Чувство, словно без него прошла вечность

      Сладкое послевкусие клубничного мороженного осадилось на языке слоем растительного жира. Он обволок весь рот, притупляя вкусовые рецепторы, и благодаря ему остатки клубничного варенья, вылизанные с края стаканчика, показались уже не такими яркими, как первые попавшие в горло вязкие его капли. Мороженное, как на вкус, так и на цену, было дешевым, купленным в самом простом, полуподвальном магазинчике. Обыкновенно в подобных магазинчиках сигареты легко продавали подросткам, а после одиннадцати вечера стеклянные бутылки с пробками расходились в руки посетителей столь же непринужденно, как и до установленного времени запрета продажи алкогольной продукции. В подобном месте странно было ожидать найти что-то достойное, но Гон уговорил Хисоку зайти именно в такой, отдающий неприятным запахом подпорченных овощей магазин.       Гон всегда задавался вопросом: кто покупает в подобных местах овощи? Ведь для их покупки куда лучше воспользоваться киоском или расположенным в паре кварталов севернее рынком. Куда вернее не злоупотреблять желанием поддаться искушенью зайти в первое попавшееся место, предпочтя лишний раз прогуляться, но приобрести действительно качественный товар. Хочешь найти лучшее – иди в огромный крытый павильон, где зимой и летом, стоя плечом к плечу, продают свои товары фермеры. Впрочем, кого-то видимо не особенно волновала залежалость здешних овощей, потому как те продолжали день за днем пополнять полки тускло освещенного магазинчика.       Перевалившись через старенький холодильный ларь, Гон ткнул пальцем в первый попавшийся на глаза яркий рожок и под внимательным взглядом Хисоки уже на улице распаковал глянцевую обертку с неизвестной фирмой производителем.       – Ты бы мог купить что-то получше. – прокомментировал фокусник, глядя, как острый язычок парня слизал две крупные капли застывшего варенья с вершины наполненного мороженым рожка.       На его фразу Гон отшутился, сказав, что интереса ради любит пробовать что-то новое и незнакомое. Но вот правда заключалась в том, что в этом сыром полуподвальном магазинчике иной раз лежала у ног продавца старенькая собаченка. Она – темное вихрастое пятно – спала на самодельной лежанке, сотканной из лоскутков, и редко поднимала к верху свою понурую голову, разглядывая темными омутами мутных глаз побеспокоивших ее сон людей. Давно уже ее мохнатая голова не попадалась Гону на глаза, и искреннее облегчение забралось в душу юного хантера при виде ее свернувшейся у прилавка курчавой спины. От того может в эту по-весеннему теплую ночь и показался зажатый меж смуглых пальцев рожок еще вкуснее.       Настроение летало где-то за гранью облаков, весело перебирало подпрыгивающими при каждом шаге ногами, игралось с порозовевшими щеками и расплетало язык. Язык этот без остановки говорил сначала о просмотренном этим вечером фильме, затем о друзьях, вкусной еде, прошедшем дне рождении, о книгах, повествующих о неизведанном мире, и еще о многом-многом другом, о чем так хотелось Хисоке поведать и узнать его мнение на счет всего, что так сильно будоражило.       Людные улочки, полные выбежавших погреться первой в этом году теплой ночью горожан, сменились ровной и длинной дорогой к дому, где в квартиру второго этажа, заглядывал своим юрким светом одинокий фонарь.       Мороженное растворилось на языке последней вылизанной каплей, и залитый шоколадом вафельный его кончик раскололся аппетитным на зубах хрустом. Они подошли к подъезду. Темная ночь опустила на веселящийся ребятнёй днем двор полог спокойствия. Успокоительная тишина пробралась в каждый неприметный уголок – под балконы первых этажей, под укромный закуток за железной лестницей на детской площадке, под козырек каждого многоквартирного дома. Нарушить это спокойствие было бы подобно злобному деянию сродни юному ростку, затоптанному обитыми железом берцами на выезженной черной земле. Так чувствовалось Гону окутывающая сонный город тишина, и казалось, что даже заехавшая желтая машина такси, осветив покрытые тьмой уголки, вторя его чувствам, бесшумно пробралась к соседнему дому.       Гон, облизывая испачканные мороженным пальцы, проследил за удаляющимся светом красных стопарей на двинувшейся к выезду машине, а затем, когда Хисока уже потянулся к ручке подъезда, произнес:       – Давай погуляем? – предложил он, оборачиваясь к выделяющемуся ярким белым пятном на сером фасаде дома фокуснику. Даже в темноте он оставался самим собой – ярким и запоминающимся. Даже темнота не могла скрыть его любви к вниманию. Или темнота и была его родной стихией?       – Давай. – прозвучал немногословный ответ.       К сожалению, весь проведенный с друзьями вечер Хисока был мил, но совершенно неразговорчив. Это не слишком бросалось в глаза, когда в шумной компании он, напоминая лишнее звено, отдалился, идя чуть позади и не вмешиваясь лишний раз в линию разговора. Он был со всеми и был один. Ровно так же, как и тогда, почти четыре года назад на северном полюсе за гранью полярного круга.       Может быть, в тайне Гон бы и хотел большего его участия, но на самом деле многим больше он желал принятия друзьями факта их добровольных отношений. С некоторой натяжкой любопытных, заинтересованных взглядов можно было считать, что последние Гона пожелание исполнилось. Конечно, друзья были не мало удивлены, но после невообразимо вежливых, без тени ехидства, представлений Хисоки будто бы оттаяли. Курапика с Лео. На Киллуа никакие речи не действовали впечатляюще, ценил он только поступки. Никаких поступков Мороу Киллуа не знал, потому доверять хоть сколько-то больше стал совсем вряд ли, но Гон был благодарен уже тому, что, переборов себя, Золдик пару раз спросил что-то совсем нейтральное у следующего позади фокусника. И это было первым шагом на пути к сближению. Самым важным и самым робким.       – Так куда мы направимся? – подталкивая парня, засмотревшегося в тонкую полосу вычерченных бровей на белом лице, Хисока, громче обычного стукнув по асфальтированной дорожке каблуком, сделал пару шагов, оказываясь ближе. Он медленно склонился к видневшемуся под отросшими волосами уху и, задевая губами аккуратную раковину, заставил Гона смутиться: – Заведи меня в самое укромное местечко по близости.       С этими раскрасившими красными красками смуглые щеки словами затрепетало в груди сердце. Картинки самых смелых фантазий всплыли в сознании и отразились на юном лице, вызывая на тонких губах против младого хантера мимолетную улыбку.       – И о чем ты только подумала, смущенная красавица? – протянул мужчина, смешливо растягивая слога в обращении.       – Не называй меня так. – В карих глазах в секунду промелькнули сердитые искорки.       Хисока беззлобно усмехнулся.       – Как скажешь, котенок. – ответил он, а парень рядом показно фыркнул.       Когда-то давно Гон так же раздраженно реагировал и на «котенок», даже просил своего неугомонного рыжего джокера перестать коверкать его имя, предпочитая обращения без деланной нежности, но Хисока решил по-своему. Перебрав множество куда более смущающих и безвкусных обращений, он дословно дал понять, что обращения «котик» или еще более нежное «котенок» вполне имеют право на существование. По крайней мере это было лучше всего остального полета разбушевавшейся фантазии рыжеволосого фокусника. Тогда Гон смирился, но сейчас в тайне умилялся с подобных, позволенных Хисокой нежностей.       – В укромное место? – переспросил он, ступая за направившимся вдоль двора Хисокой, скоро с ним ровняясь.       – В то, где бы нас не смогли подслушать. – кивнула обрамленная огненного-алым волосом голова, и Гон облегченно улыбнулся, отбрасывая все сомнения, когда прохладная ладонь Хисоки, вселив уверенность, на недолгое мгновение переплела вместе их пальцы.       Полуночный город окрасился светом слепящих глаза фар, неоновых вывесок у баров и растянутых над дорогой еще с нового года светодиодных переливающихся всеми цветами радуги ламп. Центр всегда был ярким. Он удивительно подходил Хисоке, как подходил ему и укрытый беспроглядной ночью парк. Тот парк, в котором крайний раз они встретились. Парк, в котором Гон гулял с друзьями, гладил прохожих собак, в котором любил покупать кукурузу на палочке и посыпая ее солью из пакетика любоваться фонтаном. Хисоке подходил и такой пейзаж. Хисоке удивительным образом подходило вообще все, что Гон мог придумать. Горы походили на него своей неприступностью, пологие равнины обманчивостью видимых расстояний, а море бушующим порывом зарождающихся волн. На ум приходил еще десяток подобных сравнений, но все они разбежались, как застигнутые врасплох ярким светом тараканы – Хисока, переплетя их пальцы, утянул Гона к краю широкого бортика фонтана в центре парка. Он с ногами забрался на глянцевый камень и жестом пригласил, оторопевшего Гона, присесть рядом.       И это выглядело странно! Еще страннее, чем спокойный разговор Хисоки с его друзьями.       Гон присел. Совсем рядом, так же, как Хисока, притягивая одну ногу к груди, а другую подгибая в незаконченную позу лотоса.       Шум воды совсем рядом разбивал плотную воцарившуюся над парком тишину и заглушил тихий смешок поднесшего к губам ладонь фокусника.       – Чего смеешься? – чуть обиженно складывая брови, спросил Гон.       – Твое выражение лица. – на белых губах осталась улыбка, когда Хисока, протянув вперед руку, легко огладил нежную щеку.       Пылкие секундой ранее глаза смущенно скосились в сторону и следом, совсем боязно и осторожно заглянули в золотые. Будто любопытный ребенок, выглядывающий из-за стенки, Гон сидел перед своим объявленным друзьям парнем и стеснялся. Знал бы он, как на это юношеское стеснение отзывался внутри Хисоки азарт первооткрывателя.       – Выражение лица? – наконец, отогнав нежное, не нужное стеснение, произнес Гон.       – Да. Выражение твоего лица уж слишком счастливое. – палец с длинным ногтем надавил прямо на кончик носа, заставив парня недовольно нахмурится и замотать головой. – Гон, – с теплой щеки пропала обнимающая ее ладонь, и нежный ранее голос сделался серьезней и холодней. – Это все не шутки. – произнес Хисока. Его взгляд, пробежавшись по рваному краю торчащих волос, устремился выше, куда-то в раскидистые кроны вековых деревьев.       Гон замер. Приятная нега ласкового касания сошла на нет прилипшим к кончику носа болезненным ощущением. Не шутки? Какие такие шутки? Ни разу Гон с Хисокой не шутил, всегда был предельно честен и искренен.       – Какие… шутки? – в шуме бьющейся о ровную поверхность чаши фонтана воды негромкие слова прозвучали совсем растерянно.       – О тебе и обо мне.       Ответ показался Гону нелепым. Пропитавшее душу и настроение романтичное наслаждение сменилось зараженной от фокусника серьезностью.       – Конечно не шутки. Я хочу быть подле тебя, Хисока. – с этими словами лицо Мороу исказила усмешка.       – Подле меня значит…– протянул он, будто перебирая на языке вкус произнесенной фразы. – Слишком соблазнительно это звучит, Гон. Твоя любовь говорить вслух что-то настолько возбуждающе-искреннее сводит меня с ума. Так что не мог бы ты воздержаться пока от столь заманчивых слов, пока я хочу быть с тобой серьезен? – розовый язык облизал край тонких губ.       – Хорошо. – Гон согласился слишком быстро. Он знал к чему приводят подобные затаившиеся в дорогом сердцу голосе интонации. Если начать с Хисокой в игривом настроении припираться или, не дай случай, подбросить ему в костер интереса поводов для неприкрытого флирта, серьезного разговора уж точно не выйдет. Не выйдет, впрочем, и не ничего большего. Раз за разом при каждой встрече Гон уже проходил это. Возбудить в Хисоке интерес не составляло ему труда, но вот развить его до любого, хоть самого невинного действия, не получилось. Хисока флиртовал с Гоном лишь словами. По крайней мере все их предыдущие поцелуи свершались при совершенно иных обстоятельствах и с совершенно иным Хисоки настроением.       В образовавшейся меж ними тишине Гон запустил ладонь в холодную воду фонтана. Игриво побултыхал ей, создавая разлетающиеся брызги, и ждал.       – Тогда послушай меня, моя юная пара. – вторя, забравшемуся в листья ветру, выдохнул через не отсечённое временем молчание сидящий рядом мужчина. Переливные, мягкие ноты его голоса, зачаровали Гона и приковали к разукрашенному лицу его взгляд. – То, что я расскажу тебе сейчас, я не потерплю вспоминать когда-либо еще. – жестокость, запрятанная, за спокойствием очертила произнесенную фразу.       Невольно, Гон прислушался сильнее, опер руки о каменный бортик фонтана, склоняясь чуть ближе, желая создать то уютное пространство между ними. Пространство, располагающие к откровениям, к честности. Пространство, в котором звук, плещущийся рядом воды, не заглушил бы ни единого слова, в котором Хисока бы чувствовал участие и тепло.       Хисока заговорил немногим следом, паузой придавая большей важности последующим его словам:       – То, что будет произнесено, ты не обязан хранить в секрете. Ровным счетом мне не важно ничего из прошлого, но… Как бы не хотел я сказать, что оно до ровной степени мне безразлично, мое прошлое неизменно влияет на настоящее и повлияет на будущее. – взгляд шафрановых глаз, поверх головы Гона, глядел куда-то далеко, в мутное, темное небо.       Никогда прежде Гон не видел Хисоку столь отстранённым и безмятежным. И эта безмятежность казалось напускной, не искренней, совершенно не подходящей его взволнованным словам и далекому взгляду, направленному будто за грань этой реальности. Захотелось это напускное спокойствие разбить, увидеть за очередной маской настоящее его лицо, но Гон сдержался. Вовремя вспомнил о защитных механизмах психики и понадеялся лишь на то, что рассказ его любимого не будет столь травмирующе задевать его нынешнее состояние.       – Раз судьбой сложилось так, что я и ты, Гон, воспылали друг к другу интересом… – продолжил, выбивая парня из мыслей, фокусник. – Обоснованно будет расставить все точки над и. Не только моя жизнь кроет в себе множество опасностей, но и сам я далеко не всегда бываю сдержан. – на этом слове Хисока запнулся. – Чтобы находиться рядом со мной нужно четко отдавать себе отчет в том, с кем ты хочешь быть. Ведь я… не уверен, что смогу легко отпустить тебя в случае твоего во мне разочарования. Моя жизнь таит в себе множество секретов, и один из них… ты должен знать, если не боишься стать мне парой. Внутри меня живет человек, что собственными руками… убил свою любовь.       В фильмах после таких признаний обыкновенно небо раскалывается пополам, грозовым всполохом затмевая всю картинку. Вырисовывается на темном небе слепящая глаза молния, а две фигуры разговаривающих людей представляются черным пятнами. Так вот, жизнь – не кино. В ней сюжет крутится, увы, не вокруг непосредственного героя, а вокруг всей планеты, каждого действия и каждого винтика, вплетенного в общий механизм. Не будет одного героя, придет другой, поставит тот самый винтик, и система заработает, как нужно, правильно. В жизни, в широком понимании этой действительности, не окрашивается всполохом на небе раскаивающиеся признание в убийстве. Вода в фонтане все так же одинаково мерно брызжит по глади воды, легкий ветерок, не усиливаясь, колышет шелестом листвы деревья, и только мурашки разбегаются от шеи ниже от пропитанных горечью слов.       А Хисока остается все так же невероятно далеко, погруженный в свои мысли, он сильнее обнимает пальцами коленку, стягивая объемные штаны в месте, где затягиваются они краем его высоких сапог. Он молчит. Вряд ли ожидает ответа, скорее собирается с мыслями. И… вопреки рациональному страху, что непременно должен был пробудить защитный инстинкт, в груди Гона растекается молчаливое сочувствие. Ему знакомо то, как страшно потерять близкого человека из-за собственных ошибок. Ему знакомо слово смерть. Он бы не хотел знать это, но знал. И как никто другой понимал, наверное, ссутулившего плечи джокера напротив.       Хисока заговорил чуть позже, не давая проявить Гону слабость в желании коснуться сжимающей колено руки. Он заговорил так же уверенно и спокойно, легко и совсем рационально повествуя историю из далекого своего детства. Из этой истории, переплетенной узелком неразборчивой цепочки фактов, Гон понял, что когда-то давно Хисока жил в цирке. Что тогда, давно, он не был сильным и смелым, был всего лишь ребенком. Из всего рассказа точный его возраст Гон уловить так и не смог. В начале ему показалось, что история началась с пяти его лет, потом вроде прошло три года и ему вдруг сделалось двенадцать, а затем повествование вновь метнулась на пару лет младше, в возраст годов девяти. В годах Хисока так же ориентировался слабо, то ли сам не помня точных дат, то ли специально их не уточняя, но то было не столь уж важно.       Рассказ начался со времени, проведённого в условном заточении перемещающегося по городам цирка. Гон так и не понял, как Хисока в нем оказался, но в этом пугающим маленького ребенка месте, он был один. Долго или коротко ли – так же осталось за гранью повествования, но вскоре в этом цирке вместе с ним оказалась его же возраста девочка. И поначалу они совсем не поладили, но затем, притеревшись друг к другу, подружились. Тайком от взрослых проводили все больше времени вместе, начали вместе засыпать, играть в карты под пологом пыльного покрывала и фантазировать о том, как выберутся на свободу.       Они почти выбрались. Парой годов позже. Зарезали охрану, перевязанную банджи-жвачкой, выкрали заработанные с представлений деньги, но не смогли сбежать. Застряли в чьем-то нэн, возникшим на пути. В спину раздались выстрелы, а Хисока не успел разрезать цепкие колючки чужой ауры прежде, чем ее руку пронзила пуля.       Он признался, что тот ее крик, до сих пор бывает снится ему в кошмарах. Что он был первым и самым страшным.       Когда ее плечо пронзила пуля, поймавшая их ловушка оказалась разрезана. Маленькому Хисоке тогда показалось, что он смог перерубить толстые плети своими ногтями. Так ли это было, он не знал, но с тех пор питал особую любовь к длинному маникюру. Он освободился, и под грозные выкрики догоняющих оказался пред ее лицом, принимаясь без остановки твердить что-то успокаивающее и оцеплять от ее платья испещренные колючками плети.       Глядя в темный полог неба над головой, Хисока вспоминал, как неистово твердил ей ему верить, как обещал защитить, и с этими его словами в ее спину пришлись выпущенные с пистолета пули. В ее горле застыл немой крик, глаза пронзила боль и следом, когда ее легкие смогли вздохнуть снова, на выдохе она негромко прошептала: «Стань свободным».       За ее спиной грохоча захваченными вещицами, являющимися оружием или чем-то, что могло бы его заменить, приближались люди. Они кричали, грозились догнать, а Хисока стоял напротив нее не в силах шелохнуться. Ему вся эта затея с побегом казалось сперва лишь шуткой, очередным выступлением, что всегда заканчивались успешно. Шутка обернулась кровью. Кровью не ненавистных охранников, а кровью самой светлой девушки из всех, что когда-либо ему встречались. Она была лучиком солнца, человеком с самой яркой улыбкой. Хисока хотел тогда прожить остаток жизни с ней. Глупо и наивно, совершенно по-детски, но тогда его чувства были самыми искренними.       Из последних сил, ее рука, запутавшись в очередной колючке, опустилась ему на грудь и толкнула совсем слабо, отпуская.       Как спасся от преследования, Хисока не рассказал. Рассказ перекинулся сразу на пару лет позже, повествуя уже об обретенной свободе.       Тема свободы во всем его повествовании занимала отдельное место. Она тянулась с воспоминаний о цирковом детстве и доходила до нынешних дней. В ребячьих мыслях Хисоки свобода представлялась ему самым ценным сокровищем, самым желанным свершением, самой недосягаемой мечтой. Когда мечта обратилась реальностью, Хисока обретенную свободу проклял. Оставшись один, перепачканный кровью, запятнанный взглядами высокомерных прохожих, смотрящих на оборванного юношу, как на раздавленного колесами автомобиля голубя, Хисока ожесточился. Появившаяся в его руках свобода обрела острие направленного в людей ножа. Ожесточенность и всепоглощающее желание жить не хуже остальных, привели его на обочину мира нормального – в мир преступный.       Красивый и быстро обучающийся юноша ловко взобрался по «карьерной лестнице», оставив позади всех своих учителей и помощников. Он не признавал людей, относился к ним не больше, чем к инструменту, максимум – к забавной цели для состязания в навыках и силе. А затем, когда с каждым пройденным годом достойных противников становилось все меньше, а работа наскучила чередой однотипных бестолковых разборок, Хисока исчез с поля зрения своей «семьи».       Как именно у него получилось вновь обрести уже реальную свободу, фокусник, как и многое другое, скрыл, но с тех самых пор он брал заказы сам. Сам выставлял цену, сам соглашался или отказывал, крал, грабил, убивал, но теперь только тогда, когда само задание его интриговало. Былая озлобленность и ненависть ко всему миру постепенно отпустили, оставляя повзрослевшего Хисоку разбираться с новыми, совершенно не знакомыми ему чувствами. Впервые, с сознательного своего возраста, взрослый уже Хисока испытал желание стать человеком. Научиться вновь испытывать счастье, влюбляться и любить.       Эти слова пришлись по сердцу Гона маслом. В золотых глазах загорелся их привычный интерес, прогоняя меланхолию, и монолог свернул в сторону. Припомнились Хисоке какие-то украденные картины, потопленные в заливе, врезавшаяся в полицейскую машина, и еще множество историй, что вспоминал он с улыбкой. В них не было крови. Гону они и правда показались смешными.       И этот поджимающий одного колено к груди фокусник в глазах влюбленного в него мальчишки казался абсолютно живым и человечным. Рассказывая забавные истории, он улыбался, смеялся, в подробностях описывая глупых воришек или неумелых подворотных торговцев, не умеющих и спины своей прикрыть. И Гон наблюдал, облокотившись на заставленные за спину ладони, за незнакомым ему раньше Хисокой. За Хисокой, который нравился Гону еще больше прежнего. За Хисокой, что мог смеяться не одним только ехидством. За Хисокой, что рядом с ним позволил себе открыться.       Впервые за все их общение фокусник говорил больше Гона. И тот боялся лишним словом его перебить, сидел смирно с затекшими в позе лотоса ногами и слушал. Вот только продлилась такая небывалая ранее разговорчивость не долго. Резко и неожиданно прямо по среди воспоминаний Хисока замолчал. Его взгляд стал серьезней, уперся прямо в счастливые карие глаза, и, выискав в них что-то, остался.       – Как бы то не было, мы не договорили о понимании сложившийся между нами ситуации. – произнес прохладный голос, и на плечах парня ощутилась ночная не замеченная им ранее свежесть.       Забежавший ниоткуда ветерок раздул холодные капли фонтана, покрывая кожу сидящих рядом людей мелкой моросью. Гон подобрался, оттолкнувшись опирающимися позади тела руками, и, чуть сгорбив спину, оказался ближе, произнося:       – Мне казалось, что давно уже все было ясно. – спокойно ответил он. И с этими беспечными и легкими словами взгляд сошедших с неба золотых глаз ужесточился.       – Никакая ясность не предопределяет поступков. – четко произнесли тонкие губы. – Можно сколь угодно кичиться пониманием ситуации в целом, но, находясь внутри, никогда не узнаешь, какое именно действие обернет положение дел на прямо им противоположное.       Хисока говорил жестко, будто отчитывая за легкомыслие. Может быть еще парой часов раньше Гон бы сдался под этим напором, согласившись с верными убеждениями, но, узнав ту скрытую от глаз оборотную сторону самого Хисоки, он не намерен был отступать. Ведь как можно было растолковать иначе его длинную историю жизни, если не принять ее, как признание?       Потому не впечатленный строгостью произнесенных речей парень, вытащив из-под себя сложенные ноги, блаженно простонал, и невинно улыбнувшись продолжил:       – Хисока, вот ты вроде меня старше, а сам ничего в отношениях не смыслишь.       Тонкая бровь взметнулась вверх, и коснувшись ее, Гон спустился по виску ниже, к казавшейся в темноте черной капле.       – Я прекрасно осведомлен, кто такой Хисока Мороу. Я бы больше удивился, если б ты рассказал мне, что в детстве жил в замке и должен был стать наследным принцем. В такую историю я поверил бы слабо. – под напряженным взглядом чужих глаз, Гон, коснувшись ладонью всей его щеки, огладил так, как делал, успокаивая его раньше, сам Хисока, нежно и заботливо.       – Сейчас же я очень счастлив знать твое прошлое, и… я никому не расскажу больше о нем. Не скажу больше ни слова и тебе, обещаю. Но твое прошлое меня не удивило. Чего-то подобного я и ожидал услышать… Мне правда очень жаль, что ты столько всего пережил, но ты ненавидишь жалость и честно, я не особенно ее по отношению к тебе испытываю. Все же ты сам еще тот ублюдок. – в этом месте Гон подавил рвущийся наружу смех, явно выражаясь столь дерзко только для пущей убедительности своих слов. Он убрал с разукрашенной щеки ладонь, придвинулся к Хисоке ближе, и, накинув на себя его руки, спиной прижался к широкой груди.       – И знаешь я счастлив был услышать, что ты правда о ком-то так сильно заботился. Теперь я даже понимаю, почему ты так долго не соглашался быть со мной.       Опустив затылок на острое плечо, сокрытое под яркой жилеткой, Гон подтянул к груди ноги, оказываясь меж раздвинутых бедер своего парня. В такой позе при иных обстоятельствах их разговора он бы вряд ли способен был думать о чем-то большем, чем о тепле широкой его груди, мускулистости рук и опаляющего шею дыхания. Он бы давно смутился, фантазируя касания длинных пальцев, что так легко могли забраться под край тонкой футболки. В нем, как и в любом подростке, бушевали гормоны. Именно они и возбуждали столь сильный интерес к любым больше, чем дружественным касаниям. Именно они раз за разом подталкивали мысли представлять шероховатость его губ, сладость речей и нежность рук. От таких фантазий Гон бы непременно смог бы и возбудиться, но к его счастью сейчас, даже сидя так близко и чувствуя каждый его вздох, его мысли всецело занимало лишь то, что никогда раньше не смел он и вообразить столь предельную откровенность от человека, в котором казалось умение врать было вшито под кожу.       Тем временем длинные ногти царапнули смуглую руку у края торчащего рукава футболки, и Хисока, сгорбившись, склонился над спиной Гона, как паук над своей жертвой. Он, любопытно сверкнув глазами в разбавленной светом луны темноте, приблизил к аккуратному уху свои губы и прямо в него бархатно-сладко прошептал:       – А если я скажу тебе, что специально встал за ее спину, сам прикрываясь от пуль?       Вопрос бы этот прозвучал многим страшнее, задай его Хисока все тем же притворно спокойным тоном. Так же произнесенный с пытливым интересом он показался скрытому в объятьях юноше лишь очередной игрой слов. Воспринимать его серьезно оказалось сложно, но и лишать рыжего плута забавы совсем не хотелось, потому Гон ответил так, как думал:       – Даже если ты и прикрылся… Я уже сказал раньше, что не питаю по отношению к тебе лживых иллюзий. «Все же ты еще тот ублюдок». – повторил еще раз парень.       Аккуратно задевая кожу, длинные ногти скользнули вверх по его шее, опасно обозначая сонную артерию.       – Не боишься, что я сделаю так с тобой?       С этими пытливыми, пропитанными нескрываемым азартом словами вновь задул странный ветер. Он расплескал струю фонтана дальше, обрызгивая бедро в белых шароварах и заставляя весь тот нагнанный устрашающий образ разбиться. От холодной воды Хисока вздрогнул, а его лицо исказила гримаса недовольства. Острые ногти с шеи переместились на промокшую ткань, оттягивая ее от кожи, и Гон, пытаясь скрыть улыбку, ответил:       – Хватит запугивать меня, Хисока. Если бы ты хотел мной лишь прикрыться, давно бы уже сделал это. Можно подумать, ты не знаешь сколько лет я влюблен в тебя. – последние слова сорвались столь легко, что Гон, следя за растирающей мокрое место ладонью, не смекнул сперва, что успел сболтнуть. Может, он не обратил бы на это внимания и дальше, если бы над его ухом не раздался короткий смешок.       – А ты стал проницательнее и смелее, котик мой. – прошептали тонкие губы.       Гон моргнул, вспомнил свою фразу и следом же зарделся. Он почувствовал, как чужие колени обхватили его подтянутые к груди ноги, чужие руки устроились на похолодевших икрах, а дыхание коснулось порозовевшей кожи раньше, чем отпечатался невинный поцелуй на еще по-ребячески круглой щеке.       Был ли этот столь нежный и теплый поцелуй в мягких, но крепких объятьях признанием, так и осталось для Гона загадкой. Рыжеволосый фокусник, прижимая его к себе, как ребенок мягкую игрушку, устроил подбородок на остром плече и принялся слушать сбивчивые заполняющие образовавшуюся тишину истории. Истории уже о других мирах, о невиданных ранее человечеству тварях, о людях, что убеждали в реальности своих рассказов. И пока Гон говорил, Хисока, согревая своим теплом, обнимал его, защищал от ветра и слушал явно что в пол уха, уткнувшись носом в юношескую шею. Невнимательность его слуха раскрылась позже, когда решивший обнять широкую спину за своими плечами парень обнаружил продрогшую под весенним ветром кожу и вытолкал полусонного мужчину из парка, заставляя направиться домой.       Совершенно безлюдные тихие улочки разносили воодушевленные интересом слова далеко вперед идущей парочки, и в какой-то момент Гон решил упомнить историю, что рассказывал не больше, чем получасом ранее. Однако нашел он в пробудившихся шафранового цвета глазах лишь абсолютное непонимание заданного вопроса. Раздражился, свел недовольно свои брови, перегородив фокуснику путь, и выдал что-то на подобии: «Ты вообще меня слушал?».       После наполненного негодованием вопроса редко кто отвечал честно и прямо. Чаще друзья придумывали отговорки, пытались припомнить хоть что-то, но никогда раньше Гону не отвечали на этот вопрос «нет». Хисока был первым. Он, спрятав руки в карманы, спокойно и совершенно бесстыдно произнес:       – Не слушал.       От заполнившего душу возмущения, Гон проглотил язык. Как на такое ответить? Возмутиться? Напомнить правила приличия? Или, отпустив ситуацию, пересказать все заново?       – От аромата твоей кожи у меня голова пошла кругом, если бы я еще твой голос слушал, боюсь поцелуем в щеку я бы не насытился.       Сорвавшаяся четко читаемая заложенным смыслом фраза за секунду разрушила стену раздражения, снеся ее осознанием возможности преступить наконец бесконечную грань флирта. Не ясной природы страстное желание обуяло Гона узнать, чем бы Хисока смог насытиться. И все те мысли, что так яростно отгонял он от себя с момента появления рядом с ним фокусника, вернулись вдруг сносящим потоком неподдельного интереса. Интерес этот разжигал в неопытной к любви душе смущенное желание ответить так, чтобы все встало на свои места, чтобы Хисока осознал готовность Гона перейти грань любовных поцелуев. И он придумал. Придумал ответить, вздернув покрасневший от флирта нос выше, следующее:       – Кто сказал, что я был бы против, если б твои губы коснулись не только моей щеки? – уверенный в начале предложения голос дрогнул, когда не пойми откуда взявшаяся машина, вывернув из-за угла, осветила фарами порозовевшие лицо. Ее яркий свет заслепил зрачки, и парень зажмурился, инстинктивно отворачиваясь к стене усеянного закрытыми магазинами дома.       В следующий миг его губ коснулось теплое дыхание. Хисока оказался рядом, нежно укрыв широкой ладонью заслепленные карие глаза. Сердце забилось в груди резче, и вместе с прохладным ветерком на губах ощутился нежный его поцелуй.       Вновь воцарилась ночная тишина, и на этот раз ее разбивал звук забарабанившего в груди сердца. Казалось, этот его бешенный ритм могли услышать все вокруг, если бы рядом был не один лишь обнимающий сильной рукой талию Хисока. Они стояли посреди улицы – Гон с закрытыми ладонью глазами и его укравший весь здравомыслящий остаток сознания любимый рыжеволосый рассвет.       Вокруг никого не было, да и вряд ли могло бы быть столь поздней ночью, но даже, если бы чья-то незнакомая тень скользнула бы вдоль тротуара рядом, Гон бы ее не заметил. Совершенная беспечность. Хисока учил его другому – всегда быть на стороже и чувствовать каждый миллиметр вокруг удобного для молниеносного удара пространства. Хисока был бы огорчен, что годы тренировок обернулись все тем же беззаботным мальчишкой, готовым вручить всего себя в эти сильные руки, удерживающие его рядом. Но как бы мог противостоять стучащему в груди сердцу и потерявшемуся на вдохе дыханию юный парень, безгранично верящий стоящему возле него человеку? Он бы не был столь легкомыслен, будь рядом с ним кто-либо другой, кто-нибудь, даже столько близкий, как Киллуа.       Тонкие губы, рассеивая надежду на большее, оставили лишь пару легких касаний, ни в какое сравнение не идущих с тем поцелуем, что вскружил Гону голову днем. Казалось, будто Хисока специально, играясь, испытывает его терпение, и в очередной раз, когда шероховатая поверхность закрашенных гримом губ, начала отдаляться, Гон не сдержанно прижался к ним сильнее, жестко сминая.       Ответ себя ждать не заставил. Хисока, прикусив нетерпеливые губы, отстранился. Он убрал с закрытых глаз свою ладонь, опустил большой палец той руки на пухлую нижнюю губу парня, и опасно прошептал, заставляя вслушиваться:       – Ты предлагаешь мне свое тело, милый? – спросил он, и самодовольное выражение его лица отпечаталось в только раскрывшихся глазах. Смысл, сказанных томно слов, дошел не сразу, но как только слова сложились в предложение, Гон уперев свои руки в его грудь, резко оттолкнул от себя бессовестного наглеца.       – Дурак! – громкий, возбужденный возглас отразился от стен домов, заполняя широкую улицу своим эхом.       Начало светать и разбуженная шумом толстая птица, вспорхнув своими крыльями, перелетела на противоположную сторону дороги подальше от громкой парочки.       Развернувшись, Гон направился к дому. За его спиной послышался негромкий смех, и, топнув сильнее, он издал полный раздраженного возмущения звук, не похожий ни на стон, ни на какое-либо слово. Весь заполнивший Гона пыл первого ответного флирта схлынул.       Хисока вновь был самым собой, язвительным и вредным. Все то романтическое наваждение, что заполняло его в парке, куда-то развеялось, оставляя место пошлости. И обыкновенно, рыжеволосый этот болван был куда тактичнее, но видимо, израсходовав весь запас своей ласковости, решил компенсировать столь мягкие слова ранее этой неприкрыто вульгарной фразой. По крайней мере Гону, в текущих обстоятельствах, показалась она именно вульгарной. Ведь мог же Хисока хоть на секунду подумать, говоря столь дерзко с влюбленным в него девственником? Ведь мог же проявить хоть капельку понимания? Ведь Гону и без его дурацких слов страшно было довериться и «предложить себя».       В очередной раз, перебегая по привычке пересекающую главную дорогу, Гон топнул, слыша, как, отставая на пару шагов, стучат в такт его скрипящим кроссовкам по брусчатке каблуки. На развеявший пыль топот Хисока не отреагировал. Он удивительно стойко умел держаться в любых ситуациях, и видимо на ситуации с раздраженным подростком в главной роли это так же распространялось.       С каждым отмеренным шагом сил злиться у Гона не оставалось. Только налетевший ветерок взгруснувшейся обиды все так же пробегал по коже мурашками под похолодевшим к утру ветром.       – Хватит дуться. – раздалось немногим позже, и прохладная ладонь, оказавшись незаметно так близко, обхватила тонкое запястье.       Уходящая вдаль дорога открывала вид на окрасившееся светло-синим небо. В домах загорарись искусственным светом окна, машины то и дело шныряли вдоль узкого проспекта чаще, пока еще совсем не спеша и почти бесшумно шелестя по асфальту колесами. Рядом, яркими зелеными буквами отражаясь на плитке, красовалась вывеска «Аптека», и от двери ее входа послышался звук открывающегося замка. Быстрым отточенным движением возникшая за стеклом женщина перевернула табличку с надписью «закрыто» обратной стороной. В аптеке, как и в десятке квартир многоэтажных домов, зажегся свет.       – Если ты хочешь попробовать сегодня что-то новое, нужно подготовиться. – Хисока, говоря спокойно и тихо, кивнул в сторону зеленых букв. – Я бы, конечно, предпочел место специализированное, но не думаю, что в такое время оно будет открыто.       Гон, не чувствуя больше в груди раздражения, покачал смотрящей в даль горизонта головой.       – Какой же ты невыносимый, Хисока… – выдал он, чуть помедлив. – Я всего лишь хотел ответить на твой флирт.       – И не хотел ничего большего? – вопрос, запрятавший в себе удивление, прозвучал слишком быстро. Обрамлённая красными волосами голова, скрывая пытливые мысли, чуть склонилась в сторону. И на этот раз усмешка исказила ярко-розовые губы Гона.       – Наверное, хотел… – ответил он сдержано, но чем дальше заходили его мысли для должного по дерзости ответа, тем общий его вид приобретал завораживающую Хисоку смущенную стыдливость. Щеки вновь опалились красным, а взволнованные яркостью представлений предложенного глаза, задели взглядом зеленые светящиеся буквы. И эти буквы обрели вдруг совершенно иной смысл, скрывая за своими дверьми то, что Хисока предложил приобрести.       Молчание затянулось, достойный ответ так и не нашелся, и повинуясь, сжатым на запястье пальцам, Гон на выдохе признался:       – Я хотел, но твои слова прозвучали грубо.       Рядом, в паре десятков шагов, выбежавшая из подъезда собака разбудила сонную тишину раннего утра своим громким лаем. Он огорошил стесненного признанием парня, заставив было боязливо отпустить от так тесно склоняющегося над ним Хисоки. Ведь непременно, взглянув на них любопытным взглядом, хозяин той самой собаки прочитал бы все то, что на лице Гона отражалось ярким румянцем. То, что касалось лишь двоих. То, что было так желаемо.       Короткий шаг разделил их едва возникшим расстоянием, и вопреки желанию Гона остаться никем не замеченными, Хисока, склонившись к его уху, прошептал:       – Прости…       Такое короткое и простое слово. И такое необходимое.       Отпустив сжимаемое запястье, Хисока любовно переплел вместе их пальцы. Слишком часто за этот вечер. Слишком нежно. Будто бы он чувствовал, как жест этот кружил Гону голову не меньше ласкающего губы языка.       – Мне нравятся подобные пошлые фразы. И я нисколько не хотел тебя обидеть. За твоими серьезными речами иногда забывается насколько ты еще юн и невинен, так что не суди меня строго. И… если ты хочешь попробовать, я с удовольствием открою тебе двери в мир наслаждения.