пальце, но снимать его не стал, успеется ещё. Хоть и подали они с Ириной заявление в ЗАГС, женой своей её он считать пока не перестал. «Вот вернемся через месяц, тогда и сниму», - прокрутив кольцо, подумал Зинченко.