Чувство, словно без него прошла вечность

      Хисока скрылся за дверьми аптеки после короткого уверенного поцелуя – ответа на его предложение. Тугие петли скрипнули, провожая исчезнувший за мутным стеклом силуэт, и рядом с оставшимся по среди улицы одиноким парнем пробежала на поводке собака. Ее хозяин мерно прошествовал следом, бросив косой любопытный взгляд на притихнувшего мальчишку, и Гону вдруг вообразилось, что непременно этот случайный встречный обо всем догадался. Прочитал по его смущенному лицу все запретные мысли, совершенно ясно представил за чем направился рыжеволосый его спутник за скрипнувшие жалобно двери и неизбежно подумал, что невообразимо мал он для скрывшегося в магазине мужчины.       Всю свою жизнь он был мал. Ведь сколько бы не шло вперед время, цифры в паспорте не изменялись. Год рождения был все тем же, и та разница, что затаилась между двумя датами, прописанными в удостоверяющем личность документе, оставалась неизменной. Хисока все еще был старше, а Гон рядом с ним оставался все тем же мальчишкой, что и парой лет раньше.       Случайный прохожий проследовал дальше, оставив за собой шлейф приятно пахнущего одеколона, и скрылся за углом дома, пропадая с доступного зрению вида. Сонная улица вновь погрузилась в одинокую тишину, и только холодный на рассвете ветерок забрался смущенному своими мыслями парню под тонкую футболку. И ветерок этот, обдувая раскрасневшиеся щеки, уж точно знал многим больше, чем прошедший мимо ранний встречный.       Вновь скрипнули тугие двери, выпуская из пропитанного антисептиком аптечного царства красноволосого эксцентричного мужчину. Он был в том же приподнято-озорном настроении, что отразилось на его лице после согласия, все так же уголками губ улыбался и спускался с высокого крыльца явно что слишком воодушевлено. Но вот ожидавший его возвращения спутник за те короткие две минуты его отсутствия погрустнел куда сильнее, чем бывало прежде, когда мимолетная встреча неизбежно тянулась к прощанию.       Виной тому было пробравшееся под кожу сомнение. Оно, как снежный шар, становясь все больше, окутало каждую клеточку его тела. И совершенно не ясно было, что послужило тому причиной. Не пробежавшая же рядом собака, да и не хозяин ее, исчезнувший за поворотом. Наверное, все же легкий утренней ветер, забежавший под кожу и поселивший на ней прохладные волны мурашек.       Гон начал сомневаться в данном Хисоке согласии. Не сказать было, чтобы в один миг он перехотел с ним быть или касаться его невозможно идеального тела. В душе Гон совершенно искренне желал попробовать, желал ощутить то, чему люди уделяют так много внимания. Но явилось вдруг во всей этой идеальной картинке фантазий «но». Оно забралось цепко, и распустило по сознанию свои лапки, подбросив тьму прошлых Гона фантазий. В тех фантазиях, в представлении их с Хисокой первого секса не было четко сформулированного ответа на вопрос: «Ты хочешь попробовать?». Такого вопроса просто нигде не было. Ни в рассказах людей из интернета, ни в парочке эротического содержания прочитанных книг. Вроде бы и что такого? Ну не было, а у них есть, но… Гон не был уверен, что согласен пробовать все. Он не был уверен в этом раньше и уж теперь потерялся совсем. Потерялся и испугался.       Вдруг резко вокруг погасли уличные фонари, оставляя просыпающийся город в полутьме рассвета. И Хисока, спускаясь с последних ступеней крыльца, выбил Гона из сомнений коротким:       – Держи.       Он подкинул что-то, зажатое до этого в ладони, в воздух, и спохватившийся его спутник метнувшись ближе словил двумя ладошками полетевший в его сторону предмет. Вопреки проскользнувшим испуганным мыслям то оказалась со вкусом черники аскорбинка.       – С голубикой не было. – пояснил для чего-то Хисока, и пораженный его словам Гон уставился в свои раскрытые ладони, разглядывая бело-фиолетовую пачку.       – Откуда ты знаешь мою любимую ягоду? – вопрос сам сорвался с розовых губ.       – Не знаю. Но похоже, что сведения относительно тебя в моей голове формируются независимо от принимаемых мной усилий по их запоминанию.       Хисока, согнув в локте руку, взмахнул кистью, совершая не объяснимый Гону жест, похожий одновременно на прощание или на желание отмахнуться от каких-либо назойливых вопросов.       Окутавшая улицу рассеивающаяся косыми солнечными лучами темнота рассеклась красным светом заработавшего светофора, и подсвеченные зеленой вывеской волосы Хисоки озарились его привычным кровавым цветом. Этим видом можно было залюбоваться. Можно было и, отбросив все сомнения, довериться опыту невообразимого ласкового с ним безжалостного убийцы, но непонятной природы страх уже пробрался глубоко в разрываемую сомнениями душу.       Все же, Гон был совершенно не готов. Совершенно не знал, что требуется от него. Не знал, нужно ли ему как-то готовиться? Обязательно ли Хисоке проникновение? И уже тысячу раз он пожалел о том, что не решился все же найти хоть кого-то в интернете, кто бы хоть что-то подсказал, хоть что-то пояснил. Чтобы не оказаться сейчас… таким глупым, рядом с самым важным человеком.       На прохладную опущенную за потянувшимся к груди подбородком щеку легла холодная рука. Эта рука, огладив нежно, требовательно потянула смуглое лицо вверх, где переполненные испугом карие глаза встретились с прищуренными золотыми. Те глядели изучающе, внимательно, но не строго, не припечатывая к стенке за оплошность, а будто пытаясь что-то разглядеть, далеко, глубже чем за темной радужкой.       Под взглядом этих внимательных глаз Гон почувствовал себя обнажённым. Все его чувства оголились, реагируя на каждое движение горячо, резко и непредсказуемо. Его ладонь сцепилась, обнимая злосчастную аскорбинку, и его лицо исказила гримаса сожаления. Съехавшиеся к переносице брови, натянули лоб, а поджатые губы углубили носогубные складки. В следующие мгновение, запечатленное искажением чувств лицо, соскальзывая с удерживающей щеку ладони, уткнулось прямо в ворот белоснежной жилетки.       Рядом, осветив обнимающие Хисоку мальчишечьи руки фарами, остановилась машина, послышались скорые шаги, и в который раз скрипнула тугими петлями дверь аптеки. Где-то недалеко заговорили люди, и, прошеркав шинами, остановилась у светофора явно крупная гудящая грузовая техника. С восходом солнца город, напоминая вскипающую в кастрюле воду, наполнялся жизнью.       В этом зарождающимся новом дне бесконечных погонь за целями, успокаивающе терпко пах специями Хисока. Его естественный запах оттенялся той самой ярко пахнущей смесью трав в глинтвейне – необычно и едва уловимо. Размеренно билось под прижатым к груди ухом его сердце, а длинные его пальцы закопались в отросшие темные волосы.       Никогда прежде Гон не ощущал себя таким слабым. Давно уже не чувствовал он столь огромной пропасти между знаниями и умениями Хисоки и его собственными.       Кряхтя мотор тяжёлой остановившейся у светофора машины постепенно начал разгоняться, и вместе с ним Гон попытался привести чувства в порядок. Не такого первого раза он ждал. Вообразить не мог, что отреагирует столь странно! Ведь и правда он очень желал ощутить касания Хисоки, подарить ему и свои неумелые ласки.       – Успокоился? – склонившись к уху, через время нежным тоном поинтересовался Хисока.       В теплых защищающих от ветра объятьях волнение и правда отступило.       Гон, осторожно отлипая от породнившейся с щекой груди, раскрыл сцепленные глаза и обнаружил сватающие голубым небо у горизонта дороги. Он бы совершенно точно испугался бы времени, проведённого в успокаивающих объятьях, если б вовремя не вспомнил, как быстро весной день захватывает право озарить солнцем небо у ночи.       – Так и что пока меня не было случилось? – спросил, возвращаясь к диалогу Хисока.       Парень в его руках, моргнув, покачал отрицательно головой. Не хотелось ему лишний раз поднимать тему, что так беспокоила, но вроде бы сию секунду немного отпустила.       – Не ври. – в ответ на нежелание признаваться прозвучал строгий голос. – У меня есть некоторые предположения по этому поводу, но я желаю услышать твое объяснение, Гон Фрикс.       – Тогда, может направимся к дому? – осторожный вопрос растворился в тканях выглаженной жилетки, и ее обладатель молчаливо кивнул.       Сжатая в ладони аскорбинка оказалась раскрыта, и две круглые таблетки опустились на юношеский язык. Сладким вкусом, чуть оттененным искусственными ароматизаторами, сахар, прогоняя душевную горечь, растёкся на языке. Хисока от сладости отказался, засунув свои холодные руки в карманы. С его лица пропала былая растянувшаяся на губах улыбка, и едва заметная морщинка залегла между бровей.       Казалось, что азарта возможной интимной связи между ними никогда не было.       В паре десятков шагов, за поворотом показался угол нужного дома, и, свернув во двор, Хисока озвучил закравшееся в душу Гона ощущение:       – Не стоило оставлять тебя одного. – произнес он с нескрываемым разочарованием в голосе.       Под скосившимся в сторону взглядом шафрановых глаз Гон кивнул. Вся его обыкновенная смелость куда-то растворилась, убежав под ноги тенью. Он совсем не понимал своих чувств, предпочтя найти объяснение столь странному своему поведению в накопившейся за очередную бессонную ночь усталости.       Видимо осуществлению сокровенных желаний не суждено было еще сбыться.       Полумрачная квартира встретила их запахом свежих роз, смешанных с влажной сыростью ванной комнаты. Гон позабыл включить после Хисоки вытяжку, и, снимая с ног кроссовки, решил рассказать стоящему позади фокуснику особенности этого уютного и родного Гону уголка мира.       – Когда помоешься, не забывай включить вытяжку. Выключатель, что слева от двери. А то иначе вся квартира сыростью напитается. – произнес он, и, ступив босыми пальцами на прохладный пол, хотел было исправить допущенную оплошность, однако, останавливая, на его тонком запястье сошлись кругом чужие сильные пальцы.       Успокоившееся было сердце, как по щелчку пальцев, забилось быстрее.       – Гон, ты обещал рассказать, что происходит.       Напоминание вновь исказило сомнением юношеское лицо. Отвернувшись от фокусника, как от объекта потаенного страха, он зажмурил глаза, собираясь было с силами, но, опередив разбежавшиеся мысли, строгий голос из-за спины очертил ясную фразу:       – Я не собираюсь тебя насиловать. Если ты передумал, достаточно просто сказать.       Холодные на запястье пальцы разжались, и Гон, обескураженный произнесенной голосом любимого фразой, замер. Никогда предположение или возможность изнасилования в его голове не умещались в одном предложении рядом с именем самого умопомрачительно красивого мужчины за его спиной. Эти два слова априори не могли стоять рядом. В них просто не могло быть смысла. Ведь Хисока, при всей свей необузданной страсти к риску, никогда бы не сделал ничего подобного. Гон был абсолютно уверен в этом. Ведь Хисока в душе был нежным.       Потому, произнесенная его голосом фраза, отпечаталась столь ярко в сметенном сознании.       За спиной послышался звук расстегивающегося замка его сапог, и Гон, подстегнутый сорвавшимися с тонких губ словами, обернувшись к склонившемуся к полу фокуснику, без утайки произнес:       – Я даже не думал о подобном. – очертил он ровным тоном.       – Тогда что это за выражение твоего лица и нежелание рассказать мне его причину? – освободив одну ногу, Хисока, соступив с пыльного коврика у входа и оперевшись на одну ногу, встал в тесном пространстве коридора совсем близко.       Его алые волосы подсветил озорной лучик отразившегося в зеркале солнца, и Гон, глядя, как копна уложенных его волос опускается к бело-алому сапогу, решился признаться. Все равно больше чем сейчас испортить настроение для первого в жизни секса уже точно не получилось бы.       – Я… – начал было парень, и, запнувшись, сжал крепко ладони, выпалив:       – Это из-за того, что я ничего не знаю! Я столько читал об этом в интернете и все равно ни капли не разобрался! Я совершенно не знаю, как мне нужно готовиться. Нужно ли это вообще. А еще я не уверен, что это не больно.       От предельно откровенной речи загорелись жаром розовые щеки, и удивительно правдиво отреагировало бившееся о ребра сердце – оно, расплескав под кожей надежду, успокоилось. Будто давно уже Гону следовало признаться.       Организм человека всегда предельно честно реагирует на любые внешние воздействия не зависимо от придуманных мозгом идей. Сколь угодно сознание может противиться и лгать, но спокойствия оно так не найдет. Спокойствие находится лишь тогда, когда разлад меж правдой и выдаваемым за правду устранен.       Так и сейчас, спокойствие разлилось удовольствием по телу с тихим выдохом набранного в легкие воздуха. А взгляд золотых его глаз, отрываясь от расстёгнутого сапога, поднялся выше.       Его вторая нога встала рядом, задевая влажной ступней торчащие на похолодевших пальцах ног ногти. И Гон вдруг резко вспомнил о своей забывчивости. Смутился тем, что, столько готовившись к долгожданной встрече, сумел он позабыть об этих дурацких отросших ногтях. И пока оказавшийся совсем рядом Хисока склонялся к укрытому волосами уху, думать о ногтях было намного проще, чем вспоминать похожие на признание в трусости слетевшие с губ слова.       – Гон, все, что тебя интересует, ты можешь спросить у меня. – прошептал, как самый искусный змей шелестя языком, Хисока.       Язык этот, следом размашисто лизнув скрывающуюся за волосами раковину, заставил Гона затрепетать. То ли от вульгарного этого действия, то ли от вкрадчивого шёпота или дыхания, пробежалось вниз к шее похожее на зарождающиеся мурашки чувство. Колени показались слабыми, и, прижимаясь к сильной груди, Гон вновь обхватил ладонями широкую спину.       Все начало путаться. Мысли, чувства и ощущения, сменяя друг друга, будто играясь в игру, крутили чертово колесо, ныряя от центра – смятения к краю, где все естество только и желало отдаться течению.       Будто ощущая эту зародившуюся в душе Гона игру, сильные мужские руки, подталкивая к краю, сомкнулись в ответном чутком жесте на тонкой талии.       – Ну же…– в самое ухо раздалось шептание. – Попробуй спросить у меня, котик. Что тебя так беспокоит?       Хисока, прижимая к себе юное мальчишечье тело, стал похож на настоящего змея-искусителя. Все его настроение из серьёзно-строгого преобразилось до той степени в игривое, что Гон ощутил себя в его руках самой интересной игрушкой. Он чувствовал каждый его вздох кожей у мочки уха, чувствовал поглаживающие круговыми движениями подушечки пальцев за тканью футболки.       Это Хисоки дыхание обжигало, его руки опаляли жаром талию, а острый, самый ровный, нос то и дело утыкался невзначай в сокрытую волосами раковину, пуская волны мурашек.       – Ссспроси, мой котик… – настойчивее подтолкнул Гона к диалогу красноволосый джокер, и в тот момент парень бы поклялся, что Хисока – само воплощение демона разврата – Асмодея. Ведь не способен же человек, так легко играясь чужими чувствами, за один лишь вечер пробудить в душе столько эмоций? Прочитать одним лишь взглядом и направить вслед за своим ласковым голосом в мир, совершенно не познанный и пугающий?       Озорная рука, сорвавшись с талии, огладила раскрытой ладонью всю спину, поднимаясь выше, к лопаткам. Она остановилась у шеи, острыми ногтями лаская кожу у ворота одетой футболки.       Еще минутой прежде Гон и не подумал бы, как легко и быстро, оказавшись сметённый своей неопытностью, он пустит все на самотек. Ведь как иначе объяснить то, что колени его совершенно не слушаясь, подогнулись, когда острый, вполне человеческий, не демонический язык оказался за его губами. Его подхватила оставшаяся на талии рука, прижала к сильной груди ближе, и в тот момент, низом живота упираясь в мужские бедра, Гон ощутил его возбуждение. Совершенно точно, без каких-либо еще сомнений, этот твердый, появившийся из ниоткуда предмет был его членом.       И ответ на тот будоражащий душу вопрос: «почувствовал бы Гон его возбуждение?» нашелся в реальности. Он почувствовал. Ярким жаром, опалившим кожу. Трепетом взволнованного сердца. И одной только верной мыслью: член Хисоки явно что был больше члена Гона.       Страстный язык, изучая еще толком не освоенное тело, ласкал розовые распахнутые губы, забираясь в те нежные, сокрытые от непогоды места прямо за сжимаемой полоской кожи. Гон не знал никогда раньше, что его собственные губы могут раскалиться. Что может дрожать под касаниями сетка нервов на обратной стороне обыкновенных людских губ. Что язык его, играясь с чужим, может распространять по телу удовольствие.       Интересно, вот так люди получают удовольствие, лаская языком член?       Вопрос этот, всплывший так ярко, сразу же где-то затерялся, когда Хисока, ступив шаг к стенке, прижал Гона к ней спиной. Это стало спасением. Ведь, опираясь теперь о твердую поверхность, потерявшийся в поцелуе парень, неумело, но уверено отвечая, больше не навалился на стоящего рядом мужчину. Мужчина этот получил куда больше возможности для действий, и не разрывая, пылкий поцелуй, он, вдавив мальчишку в стену, просунул меж его разведенных ног колено.       Хисока прижался сильнее, увлеченно вырисовывая языком во рту парня невероятной страсти узлы. Его колено уткнулось в стену и сокрытое объемными штанами бедро уперлось в юношеское возбуждение. В следующий миг, сам того не ожидая, Гон простонал, протяжно, жарко. Он издал эти звуки прямо в распахнутый рот Хисоки, и, когда сильная рука не сдержанно огладила его бок, спускаясь ниже, непроизвольно он поджал в коленях ноги. Ноги эти слишком быстро нашли сопротивление в виде чужого просунутого бедра, и, когда шаловливая ладонь скользнула по бедру прямо к миниатюрному члену, обхватив его, Гон, дернув голову в сторону, разорвал поцелуй. Его ладони подкрались под когтистые пальцы, и, спрятав свое сокровище от любопытных рук, раскрасневшийся до мочек ушей, напрочь сбивший дыхание своим первым столь дерзким поцелуем Гон отвернулся.       Кончик его носа черканул по выбеленной щеке, и только сейчас в такой совершенно не подходящий подобным мыслям момент, Гон осознал, что от лица Хисоки пахнет тем самым ароматом специй. Выстроившаяся цепочка воспоминаний убежала концами в их прошлое, обернувшись круглой, коричневой баночкой на полке двухместного номера гостиницы. Этот запах. Так пах его крем.       Гон замер. И в ответном касании, острый кончик выбеленного носа уткнулся в раскрасневшуюся пухлую щеку. Ласково Хисока потерся о нее. Его ладонь, все еще лежавшая сверху прикрывающей возбуждение руки Гона, пальцами осторожно спустилась ниже, через плотную ткань джинсовых шорт оглаживая подтянувшиеся яички.       – Я буду нежен. – низкий, непривычный голос Хисоки наполнил пространство меж ними.       – Я знаю. – прошептал Гон, так же бархатисто-низко, глядя отнюдь не в шафрановую долину усыпанных пигментом глаз, а в отраженное зеркалом яркое алое солнце.       Два длинных пальца, нетерпеливо подцепив его подбородок, ласково увели карие глаза в сторону, возвращая повернутую в профиль голову на место.       – Если знаешь, почему тогда сжимаешься? – спросил мужчина, и, поглядев в его глаза за это время впервые, Гон ощутил еще одну заполоняющую все тело волну жара. В этих расплавленного золота глазах не осталось и капли былой сосредоточенности – полуприкрытые веки и расфокусированный зрачок заполняло возбуждение. Он, любовно лаская когтистыми пальцами изгиб тронутого подбородка, смотрел переполненный неподдельным желанием.       Хисока, одновременно источая безграничную силу и участливость, держал Гона слабо. И, осознав это, увидев страстное возбуждение в глазах напротив, еще недавний именинник, скользнув рукой в след движениям Хисоки, вновь пробрался под ласковые пальцы, отделяя их от яичек.       – Потому что ты смущаешь меня… – произнес он.       Резко и без предупреждения Хисока отстранился. Нога, пристроившаяся меж бедер, пропала, и две теплые руки исчезли вслед за отодвинувшейся грудью. Карие глаза удивленно распахнулись шире, и возбуждение занял пробежавшийся под кожей испуг.       Неужели, что-то пошло не так?       Гон оробело потянулся вслед отстранившемуся фокуснику раскрытой ладонью.       Нет, не мог же он передумать?       Волнение разогнало и без того стучащее сердце, и тревожные глаза уставились в прикрывшиеся веки. Распахнутая ладонь встретилась на своем пути с длинными пальцами, и секундой позже смуглых костяшек коснулись тонкие губы. Поднеся ладонь к лицу Хисока легко поцеловал ее, следом в одно движение широким языком проходя по мальчишечьим пальцам.       – Когда ты говоришь так откровенно, я схожу с ума, милый. – в его суженных, как щелки, глазах отразился опьяняющий душу азарт. – Ты можешь смущаться сколько твоей душе будет угодно. Эти розовые щеки и твой испуганный взгляд любого мужчину заставят трепетать от удовольствия. – с этими его словами пальцы сильнее сжали протянутую Гоном ладонь, видимо следуя за опережающими голос мыслями. – Не показывай такое лицо никому больше. Только я хочу видеть его таким…       Каким «таким» Гон так и не узнал. Открывшаяся соседская дверь с громким стуком ударилась о толстую ручку снаружи подъезда, и, как и подобает безусловному убийце, всегда остающемуся на стороже, Мороу обернулся волной ужасающей силы нэн. Фиолетовые его волны заструились, как из рога изобилия, по всему пространству, поглощая квартиру и прилегающую к ней территорию коридора своей подавляющей мощью. Отгораживая своей спиной Гона, Хисока, буквально материализовав меж длинных пальцев карты, вонзился взглядом в дверь.       С секунду стояла тишина. В след за ней за дверью с грохотом что-то упало, и послышался встревоженный вскрик. В следующие мгновение, окутавшийся тэн Гон, оттолкнул загораживающегося проход монстра.       – Хисока, убери хацу!       В пару движений минуя препятствие до двери, парень, не подумав и в чувство себя привести, прокрутив защелку, распахнул дверь.       На лестничной клетке меж ступенями и четырьмя дверьми квартир, облокотившись о край железных перил, с мутным взором темных глаз сидел сосед. У его ног растрепался упавший пакет. С каждой секундой разбитое его содержимое, похожее на то ли на сок, то ли на жидкое варенье, вытекало на пол.       – Милый! – подскочив к приходящему в сознание мужу, выбежала в одном лишь фартуке на тонкий домашний халат девушка. Она обеспокоенно склонилась к своему любимому, и из-под края ее коротенького домашнего платья показались всеобщему обозрению черные аккуратненькие трусики.       – Что с вами случилось? – невинно хлопая глазами, спросил босиком метнувшийся в подъезд Гон. – Я слышал грохот.       Слишком быстро вслед за парнем в дверном проеме оказался Хисока. Смерив взглядом длинные уходящие под платье ноги, он весьма по-хозяйски устроил руку на предплечье юного хантера, неизменно напоминая о своем присутствии.       – Милый! – вновь воскликнула девушка. И ее муж, потирая зудящие виски, негромко простонал.       – Может быть перепады давления? – поинтересовался Гон, ступая было к девушке ближе, как соскользнувшая с плеча сильная рука за край футболки удержала его на расстоянии.       – Не слышал, чтобы перепады давления оказывали столь сильное влияние на организм человека. – едко подметил, словно коршун, стоящий за спиной, Хисока.       Соседка, привлеченная чужим, незнакомым голосом оглянулась, произнося и обрываясь на полуслове:       – Я тоже никогда о подобном не слышала. Да и у Майка… – девушка замерла, замечая напротив подозрительного незнакомца. Ее щеки, после замеченного развратного его взгляда, вспыхнули смущением, руки поправили короткую юбку, и Гон с силой толкнул локтем своего любимого в живот.       – Ланса, все нормально. – срисовал прояснившимся взглядом Майк картину, в которой его юная жена в одном лишь коротеньком платьице стояла перед сомнительно вида размалеванным шутом.       Впрочем, его необоснованная ревность или может взыгравшее беспокойство остались бы одними лишь забежавшими случайно мыслями, если бы Майк внимательнее всмотрелся в столь же ревностно наблюдающего за соседкой мужчину. Хисока, уверенно прижимая к себе Гона, следил за длинными ногами лишь с целью перехватить тайком брошенный, не дай бог заинтересованный, юный взгляд. И этот взгляд бы, если б состоялся, имел бы смысл куда больший, чем обыкновенная девичья попа.       – Если у вас все хорошо, наша помощь, думаю, не требуется? – чуть прищурившись уточнил Хисока, и ответом ему послужил короткий грозный кивок, поднимающегося на ноги соседа:       – Не требуется.       – Вот и славно. – выбеленные губы, растянулись в отвратительно-приторной улыбке, и в следующие мгновение захлопнувшаяся жвачкой Хисоки дверь отделила две пары друг от друга плотной изоляцией.       – Что за мерзкий тип. Ты его когда-нибудь видела? – откашливаясь от сдавивших легкие ощущений, спросил Майк свою жену.       Та отрицательно покачала головой.       – Будь осторожней. И… прислушивайся к квартире Гона на всякий случай. – просверливая подозрительным взглядом соседскую дверь, произнес он.       В это же время в уютной, вновь сохранившей уединение квартире Хисока, с силой притягивая к себе оторопевшего парня, впился в его губы столь же подавляюще-властно, как и днем раньше. Его язык бесцеремонно проник в рот, крепкие руки опустились на упругие ягодицы крепко их сжимая.       От такого подавляющего неожиданного напора Гон оторопел. Уперев ладони в развитую грудь, он отстранился и для убедительности сконцентрировал в кончиках пальцев теплый, но предупреждающий поток энергии.       Шафрановые глаза, отразив неприкрытое раздражение, спрятали тот возбуждающе-страстный взгляд, которым глядели они парой минут прежде. Этот взгляд затерялся где-то под трещинами радужки, и Гон, выпутавшись из пылких объятий, отступил. Потерявшись в столь резко сменившимся настроении своего джокера, он, пытаясь сообразить сего изменения причину, сделал пару разделяющих их шагов. Под босыми ногами за место усыпанного песком входного коврика оказался прохладный пол. Все так же приятно пахло бутонами роз, но запах сырости все сильнее наполнял легкие, вымещая их нежный аромат. И вроде бы все осталось прежним, поменялись лишь пропорции, но уловимое изменение запустило встревоженное чутье под кожей.       Что-то стало не так.       Хисока все еще был возбужден – Гон почувствовал это оказавшись тесно к нему прижатым – но его руки стали резче. Однако, беспокойство за едва более грубые касания прошло мгновенно, как взгляд парня застал его отражение в зеркале. С ужасом он понял, что, выглядя, вот так – как в отражении – он глядел на соседей.       Под пыльным на свету стеклом зеркала его лицо выглядело, как в заставках эротических игр – развратно. Его щеки, покрывшись багровыми пятнами на розовом фоне, походили на залитые красным боком яблоки, такие же яркие и блестяще-гладкие. Его волосы, растрепанные то ли ветром, то ли ладонями фокусника, топорщились куда более беспорядочно, чем обыкновенно. Его вдохнувшие чужих ласк губы, став пухлее от накатившей крови, ощутимо пульсировали, требуя продолжения страстных поцелуев. И всю эту и без того безнравственную картину вершили распираемые у ширинки шорты.       Он выглядел распутно. До той меры неприлично, что в таком виде даже перед Хисокой стоять было неудобно, не говоря уже о том, чтобы общаться с соседями!       На юном лице, сменяя охваченное прежней страстью выражение, устроилось смятение.       Как можно было столь необдуманно открыть входную дверь?       – Что они подумали? – вторя своим мыслям, озвучил свое беспокойство Гон.       На его щеки легли узкие длинные ладони.       – Они были увлечены беспокойством друг за друга, а не нами. – прошептал на ухо красноволосый рассвет, и яркий луч отраженного солнца стремительно вонзился Гону прямиком в глаз, заставив того зажмуриться.       Хисока пристроился сзади, не теряя и секунды прикрытых Гоном глаз. Уперся бедрами в уходящий к пояснице край ягодиц и обхватил ладонями плоский живот, не давая и возможности отстраниться. Вновь он был ласков. И от его ласковых касаний все так же, как прежде, разбегались мысли, совершенно не желая фокусироваться. Все беспокойства за соседей отпустили.       Подумаешь… ну даже, если и поняли они все? Какое кому дело? Да пусть хоть весь мир знает, что Хисока, самый лучший на всем свете Хисока, теперь с ним. Что он его защищает и оберегает. И пусть даже столь безрассудно, что соседи падают в обморок от силы нэн. Впрочем, они ведь сами виноваты. Вели бы себя аккуратнее ничего бы не случилось.       Его руки с живота, нежно огладив по кругу, скользнули одна к груди, а другая ниже, вновь возвращаясь на прежнее место у ширинки джинс.       Послышался тихий рваный выдох, и в след за ним в самое ухо прозвучала довольная усмешка. Тогда пришло понимание – этот странный выдох принадлежал самому Гону!       Уверенными движениями крепкие руки прижались к телу, и в том месте, где пальцы надавили на согнутый в трусах член, все внутри поджалось. Приятное, сладостное волнение пробежалось по мышцам внизу живота, кровь запульсировала под пальцами сильнее, и Гон, оперевшись руками о зеркало и потерявшись в первых столь сильных ощущениях, позволил Хисоке расстегнуть его шорты. Это было похоже на наваждение. Его тело, оголив всю сеть подступающих к коже нервов, желало его касаний. Его касания будто учили дышать заново, рвано и коротко вдыхая легкими, но ощущая куда больше кожей.       Ровный нос, уткнувшись в затылок, на грани щекотки и удовольствия раздувал мелкие волоски в месте, где сзади шея уходила к плечам. Хисока даже не целовал. Он только удерживал своей ладонью юношескую грудь, задевал дыханием кожу и игрался с резинкой выглянувших трусов, то забираясь под нее озорным пальцем, то оттягивая и легко отпуская, что мягкая ткань слегка ударяла по телу.       Хисока ждал.       Ждал и Гон, то и дело содрогаясь под чужими умелыми действиями и желая, почти крича своим телом, о большем.       Сводящая с ума ласка продлилась ужасающе долго. Хисока был терпелив. Он походил на сытого хищника, что поймал свою добычу и наслаждался развлечением с ней, прежде чем утолить возникшую жажду. Его руки касались через одежду, лишь изредка растворяя надежду в невесомом касании у пояса трусов.       Он хитрил. И его тактика давала плоды – Гон с каждым движением раскрытой на груди ладони стонал громче, извивался трепетнее и иногда позволял себе толкнуться вверх членом, в поисках отстранившийся руки.       Гон желал большего. Казалось, его рациональная и трезвомыслящая голова давно уже оставила место лишь одному желанию. Однако на подкорке сознания понимая, чего добивается от него фокусник, эта отключившаяся казалось голова протестовала. Ведь Гон, крича своим телом о желании, не мог произнести это вслух. Не мог он.       Не мог, предельно ясно понимая, что не хочет впускать в себя прижимающийся со спины член. Боится. Даже тая под объятьями, боится. Ведь Хисока даже со спины, даже через одежду ощущался крупно. Его член был широким и большим, не таким, как скрывающийся под джинсовой тканью. Эта разница их размеров смущала даже в таком состоянии.       Гон никогда не задумывался прежде, как ему реагировать при таком раскладе? Хисока представлялся в разыгравшемся юношеском воображении примерно таким же, как и он сам. Немногим может больше в силу различного возраста, но не таким.       Так страх перед анальным сексом становился еще более веским. Мало того, что удовольствие это изначально представлялось, как сомнительное, так еще и с такой махиной позади точно ничем хорошим обещало не обернуться.       Вот только и это не совсем было правдой. Ведь несмотря на страх проникновения, ощущать упирающиеся возбуждение было приятно. Даже будоражаще интересно.       Взошедшее солнце слепило глаза, пуская под сомкнутыми ресницами разноцветные круги и не оставляя возможности подглядывать. Отчасти именно из-за невозможности следить за происходящим взглядом, от части из-за концентрации на оставленном у шеи поцелуе Гон пропустил момент, когда ласкающая край лобка ладонь соскользнула по костяшкам бедер за спину. Ласкающим движением она ловко забралась под плотную джинсовую ткань и, огладив выпирающие ягодицы, отправила ненужные сейчас шорты к коленям.       Это произошло слишком быстро – шорты со стуком ударившегося телефона упали на пол, любопытные пальцы обхватили открывшуюся взору полусферу, а Гон распахнул прикрытые ранее глаза. Возбуждение будто окатило прохладным душем, отрезвляя сознание.       Не заметив переменившегося в партнере настроения, Хисока, все так же оставляя на нежной коже у затылка легкие поцелуи, прижался бедрами к серым трусам.       – Нет, Хисока… – дернувшись от этого касания, как от раскалённой конфорки, простонал Гон. Он хотел произнести «нет» уверенно, но получилось ужасающе слабо.       Однако, руки на его теле, как по команде, разжались, позволяя отступить.       Вокруг вдруг сделалось разом шумно – за окном послышался глухой стук и следом истошно закричала чья-то сигнализация; запиликал, сдавая назад, грузовик и с грохотом захлопнулась железная дверь подъезда.       Сзади, теперь уже на расстоянии шага, в молчании стоял Хисока. Гон ощущал спиной его взгляд, не зная, как объясняться. Все произошло слишком резко. Неожиданно. Он сбежал, поджав хвост, как последний трус. А потому, как можно тише, вдохнул, пытаясь придумать любое мало-мальски правдивое оправдание.       Расфокусированный взгляд в поисках зацепок пробежал вдоль комнаты. Совершенно ничего не приходило в голову, только на глаза попались потихоньку сдувающиеся воздушные шарики, и на душе стало лишь горше.       – Что случилось? – спросил из-за спины мужчина, и с его словами за окном утихла кричащая сигнализация.       Он сделал шаг ближе, возвращая интимное расстояние между ними. На таком расстоянии предельно остро ощущалось кожей чужое дыхание, а тепло чужого тела подогревало затаившийся воздух.       – Гон, – имя прозвучало требовательнее. – Тебе что-то не понравилось?       Юношеская голова, вновь пригнувшись за ссутулившимися плечами, едва заметно покачала макушкой из стороны в сторону.       Как могло то, чем они занимались не понравиться? То было совершенно лучшее, что приходилось Гону когда-либо испытывать. Самое интересное и странное. Ведь собственные его руки никогда еще не доводили желание до такого умопомрачительно пьянеющего состояния. Это было ново. Интересно. Каждый вздох Хисоки на шее заставлял все тело мелко содрогаться, теряя самообладание. И если бы не закравшийся под ребра страх, что жил за гранью сознания с того времени, когда мальчик превратился в юношу, Гон бы смог отдаться течению. Принять свое желание и желание Хисоки, но… То было бы уже в другой жизни. А в этой, Гон, пытаясь отбросить лукавую мысль об обмане, обернулся.       Оказавшийся напротив взгляда Хисока совершенно не похоже на себя обычного, смотря в равной мере обеспокоенно и участливо, пытался выискать за темной радужкой глаз что-то, все предыдущее проясняющее. Под этим взглядом Гону сделалось вдруг столь неловко, что его глаза стыдливо метнулись вниз и, неправильно скользнув по телу Хисоки, наткнулись на силуэт видневшегося за штанами его возбуждения.       Он действительно был большим. Пугающе большим.       Теплая ладонь, опустившись на юношескую щеку, совершенно ласково провела по ней большим пальцем, заставляя оторвать от груди подбородок и посмотреть выше.       – Гон, милый, ты напуган? – спросил мужчина нежно. – Мы можем оставить эту идею. В следующий раз…Хах.. – белые губы тепло улыбнулись, когда парень, схватив его прижатую ладонь, отчаянно замотал головой. – Тогда… – протянул Хисока, и следующим мгновением уверенно подхватил мальчишку перед ним на руки. – Мы пойдем мыться, и ты мне все расскажешь.       Гон возразить не успел.       С включенной теплой водой в ванне разом стало душнее и жарче. Не помогла даже распахнутая настежь дверь. Старенькая шторка отделила два обнаженных тела, сокрывшихся под теплыми струями душа, от утренней прохлады распахнутого в комнате окна.       Вспененная апельсиновым гелем для душа мочалка, двигаемая уверенной рукой, любовно скользила по юному телу. Она, не пропуская ни единого участка, забиралась под сгиб плеча, задевала отросшие волосы на шее и пробиралась меж разведенных в стороны ног.       И, наверное, Гон бы стеснялся ее прытких касаний, если бы его щеки не покрылись смущением еще раньше. В момент, когда Хисока, опустив его с рук на влажный холодный кафель, сказал раздеваться. И ладно еще бы просто сказал, тогда можно было бы поспорить, но он начал раздеваться первым! Отправил в угол под бельевой корзиной жилетку и стянул вместе с трусами свои белоснежные шаровары. Представ перед стесненным парнем в чем мать родила, не поведя и бровью, он кивнул на оставшуюся на партнере одежду.       Сопротивление, точнее его теоретическая возможность, было подавлено подбадривающим растрепыванием темных волос. Хисока произнес что-то до невозможности милое, похожее на сладкую конфету, и Гон перед ним разделся, старательно избегая прямого взгляда в район чужих бедер.       Удивительно, но стоя рядом с фокусником под душем, Гон умудрился так ни разу и не поглядеть меж его ног. Это при условии, что последние пару минут Хисока клещами вытягивал из своего юного любовника причину его испуга, и невольно глаза так и тянулись на эту самую причину указать.       Сдался крепкий, не расколотый орешек, лишь в ответ на сказанное с придыханием: «Неужели я был неаккуратен? Мне казалось, что тебе все нравилось.»       – Нравилось. – перебил растянувшуюся в мелодию речь Гон.       Мужчина, омывающий его ноги, поглядел вверх. И на пути к шафрановым глазам парень задел взглядом свой обнажённый член. Это было чертовски странно: Хисока, с потекшим от воды гримом, его натирающие мочалкой чужую кожу руки и обнаженный член Гона прямо между пересекающимися их взглядами.       Стоящий на коленях перед Гоном Хисока не входил ни в одну ранее доступную картину мира. Этот Хисока представлял собой нереальное, не состыковывающиеся с остальными звено пазла. Такие звенья обыкновенно откладываются на дальнюю полку, покрываются пылью и наконец теряются за ненужностью, растворяясь во времени. И Гон вдруг предельно четко за весь вечер ощутил, что ему бы не хотелось, чтобы и этот пазл остался за границами выстроенной картины. Ведь Хисока, что стоял перед ним сейчас, казался куда правильнее, чем все те, прошлые Хисоки, что не позволяли лишний раз к себе и прикоснуться.       Гон, набрав в легкие душного воздуха, глубоко вздохнул. Перед таким Хисокой казалось чем-то непростительным утаивать свои чувства. Потому, он, закрыв руками боящиеся глаза, без утайки заговорил:       – Мне понравилось… Понравилось и у стенки, и у зеркала. И, если ты был бы не против, я бы… хотел продолжить, но без… секса.       Вместе с последними словами с юных ног пропали натирающие кожу ладони, и Гон испуганно убрал от глаз руки.       – Невозможно продолжить секс без секса. – прозвучал строгий ответ.       Хисока выпрямился, принимаясь теперь натирать мочалкой свое тело. В другом бы случае, Гон непременно бы возмутился вопросом личной гигиены и наличием собственной фокусника мочалки, но сейчас, ошарашенно уткнувшись взглядом в стекающий от жара конденсат на плитке, такой мелочи он и вовсе не заметил.       Все надежды разом смылись в ту воронку, что утягивала воду за длинными испещренными мозолями ступнями. Вот и последовал ответ на еще один вопрос. Взрослым действительно необходим секс. И видимо, прав был Хисока, говоря, что Гон еще слишком мал. Мал, раз боится довериться и впустить в себя тот внушительный орган, что прижимался к его бедрам.       В глазах начало расплываться, а грудь неприятно сдавило тяжестью прежде, чем Хисока, ловко орудуя мочалкой, продолжил говорить.       – Я так понимаю, ты имел ввиду, продолжить без проникновения? – спросил он, но не дожидаясь ответа на вопрос, продолжил: – Хорошо. Давай без него. К слову, по твоим нерешительным действиям, я понял это еще в коридоре. Сказать честно, сначала я подумал, что ты просто стесняешься, но потом…       Хисока говорил и говорил. Уверенно наглаживая свое тело, он наполнял тесное пространство меж душем и шторкой своим бархатным голосом. Гон же, бессовестно застрявший еще в момент согласия, не слышал более ничего из его слов. В сознании высеклось на каменной возведенной им самим стенке лишь короткое «хорошо».       Все было столь просто? Столько потраченных нервов, переживаний и глупых придумок только, чтобы услышать «хорошо»?       Самое страшное зачастую так и оказывается налипшим на камушек слоем снега. Сорвется одна песчинка сомнения, полетит вниз по заснеженному склону и у подножья ее будет уже не остановить. Все знают золотое правило – подходить к вопросу рационально. Но вот решил ты рационально, что не хочешь? И что в таком случае делать, если все вокруг неизменно склоняет к тому, что должен захотеть. Как тогда довериться своему выбору? Ведь как бы то не было парадоксально, но довериться кому-то зачастую намного проще, чем поверить себе. Пойти вслед за кем-то, возложить на него всю ответственность и ощущать себя в безопасности, прячась за лживой правильностью и причастием. Зависеть от другого легче, а сказать осознанное «нет» страшно.       В нос ударил запах специй, вырывая Гона из мыслей. Хисока все еще что-то говорил. Вроде о чем-то важном относительно их совместного проживания, но слушать его сейчас было уже бесполезно – ведь нить разговора Гон все равно потерял. Потому, он, ступив к фокуснику ближе, прижался к его мыльному телу своим, таким же мыльным, лбом уткнулся в стираемый гелем грим и произнес:       – Спасибо.       Негромкое слово растворилось в потоке воды. Хисока легко усмехнулся и его теплые ладони обняли парня за плечи.       – Я понимаю тебя. Но впредь озвучивай мне чувства сразу. И спрашивай, что интересует.       Ответом ему послужило еще одного короткое и счастливое «хорошо».       А потом, после ванной, они перекусили, бессовестно достав из холодильника все самое вкусное. И вновь, сидя за общим на двоих столом, Гон заводил тему для разговора. Его тревоги отпустили, как по волшебству разогнанные одним лишь словом. Одним, но таким важным. Без него все было совершенно не так. Совершенно неправильно. Даже сладкие, сводящие с ума поцелуи, даже дарующие нежность касания не могли подействовать столько же успокаивающе, как простое Хисоки согласие. Хисока и правда заслуживал все то доверие, что разливалось у Гона под кожей, при одним лишь о нем упоминании. Хисока его слушал, не давил и был так трепетно-нежен, что от одних воспоминаний о сдержанной силе исследующих его тело рук, Гон обещал тут же возбудиться.       А ведь всего пережитого калейдоскопа сбивчивых чувств легко можно было избежать, если бы Гон не забоялся признаться в своем страхе сразу. Наверняка тогда подаренные длинными пальцами ласки были бы в разы желаннее. Жаль только, что прошлое не воротить…       Но что не делается, то неизменно к лучшему? Ведь так говорят?       В верности этой известной поговорки Гон убеждался уже не раз, а потому грустил о свершённом не очень, предвещая куда большее в скором будущем. Ведь не в характере Хисоки было отступать, а потому и мысли об отложенном ночью сне не приходили, оставляя место надежде на продолжение.       Продолжения и правда хотелось, но убранные на время мытья посуды цветы требовали к себе внимания. Гон обрезАл распустившиеся огромными шапками розы, любовно перебирая каждую веточку.       В одночасье все стало по-старому приятно и совершенно по-новому необычно. Необычности добавлял сидящий за столом в одних лишь белоснежных и слишком идеальных боксерах Хисока. Покачивая закинутой на колено ногой, он уткнулся носом в свой огромный телефон, изредка бросая косые взгляды на занятого делом мальчишку. И раньше такой Хисока был одной лишь увлеченной фантазией. Но даже в фантазии, даже в той самой злополучной гостинице, с которой все началось, Гон лишь пару раз видел настоящее его лицо, а тут без грима и с мокрыми волосами Хисока спокойно потягивал заваренный из пакетика чай.       Вслух рассуждая о сохранности обрабатываемых цветов, Гон, на секунду замолчав, обернулся. Совершенно точно – Хисока, совершенно человечный Хисока, лениво листал своим длинным пальцем что-то в телефоне. Заметив возникшее молчание, он с задержкой оторвался от экрана, да глянул чистыми своими глазами на разложенные по двум кучкам цветы.       – Еще не закончил? – поинтересовался он, и, усмехнувшись зализал ладонями влажные волосы назад, придавая им неизменную свою прическу. – Я все еще твой обожаемый парень. – протянул он, расплываясь в скользкой улыбочке. – Так что не гляди так любопытно, будто лица моего никогда не видел.       – Будешь больше говорить, даже сомнений не возникнет, что ты все та же змея под боком пригретая. – парировал в ответ Гон, и тонкие, светлые без макияжа брови мужчины вскинулись.       Он резко поднялся и в один шаг оказался за спиной, уперевшись ладонями по двум сторонам от заполненной обрезками цветов раковины.       – Какие мы дерзкие. – опасно прошелестел в самое ухо фокусник.       Его обнаженная сильная грудь уперлась в юношескую спину. И это первое их касание друг друга нежной кожей, непроизвольно зародило пробежавшуюся по юному телу волну мурашек.       – Я уж подумал, что от хваленой твоей смелости передо мной и следа не осталось. Но смотрю, я ошибся. – длинные пальцы, поднявшись по смуглой руке от сжимающей нож кисти выше, пробрались к острому подбородку. – Что ж, это радует. – повернув в бок Гона лицо, Хисока оставил на его щеке жесткий поцелуй, следом резво отпуская.       Устроившаяся меж юных пальцев белоснежная роза, покачнувшись, в одно движение осталась без почерневшего края своего стебля. Гон, отщипнув с ее верхушки пару потемневших лепестков, отправил ту к уже готовым цветам, и протянул задумчиво:       – Разве ты не такой же? То делаешь вид, что голову в любой момент откусишь, но на самом деле готов кого другого на куски порвать за меня? Так и я. Хочу казаться для всех сильным, но на самом деле…       – На самом деле сильный. – оборвал Гона облокотившийся о кухонный гарнитур мужчина. – Чтобы признать свои слабости нужна сила еще большая чем та, что обернулась удачной попыткой их сокрытия.       Смотря в распахнутое настежь окно, Хисока, игнорируя удивленное выражение, застывшее на лице его собеседника, оттолкнулся от облокачиваемой поверхности и выпрямился.       – Ладно, заканчивай. Я буду ждать тебя в комнате. – произнес он, следом быстро исчезая в дверном проеме и оставляя растерявшегося Гона наедине с его цветами.       Неосторожно взятая роза колко воткнулась своей крючковатой колючкой в грубую на пальцах парня кожу, и, будто вырываясь из оцепенения, он втянул через зубы воздух, перемещая руку ниже, аккуратно выбирая гладкое место.       Казалось, раньше Гон и во снах не мог к Хисоке примерить столь добродушный образ. Не представлялось ему даже возможным задуматься о том, что этот переменчивый джокер способен на рассуждения подобные состоявшимся.       В признании слабостей – сила?       Гон бы примерил эту фразу на кого угодно кроме жесткого и даже жестокого человека, что был сейчас рядом с ним. Ведь не могло же просто уложиться в голове, что Хисока при всей своей жестокости в душе мог оставаться столь… понимающим? Рассудительным? Подходящее слово так и не хотело подбираться, но смысл оставался прежним: как Хисока одновременно мог быть настолько разным? Могло ли означать это, что Гон еще ни капельки его не знал? И если могло, то он всем сердцем хотел его узнать. Хотел понять, как работает столь интересный для изучения мозг. Как генерирует он столько, казалось не свойственных Хисоке мыслей? И самое главное – Гон неистово хотел понять: какой тогда на самом деле Хисока Мороу?       Твердые стебли перевязались атласной лентой, и, обратно наполнив до краев раковину водой, Гон поместил обработанные цветы в холод. Как-то раз он слышал, что розам необходима была прохлада, и пусть на залитой солнцем кухне ощутимо начало теплеть, холодная вода должна была продлить прекрасным цветам жизнь хоть сколько-нибудь дольше.       В зале, устроившись на все том же неизменном надувном матрасе, раскинувшись звёздочкой лежал Хисока. Он вновь ласкал пальцем экран своего телефона, и освободившийся от дел Гон хотел было уже потянуть его круглую мозолистую пятку, стаскивая красноволосого джокера, как на его глаза попались разложенные на полотенце у окна вещицы. Мысли о необходимости собрать наконец раздражающий этот матрас уступили место немой обескураженности. На сером полотенце прямо перед носом красной копны волос разложенные лежали игрушки, что видел Гон лишь в фильмах с ограничением возраста просмотра.       – Я уже заждался. – протянул Хисока, откладывая телефон в сторону. Он медленно перевернулся на спину, как кот вытягиваясь в тонкую струну. Как кот же и притягивая к себе восхищенные изяществом взгляды. Он любил внимание, обожал восхищение и терпеть не мог безразличие. И Гон, своим уверенным согласием остаться рядом, обрек себя на бесконечный театр, в котором для привлечения внимания, под кожей играючи задергались на ярком солнце все мышцы. Впрочем, актер этого театра вполне себе был прав, и такой бесхитростный трюк сработал успешно – Гон засмотрелся. Довольный своей маленькой победой, Хисока продолжил:       – Ты уже соблазнил меня, котик. – начал он, бархатно окрашивая слова. – Так что будь добр, исполни наконец супружеский долг. И трахни меня.       Тон его льющегося голоса еще в начале предложения должен был Гона насторожить, но тот, беззастенчиво разглядывая подставленное глазам тело, напряжения не почувствовал. Зато испытал его сполна, подобно вылившемуся на плечи ледяному ведру после парилки, в конце произнесенной бархатным тоном фразы.       Как остановился Гон, только ступив шаг в комнату, так на месте и остался. Перед его глазами, вальяжно закинув руки за голову, Хисока демонстративно медленно развел в стороны ноги, открывая вид на увесистые меж ними спрятанные белой тканью яички. Сомневаться в верности услышанных слов не приходилось, но оторопевший Гон все же недоуменно промолвил:       – Что?       Такого предложения, нет, даже приказа, он никак не ожидал услышать. Хисока умел удивлять, а еще больше умел заставлять смущаться. Подняв одну ногу в воздух, фокусник натянул, как в балете, носок и следом поманил им парня на себя.       – Думаю, ты меня услышал. Впрочем, поясню для убедительности: не хочешь сам даваться, так возьми меня. – слова его, разливаясь в воздухе, были похожи на мурчание. – Второй раз я предлагать не буду. – предупредил он, и протянул вперед руку. – Иди ко мне.       Сюрреалистичность этого предложения забилась в юной голове, сметая все выстроенные стереотипы. Невозможно Гону было представить таких слов наяву. Но с улицы вновь раздалось пиликанье подъездной двери, а легкий еще совсем прохладный ветерок обдул разгорячённую солнцем смуглую кожу. То определённо была реальность, в которой Гон, сорвавшись с места, опустился на пружинящий чуть сдутый матрас.       Его щеки запылали смущением от раскрывшегося перед ним Хисоки и от его невообразимого предложения. И все движения, кроме первого – к матрасу, ощутились неуверенными, осмотрительными. Будто так призывно разводящий ноги в стороны Хисока лишь пошутил. Впрочем, умел ли Хисока вообще шутить? Вспомнив момент с разбившимся о пол слоном, что более всего походил на глупую, но шутку, Гон поморщил нос.       Матрас под перемещающимся чужим весом запружинил, и, не удержавшись на вытянутой руке, Гон клюнул носом в шершавую поверхность.       – Боже, какой же ты невинный. – раздалось над ухом, и тяжелая широкая грудь мужчины оказалась у Гона на спине. – То говоришь, что хочешь, то летаешь где-то в облаках, когда я перед тобой раскрываюсь. – сухой шершавый язык лизнул аккуратную мочку, и повалившийся на матрас парень вновь оказался прижатым сильным, нависающим сверху телом. – Ты бы лучше учился, как приглашать меня, а не…       – Хисока, отпусти…– прерывая шелестящий на ухо его голос, простонал Гон.       Давление на спине неохотно спало, и, ловко вывернувшись из-под сильных рук, поднявшись с матраса, парень смерил растянувшегося красноволосого кота неожиданно строгим для себя взглядом.       – Ты сказал, чтобы я взял тебя. – покрасневший до кончиков ушей Гон произнес эти невероятно смущающие слова столь неуклонно, как только смог. Его голос не дрогнул, а глаза, в секунду потерявшие свою былую растерянность, смерили удивленно вскинувшего брови фокусника. – Тогда ляг и лежи. – тверже отчеканил он, и на удивление Хисока подчинился.       Красноволосый рассвет, ловя своим алым волосом все искры восходящего солнца, опустился на спину. Его глаза с нескрываемым азартом выжидающе поглядели прямо на Гона, и в этом взгляде чувствовался вызов. Хисока явно авансом давал ему карт-бланш, и в любой момент легко мог забрать его обратно, но Гон, и не надеявшийся на столь удачно вытянутую им карту, не готов был так легко от нее отказываться. Пусть к такому он совершенно не готовился, пусть не знал толком, как доставлять удовольствие кому-то, но то был не кто-то. То был невероятной красоты мужчина, мужчина, мысли о котором заставляли Гона неизменно запускать себе в трусы руку. Этот мужчина, лежа у его ног, разрешал действовать Гону. И отбросив все страхи неудачи, юный любовник опустился меж раздвинутых его ног, не прерывая ясного контакта глаз.       Его ладонь заскользила по жилистой ноге, твердой и шершавой от незаметных глазу светлых волос. Подтянутая икра, ярко выделяющаяся в месте крепления к кости, покрытая шрамом коленка, широкое сильное бедро. Гон задержался на нем едва уловимо дольше, пристраиваясь у разведенных в стороны ног, и это едва заметное промедление дало Хисоке повод заговорить:       – Боишься смотреть выше? – спросил с закрывшийся в вопрос усмешкой он.       Эта почти что детская провокация неожиданно ярко разбудила поднявшиеся из глубины желание Гона Хисоку покорить. Это желание, столь сильно взыгравшее под кожей, разбудило покоящуюся силу, выпустив подавляющие волны нэн, прокатившиеся вдоль тела Хисоки от смуглых рук.       Горячий стон удовольствия слетел с пухлых без грима губ вслед за пробежавшей волной мурашек.       – Вау…– выдохнул фокусник, и восторженный, наполненный желанием взгляд коснулся исказившегося волнением лица.       Волна нэн схлынула, и ей на смену пришли застывшие в нерешительности пальцы. Гон испугался. Испугался самого себя, нахлынувших на него странных, совершенно ему не свойственных чувств. Желание завладеть Хисокой билось напополам с разумными доводами о разнице их сексуального опыта, о разнице в возрасте и абсолютной, казалось раньше, истиной, что непременно Хисока должен был оказаться сверху и контролировать весь процесс. Ведь так же было правильно? И совершенно не правильным казалось нависать над ним сверху, буквально кипя от страстного желания продолжить.       – Продолжай. – будто вторя внутреннему голосу, простонал Хисока, ногой притягивая мальчишку ближе, заставляя опуститься руками по обе стороны от его тела. – Не думай, мой сладкий. – прошептал он в сомкнутые губы.       Нетерпение, завладевшее Хисокой, вместе с повисшей в воздухе нерешительностью побудило сильные умелые бедра четко толкнуться выше, задевая своим набухшим членом подтянутые яички. Не встретив сопротивления, Хисока толкнулся еще раз, сильнее, и теперь уже задел возбужденный член Гона. Это действие возымело эффект куда больший, и будто пришедший в себя парень, перевалившись весом на одну руку, другой прижал вскинувшиеся бедра.       Хисока снова протяжно и бесстыдно простонал. И это был последний его столь призывный стон. Гон, соскальзывая рукой с острой косточки бедра, направил ее чуть ниже туда, где, аппетитно завернувшись, натянула трусы крупная головка. Пальцы уверенно, будто делали так не раз, обхватили чужой член, обворачивая вокруг растянувшуюся до предела ткань.       Еще один громкий, но уже удовлетворенный стон наполнил небольшую комнату, погружая ее в жар раскалившихся ощущений. Это было бесспорным подтверждением верности всех совершенных действий.       Хисока толкнулся в зажавшую головку руку, и тут же Гон придавил его грудь второй распахнутой ладонью, произнося:       – Не двигайся.       Шафрановые глаза, сверкнув искрами, следом закатились, когда одним движением смуглых пальцев был высвобожден из-под белоснежной ткани ровный ствол. И в этот раз, любопытный взгляд темных глаз скользнул от закатившегося в удовольствие лица вниз, скользя вдоль гладкого рельефа мышц к пупку и утыкаясь прямо в розовую гладкую головку.       – Не двигайся. – на всякий случай повторил еще раз парень, прежде, чем оттолкнувшись от развитой груди, отстраниться.       Но Хисока не был бы собой, если бы на любую просьбу легко бы соглашался. Отвлекшийся открывшимся видом на крупный член Гон не сумел вложить в последнюю его фразу той мощи, чтобы оставить Хисоку лежать недвижно. Потому, фокусник, в следующую же секунду, как давление с его груди пропало, на локтях приподнялся, с интересом ожидая дальнейших Гона действий. Тот никак, впрочем, на своеволие не отреагировав, уселся меж раздвинутых ног.       Твердый, наряженный член крупно содрогнулся, приглашающе покачиваясь.       – Ты обрезан. – констатировал парень, осторожно касаясь большим пальцем появившейся на уретре капли.       Его пыл и решимость заметно спали, а ладонь, явно что примеряясь, ровно скользнула по стволу ниже, утыкаясь в мошонку.       – Красивый. Но я все еще не представляю, как он может в меня поместиться. – отвлекся с намеченного плана Гон.       Член Хисоки прямой и ровный глядел вверх, утыкаясь верхним краем в пупок. Он не был ужасающе толстым, на глаз не особенно шире члена Гона, но вот длинна его была в разы больше. И вновь, глядя на этот бесспорно очень соблазнительный член, юношеский запал начал теряться, уступая место беспокойству.       Хисока театрально кашлянул.       – Гон, мы разберемся с этим позже. Мой член еще никого не оставлял к себе равнодушным. Тебе точно понравится. – произнес фокусник, и Гону хотелось ему верить. Даже, если слова его были лишь самоуверенным враньем, звучали они весьма обнадеживающе.       Белые трусы оказались на полу, пока Гон в раздумье глядел на пристроившиеся сбоку игрушки. Его расфокусированный взгляд скользнул к ним случайно, но теперь, сконцентрировавшись на прошлом своем занятии, он, напряженно сведя брови, рассматривал их внимательнее.       Вопрос откуда взялись на разложенном полотенце эти игрушки не возникал, но вот причины, по которым Хисока носил их с собой, были Гону куда более интересны. Все же, за столько лет беспрерывного ожидания этого дня, юный хантер так и не смог узнать своего самого сокровенного секрета. Может от того, что хранить человека в секрете от всех и надеется стать с ним неразлучно близким, изначально было неверным планом? Но от того интереснее было сейчас. Сколько еще принесут они друг другу сюрпризов, прежде чем наконец познают друг друга? И сколько они в процессе узнают о себе?       Длинный ноготь с белым маникюром опустился на маленькую пробку. Железная, она сияла в ярких лучах солнца, призывно блестя венчающим ее голубым алмазом.       – Стоит начать с этого. – подсказал Хисока, а затем он, взяв стоящую рядом смазку, ловко распаковал ее, выдавливая густой гель на острый кончик. – Я некоторое время не игрался подобный образом, так что придется тебе быть терпеливым. – произнес мужчина, а затем вручил, словно розу на протянутой руке, игрушку своему партнеру.       Покачнувшийся матрас принял широкую раскаченную грудь и жалобно затрещал под острыми коленями, когда у раскрытого окна устроились на подоконнике две громкие птички. Хисока усмехнулся, вторя их звонким голосам, и выпятил свою круглую плотную попу. Выпятил и потряс ею! Прямо у Гона перед глазами. Тяжелые яички призывно закачались, и вновь повинуясь какому-то неизвестному, но по ощущениям верному, знанию, Гон прижал к ним раскрытую ладонь, следом нежно оглаживая.       Стиснутая в пальцах другой руки, пробка отсветила ярким блеском в глаз, и парень, стиснув напряженно губы, поднявшись на пружинящих коленях, размазал меж раздвинутых Хисоки ног смазку. Она заблестела на темной морщинистой коже, и острый кончик игрушки без труда заскользил в ложбине меж ягодиц.       Эти скользящие движения невероятно возбуждали. Член Гона, истекая естественной смазкой, казалось еще сильнее возбудился, дернувшись в плотных трусах.       – Ну же, Гон… – простонал откуда-то снизу фокусник и изогнувшись, пустил руку за спину, прогибаясь в пояснице и ловя юношеское запястье.       – Надави. – скомандовал Хисока, прижав к нужному месту вытянутую игрушку. Та, направляемая чужими пальцами, слишком резко вошла, полностью оказываясь в сжавшемся теле. Хисока рвано втянул в легкие воздух, а на его лице отразилась боль. Испуганно, решив ситуацию исправить, Гон потянул за кристалл пробку обратно, но тут мужская ладонь вжала его в тело сильнее.       – Слишком резко. – выдохнул фокусник. – Нужно плавнее и медленней. Вот так, смотри.       Длинные любимые Гоном пальцы обхватили сияющую стразу, осторожно потянув обратно небольшую пробку. Она, обхватываемая плотными стенками, заскользила наружу, пока сильные мышцы не вытолкнули закругленный ее кончик. Хисока тихо застонал и вновь, направляя острие внутрь, осторожно надавил. Пробка заскользила обратно, так же под конец без усилия проваливаясь внутрь.       Гон затаил дыхание. Такие простые и совершенно развратные действия отозвались в его члене сильнее. Он трепетно заныл, и пока Хисока ласкал себя игрушкой, юный хантер разделся. Матрас неудобно под ним накренился, и неловким движением пробка соскользнула с нужного отверстия и, выпрыгнув из тонких пальцев, укатилась под диван.       – Она укатилась. – растерянно сообщил парень, когда рыжая копна волос, обернувшись, принялась высматривать потерянную вещицу.       – Жаль. – без тени грусти проговорил Мороу, и его длинные ногти вслед за потерявшейся игрушкой скользнули внутрь тела. Вновь Хисока напряг лицевые мышцы и слегка согнулся в пояснице. – Без ногтей конечно было бы лучше. – произнес он, вытаскивая пальцы и протягивая их к Гону. – Налей смазки. И возьми презерватив. Тот что в синей пачке. Хорошо, что я предусмотрительный и сразу купил еще и обычный размер.       – Сам себя не похвалишь – никто не похвалит. – парировал Гон, выдавливая на влажные пальцы еще прозрачной, вязкой даже на вид, жидкости.       – Не в твоем положении, милый, мне дерзить. – когтистые пальцы аккуратно проникли внутрь. – Я думал у тебя тут талант к активной роли, и ты меня разложишь прямо здесь, а в итоге сам себя растягиваю. Так что готовься получать удовольствие, а язык свой до другого раза придержи.       Прижуренный парень, взяв с полотенца синюю упаковку, подумал о том, что лучше б Хисока с таким настроением вообще ему не давался. Ведь знал же прекрасно, что Гон ничего не умеет, так чего ожидать было каких-то талантов? Может быть весь его талант только и был сосредоточен на нэн-способностях, не зря же все вокруг только и твердили, какой Гон способный. Вот видимо там и способный, а тут…       – Готов? – обернувшись поинтересовался мужчина и, заметив на чужом члене презерватив, одобрительно кивнул.       Тут хотя бы Гон в грязь лицом не ударил. Презерватив надевать он умел, путь и было то дело весьма несложное.       – Тогда ложись.       Хисока, встав на колени, поднялся и, выдавливая на ладонь еще одну порцию смазки, кивнул на разложенный матрас. Гону оставалось только подчиниться.       Выпирающие резиновые стыки на шершавой поверхности неприятно врезались в спину, солнце засветило глаза и с такого ракурса Гону плохо было видно, чем занимается медлящий фокусник, а потому он задумался, пытаясь отвлечься от возбужденного своего члена.       Первый секс. Интересно, первый секс у всех бывает столь же неуклюж? Так его ждешь, мечтаешь, а по факту… не так уж все гладко и выходит. И вроде все, как в мечтах: человек тот же, даже позиция куда более комфортная, но что-то не то. Хоть вставай с этого проваливающегося под коленями матраса и откладывай это дело до лучших времен. Хотя возможно и откладывать то вовсе не стоило, а стоило лишь не побояться и попробовать принять в себя его член? Ведь, когда Гона ласкал Хисока, было куда приятнее, чем, истекая смазкой, молча сидеть и ждать.       Матрас вновь прогнулся, впивая резиновые швы еще сильнее в нежную кожу. Хисока, устроившись у Гона на ногах, обхватил своей ладонью его член, медленно растирая по стволу смазку.       И впервые с момента их пребывания в зале Гону действительно было приятно. Даже через толщину презерватива ласковые натирающие движения ощущались плотно. Член под умелыми руками будто повалился, ощущаясь все сильнее и чувствительнее, и Гон прикрыл от удовольствия глаза. Он негромко выдохнул, и затем, когда пальцы Хисоки опустились до основания, почувствовал головкой чужое тело. Пару раз, направляемая чужой рукой, она заскользила по смазке и следом слишком неожиданно проскользнула внутрь горячего плотного тела. Приятное давление окружило нежную кожу со всех сторон. Вторя протяжному стону Хисоки, Гон, задохнувшись новыми ощущениями, тяжело и громко вдохнул. Жаркие, тугие стенки расходясь дальше, обволакивали возбужденный его член. Вдохнув, Гон не дышал до тех пор, пока упругие ягодицы не коснулись его бедер, плотно на них устроившись.       Хисока, сменив немного положение ног, устроился удобнее, а затем, пару раз аккуратно двинувшись, он склонился к юношеским губам и поцеловал. Поцеловал жарко, влажно, поцеловал так, что забывшийся в ощущения парень растаял под ним.       – Я бы не сделал ничего из этого, если бы это был не ты, Гон. – прошептал, оторвавшийся от губ, фокусник. И это чертовски было похоже на признание! Жаль только, что подумать об этом Гон так и не успел – Хисока двинул бедрами, погружая в себя член до конца, и парень вновь рвано выдохнул. А затем, через пару таких же размеренных Хисоки движений, ему захотелось толкнуться самому. Он попробовал. Отвел назад бедра и оказалось, что на прогибающимся матрасе не так уж неудобно заниматься сексом. Его бедра легко провалились глубже и обратно двинулись столь же легко и головокружительно приятно, что Гон попробовал еще раз и еще. Он схватился пальцами за сильные ноги, удерживая красноволосого фокусника на месте и, ускорив темп, задвигался. А Хисока застонал, громко, распугивая воркующих на подоконнике птиц своим неожиданно высоким голосом.       И вдруг так сильно захотелось подглядеть, убедится в том, что, не смотря на все сказанные раньше слова, Хисоке так же хорошо, как и Гону. И это желание заставило темные глаза раскрыться, чтобы счастливо обнаружить, что Хисоке и правда было хорошо. Его чистое от грима, светлое лицо, откинувшись назад, заходилось стонами, искаженное от наслаждения. Его широкая, раскаченная, сильная грудь, раздуваемая дыханием, невообразимо сексуально топорщилась, выпеченная вперед из-за отставленной за спину для равновесия одной руки. Лишь одной. Потому как другая наглаживала влажную от смазки головку крупного члена.       Это было красиво. Хисока был невероятно красив, и Гон осознал это сейчас еще яснее, чем прежде. Хисока был подобен идеалу, спустившемся с голливудской дорожки, он был самым великолепным из всех, кого Гону доводилось видеть. Хисока был самым искусным демоном. И этот демон, получая наслаждение, возвышался над Гоном подобно богу. Подобно тому, кто в любой момент мог оборвать цепочку, что ведет к чужому сердцу, заставляя его биться. Хисока источал подавление, и даже так, даже сидя на чужих бедрах, даже позволяя Гону выбирать темп, он контролировал все. И этот контроль Гону так явственно захотелось в будущем подавить. Не сейчас, сейчас он еще не был готов ответить тем же напором, но вскоре, он обязательно заставит Хисоку подчиниться по-настоящему.       Гон подумал об этом уже теряя нить происходящего, он задвигал бедрами сильнее, а затем ярко, как никогда раньше, насыщенно кончил, пока Хисока доводил до пика себя. Ему потребовалось больше времени. Он не стал вставать, но прекратил двигаться, оставляя юношеский член внутри. Закрыв глаза, он задвигал скользкой рукой и немногим после излился Гону на живот, внутри сжимаясь.       – Тебе понравилось? – слишком нетерпеливо, не дожидаясь успокоения Хисоки дыхания, спросил юный хантер.       В ответ послышалась усмешка. Она получилось почти беззлобной, даже мягкой. Мужчина, устало повалился на бок, соскальзывая с бедер Гона и потянулся рукой к разложенным на полотенце салфеткам. Парочку он кинул любопытному своему любовнику, а остальными вытерся сам.       – Я потом в душ схожу. Иди первым. – хрипло произнес он, не отвечая на пытливый вопрос, но довольно улыбаясь.       Стоит ли говорить, что, когда удовлетворенный и совершенно счастливый парень вернулся, рыжеволосая голова и не собиралась просыпаться? Декоративная подушка устроилась на обнаженном его лице. Прижатая согнутой в локте рукой, она закрывала от слепящего солнца шафрановые глаза. Гон не посмел бы отобрать ее, и потому лишь осторожно потрепал развитое плечо, вызвав недовольный стон. Хисока, не отрывая от лица руки, перевернулся на бок и совершенно обессиленно выставил к Гону изувеченную шрамом коленку. Эту несчастную коленку захотелось потрогать, поцеловать и, прижавшись к ней, уснуть, безмятежно и ровно выдыхая легкими воздух.       Не решаясь беспокоить проснувшийся своей нежностью чужой мерный сон, Гон сдержался. Лишь его бесстыдный взгляд прокатился по сильному телу выше, не встречая в успокоившийся душе сопротивления.       Хисока навсегда и теперь почти официально был с Гоном. Это четкое и уверенное понимание разбежалось под кожей вдвойне приятным ощущением чем то, что испытал парень кончая. Физические, яркие и неимоверно приятные ласки открыли для Гона лишь новую грань близости, ту, что в тайне так хотелось перейти. И эта грань осталась позади. Как рубеж, как что-то свершённое и уже доступное, как иконка выполненного достижения в компьютерной игре. Как приятное поощрение за долгие годы ожидания.       Алые, подсвеченные ярким днем, мягкие на ощупь волосы, беспорядочно закрученные в игривые локоны, разметались по темному фону матраса. Как огонёк среди обыкновенной серой жизни, они мерцали, зовя вслед за собой, обещая перемены и открытия. Гон не был уверен в том, что ждет его завтра, что ждет на следующей неделе или через год, но, вспоминая те, произнесенные Хисокой слова, что сказал он, устроившись на его бедрах, в душу забиралась четкая уверенность, что теперь они связали друг друга узами сильнее, чем любой секс. Они связали себя ими раньше, многим раньше, когда впервые заглянули с вызовом друг другу в глаза. С тех пор золотой цвет неизменно блистал шафрановым.       Очередной раз в распахнутое окно ворвался прохладный ветер и вслед за ним на светлой коже волной пробежались мурашки. Гон улыбнулся. Стащив с дивана объемный плед, он опустился, как можно мягче, на покачнувшийся матрас, укрыл нагое тело перед ним и невольно задумался о том, что после свершенного, наверное, именно ему нужно бы засыпая обнимать широкие плечи.       Ведомый обоснованными своими мыслями Гон осторожно попытался перебраться через чутко спящее тело, закинув за его спину ногу, но оказался слишком быстро перехвачен схватившей его бедро рукой.       – Гон, ты умеешь засыпать спокойно? – четкий, непоколебимый сонливостью голос донесся из-под подушки слегка глухо. – Либо ты научишься не тревожить мой сон, либо мы будем спать в разных кроватях, милый. – фокусник поднял вверх, сдерживающую бедро руку. – Забирайся. – приказал он, помахав на место у его бока.       – Но я подумал, что это я теперь должен тебя обнимать.       С недовольным стоном крохотная подушка оказалась откинута, и два строгих глаза вонзились в юношеское лицо.       – Ты издеваешься? Котеночек ты мой, или ложись рядом, или шуруй на диван. Время уже скоро к обеду потянется. – с этими словами Гон, перехваченный тяжелой ногой, оказался прижат спиной к широкой груди своего мужчины, и в ухо ему с беззлобной усмешкой выдохнули: – Не люблю, когда во сне меня обнимают. Потом как-нибудь можешь поработать над этим, но не сейчас.       Пристроив под свою голову подушку, сильнее прижавшийся к любимому парень кивнул, желая спокойной ночи и перед сном слыша ответное «спокойного утра».       Стоило лишь его глазам закрыться, как связь с реальностью мгновенно пропала, погружая уставшего хантера в теплый, сладкий сон. И все было просто замечательно. Умопомрачительно верно и приятно. Так, как должно всегда было быть. Но ровно до того момента, как сон не потревожил любимый, нежный голос. Этот голос, вместе с треплющей плечо рукой, вырвал Гона из нежных объятий сна.       – Просыпайся. – скомандовал вновь с иголки одетый и накрашенный Хисока.       Темные брови, едва улавливая происходящее, съехались к переносице. Пред лицом секундами назад спящего Хисока держал в руках подаренный друзьями виниловый проигрыватель.       – Тебе нужно это? – поинтересовался он, и Гон нахмурился сильнее.       Не понимая вопроса, юный хантер принял вертикальное положение и его взору предстала невообразимо странная картина. В комнате, прямо рядом с распахнутой сумкой Хисоки лежал собственный Гона чемодан. Вокруг него, собранные на пакетах покоились вещи.       – Что происходит? – спросонья кряхтя, Гон резво поднялся с матраса на ноги, окидывая взглядом разобранный его шкаф.       – Я собираю вещи.       – Это я вижу. – резво оборвал Хисоку на полуслове парень.       Пробравшись вдоль уложенных в стопки вещей, он недовольно взглянул на зажжённую люстру и, бросив быстрый взгляд за окно, обнаружил на улице темноту.       – Сколько я спал?       – Сколько не знаю, но сейчас почти девять. – спокойно ответил мужчина. – Через час за ними приедет такси, так что поторапливайся. – уточнил он, и темноволосая голова, переваривая поступающую информацию, зависла. Гон застыл в коридоре, пока вслух рассуждающий о не такой уж необходимости в поездке проигрывателя Хисока поставил его обратно на натертый полиролью комод.       – Какое такси? – наконец решил начать с малого Гон.       – В аэропорт. – столь же просто, словно рассуждая о вероятности наступления дождя на залитой солнцем улице, произнес фокусник. – У нас и так мало времени. Вспомнил бы я, как туго ты иногда соображаешь, разбудил бы раньше.       – Хисока, какой еще аэропорт? Я совсем ничего не понимаю. – прижал ладонь ко лбу парень, стягивая натянутую кожу.       Голова предательски отказывалась вспоминать хоть что-либо связанное со столь спешным отъездом. Пришли мысли, что возможно, Гон прослушал эту важную информацию, когда Хисока разговаривал с ним в душе, но следом, выхватывая в воспоминаниях отголоски его речи, Гон отбросил эту теорию. Похоже, он и правда ничего не знал.       – Морщины будут. – прилетел легкий удар по сжатой у лица руки.       На недовольный взгляд темных глаз, Хисока лишь пожал плечами, но слова его эффект возымели – парень, все еще стягивая к переносице брови, ладонь с лица убрал.       Зашелестели, задетые объемными шароварами пакеты на полу, и ровная стопка разноцветных футболок оказалась помещенной в пакет. Хисока явно настроен был серьёзно. Да и выпотрошенный наизнанку шкаф вместе с подготовленным на полу чемоданом совсем не походил на очередную глупую шутку.       – Мы переезжаем? – наконец, спустя парочку уложенных длинными пальцами в сумку пакетов, спросил Гон.       – Гон, не пугай меня. Иногда мне кажется, что ты способен продумать над элементарными вещами пол дня. Я бы забеспокоился, если бы иной раз ты не способен был поразить меня своей внимательностью. – не поднимая от сумки глаз, произнес красноволосый рассвет. – Но ты прав, мы переезжаем.       – Почему? – растерянное слово сорвалось с юношеских губ.       Хисока на долю секунды, лишь едва доступную взгляду, остановился. Он замер, перекладывая из сумки темный пакет в чемодан. И эта секундная растерянность, похожая на замешательство, совершенно была ему свойственна! Будто бы отвечать Хисоке совсем не хотелось. Хотя, наверное, не хотелось ему отвечать лишь правду.       – С тем слоном вышло небольшое недоразумение. – с задержкой отозвался Мороу. – Им не особенно понравился мой подарок. И теперь думаю, их дружки в конце концов на нас выйдут. Угроза правда весьма посредственная, но я бы предпочел пока ни с кем не связываться.       Вот так и начался новый день их совместной жизни. Не так его Гон себе представлял. Совсем не так. Но разве бывает когда-нибудь с Хисокой все по плану? В душе что-то подсказывало, что нет. А потому, втянув в легкие воздух, Гон ровно выдохнул, следом снисходительно, как пожурившая любимого ребенка мать, качая головой. Хисока, не смотря на все удивительные его стороны, все еще оставался таким же обычным Хисокой: резким и вспыльчивым, эгоцентричным и непреклонным, тяжелым, сложным, но не менее любимым человеком. Гон знал на что идет, когда добивался внимания своего изменчивого джокера. Он готов был принять Хисоку со всеми его недостатками еще тогда, даже не зная, как умеет Хисока любить. Ведь, если отстраниться от всей этой ситуации со слоном, с бандитами, неизменно им найденными, Хисока, собирая вещи, Гона даже не разбудил! Дал тому выспаться, прекрасно понимая, что время, в которое Гон узнает о переезде, ничего не изменит – они все равно сядут в такси и поедут в аэропорт. Вперед к новой, теперь уже совершенно безбашенной жизни. И в этой жизни Гон готов был сжимать его руку где угодно, даже на крайнем севере, даже по среди бескрайнего моря и даже, стоя напротив всех его врагов, рядом, защищая и оберегая.       – Тогда мы заберем с собой розы. Я не смогу их выкинуть.