Сборник верлибров "Ворота покинутого особняка"

Листья бурого клёна медленно осыпались. Один за одним, качаясь в тяжёлом и влажном осеннем воздухе, Опускались на выстриженную старым садовником туманно-серую вялую траву Изжившего свой век сада. Мраморный фонтан, где мхом и ряской покрылась неподвижная вода, Поглотившая наивно летевших к отражению Месяца мотыльков в седом пепле, Отравившая собой грузных и похожих на каменные изваяния жаб, Охватили плющ и едва красневшие ветви колючего кустарника. Там, в извилистых корнях его, дремало семейное счастье, Там, в извилистых корнях его, покой нашла молодая женщина, В неподвижную руку которой вложен был медальон с портретами двух её детей. Дымка над древним садом была абсолютно белой от скрытого в облаках яркого полуденного Солнца. На низкой серой каменной ограде, Затылками ощущая тёплые сухие волосы друг друга, Лежали и в отяжелевшее небо над собой глядели юноша и девушка. На нём был чёрный отцовский ментик с тысячами рядов пуговиц и шнуров между ними, Выуженный неприметно из шкафа в родительском кабинете, Одаривший юнца пустой трубкой и двумя заржавевшими монетами. На ней – траурное платье, замшевые сапоги в мелких тёмных точках От хождения по сырой траве. «Рэй, Рэй, а знаешь, - шепчет ему она. – А мне было виденье сегодня. Рэй, Рэй, а знаешь, А мы с тобою, наверно, умрём. И небо опять будет чёрное. И снова завоют под ним погребальные скрипки. Рэй, Рэй, а знаешь, Что-то плохое случится. И не сможем мы больше лежать в застывшем среди бегущих дней саду И грезить, Что ждём возвращения из дальних странствий мамы, Которой к нам уже не вернуться. Рэй, Рэй, ты слышишь меня? Что-то плохое непременно произойдёт. Я видела сегодня, как этот тяжёлый небосвод упал на нас. И не останется у нас под ногами ни клочка этого сонного сада. И разобьются замершие в вечном тревожном ожидании часы. И в клочья изорван будет пуховый платок, Ждущий маму на крючке у входной двери. Рэй, братец… Что-то с нами случится. Что-то пробудит нас от этого спокойного и долгого сна. Кинжалы истины рассекут нам опущенные веки, Когда последний листик клёна соприкоснётся с серой травой, По которой мы ступали, На которой следы лопат ещё свежие… Рэй, Рэй, не думаешь ли ты сегодня о том же?» Укутанный густым туманом и болезненно дремлющий Рэй сонно потягивается. «Глупости всё это, - с юношеской уверенностью говорит он и вздыхает. – Ничего не случится. Закрывай-ка лучше глаза, сестрица. Спи сейчас, а вечером Будем выбивать пыльные шторы И стелить ковёр поверх деревянной лестницы. Слышится мне цокот копыт четвёрки серых коней. Маменька вот-вот должна из странствий приехать. Делом будем заняты – не заметим, Как время-то подойдёт. Маменька скоро приедет из дальних странствий. Оживут увядшие лилии под её окнами. Зазвенят трели утихших птиц. Залы наполнятся её голосом, Её пением. Засыпай-ка лучше, Чем вздор всякий мелить, сестрица. Вдалеке слышится мне убаюкивающее постукивание Нагретых колёс старого поезда. Маменька скоро приедет из дальних странствий…» Повторяет Рэй, как в бреду, одно и то же Монотонным, уставшим голосом, Сорванным в скорбных рыданиях. Сестра его безнадёжно глядит в сырое и серое от смога небо. И не знают они, Утешающие себя шаткой легендой, Что, как только последний лист бурого клёна обрушится на земли их притихшего сада, Их пробудит ото сна стук копыт четвёрки коней: Чёрная карета привезёт к поместью женщину. Но это будет мачеха.