Грёбаный гений

На назначенную встречу Антон, как и обещал, приходит. Они долго сидят в тишине и пьют чай. Смотрят друг на друга, изучая с опаской и любопытством, а отчасти даже страхом, словно два затаившихся за деревьями тигра, готовых в любой момент принять решение: напасть на добычу или убежать, сверкнув пятками. Арсений перебирает в голове методики работы с трудными подростками, а Антон в мыслях отмечает, какие мужчина уже точно исключил. Попов, сдаваясь в этой немой борьбе разумов, пытается завязать диалог. – Расскажешь, что с предыдущими врачами шло не так? – скорее просит, чем требует мужчина, с интересом смотря на мальчика. – Всё было хорошо ровно до того момента, пока не появлялся я, – вздохнув, ровным тоном ответил Антон, абсолютно не нацеленный на продуктивную беседу. – Тебе они не нравились как личности, как профессионалы или сам факт того, что тебе хотят, хм... Залезть в голову? – Я не считаю, что кто-то может залезть мне в голову. Любой человек создаёт лишь отдалённый образ меня в своих мыслях. И то, насколько он будет соответствовать реальной картине, зависит лишь от того, насколько я позволю приблизиться ему. Хотя настоящей личности попросту не существует. Мы – совокупность случайных хаотичных поступков, мыслей и действий. Да, иногда случаются закономерности. Это то, что называется характером. Вот у меня, например, сложный. Так многие говорят и вы, наверное, тоже так скажете. Однако большую часть нас мы не можем объяснить. – Интересные рассуждения, хотя довольно мрачные, если углубиться. Я тоже об этом много раз думал и меня всегда это заводило в тупик и пугало. Потому что тогда любовь –то простая иллюзия, дружба тоже, привязанность. Есть в этом всё же какой-то прокол. Только где? – Попов увлечённо ведёт языком по нижней губе и рассматривает в тысячный раз футболку парня, заодно подмечая, как тот ловко ускользнул от вопроса, сменив тему. – Меня не устраивали те психотерапевты, поскольку они не были в состоянии мне помочь. Не могли меня понять, потому что пытались оперировать элементарными техниками, которым обучились в университете, и я постоянно ощущал, что это лишь огромный обман и фикция. Эти приёмы, вроде зеркала, боже, неужели это правда работает с людьми? Арсений хмыкает, не замечая этого за собой. Шастун волнообразно меняет тему с одной на другую и обратно, кажется, пытаясь ввести в заблуждение. Жажда риска внутри заставила всё-таки задать назревающий вопрос. – Ты не думаешь, что я смогу тебе помочь? – он смотрит с надеждой в серо-зелёные глаза, но видит в них столько разочарования и отчаяния, что ответ уже не нужен. – Я не знаю, – почти шепчет Антон, и Попов замечает, как он впивается пальцами в подлокотник дивана. – Тебе тяжело говорить? – Как правило, да. Потому что люди не слушают. – Тебе тяжело говорить со мной? – Да, потому что вы выше по положению и роль доктора всегда подразумевает родительское отношение. – Тебе тяжело говорить о попытке самоубийства? – Я о ней не говорю. – Из-за чего? – Зачем людей пугать? – Попугай меня, – с вызовом смотрит в глаза Арсений, но Антон усмехается, заставляя того остро ощутить досаду. – Не, вы правда думали, что будет так просто? Если хотите сохранить хоть что-то наподобие хорошего отношения – не пытайтесь меня взломать. Парень скрещивает ноги и руки, немного сутулясь. У него не получается определить, что он хочет от этого человека и почему он заставляет себя ходить к нему. Зачем? Арсений Сергеевич точно бы не изменил своего решения, если бы Шастун не явился, скажем, сегодня. Или вообще забыл бы про уговор до учебного года. В конце концов, он мог бы гордо молчать! Но вот уже второй раз говорит чересчур много. Непозволительно искренне. Неужели за столько месяцев молчания ему действительно захотелось, чтобы его выслушали? Антон прекрасно помнил, что люди никогда ничего не делают просто так. – Ты не будешь сегодня разговаривать? – Нет, Арсений Сергеевич. Я не буду сегодня разговаривать. – Шахматы? – В точку. Новая партия оказывается затянутой и необычно тихой – оба за час не проронили ни слова, при этом полностью наслаждаясь игрой. По итогу они оба остались с одними королями. Ничья? – Вы подтянули уровень, смотрю, – тихонько говорит Антон, погружаясь в какую-то тоску. Нет победы – нет всплеска адреналина, эйфории от удовлетворения игрой. – Мне редко приходится играть. Ну всё, Шастун, твои мучения окончены, можешь идти, – как бы нехотя разрешает Арсений и смотрит на часы. – Я не хочу. Психолог несколько раз проверяет, не сон ли это, легонько щипая себя за тыльную сторону ладони. Это сейчас как понимать? Новый план мальчишки? – Почему? – с капелькой волнения и неясного возбуждения спрашивает Попов. – Элементарно: я хочу ещё побыть здесь. И у меня нет желания сейчас идти домой. – Так, хорошо, – это как-то выходило из планов Арсения, потому что через полтора часа у него начнëтся приём в клинике. – Я немного растерян. Я должен буду уехать через минут сорок в клинику, у меня приём. – Я понял. У вас есть ещё тот чай с успокаивающими травами? Можно без чая, – голос подростка всегда казался таким отстранённым и равнодушным. – Может сразу таблетки тебе выписать? – шутливо уточняет Арсений Сергеевич, а затем думает, имеет ли право так подшучивать специалист. Нет. Не имеет. Но, справедливости ради, он не ведëт приëм. Иногда простая человечность может спасти другого в тех случаях, когда профессионализм бессилен. – Если можете, будет очень мило с вашей стороны. У меня рецепт пару недель назад закончился. Чувствую себя монстром во плоти. – Пил лекарства и раньше? – заинтересовано спрашивает мужчина и тут же сам себе отвечает: естественно, он ведь был в психушке. – Да. Ну после невесёлых событий в меня чуть ли не насильно пихали. Ады закончились быстрее, транки не так давно, а я сильно привык к ним. И с теми врачами, что выписывали, уже как-то не общаюсь, – со скукой рассказывает Шастун, не считая это чем-то постыдным или личным. Вроде очевидная вещь, учитывая раскрытый секрет. – Я не против тебе помочь, но ты знаешь, что для того, чтобы выписать препараты, нужны весомые основания, – низко хрипло говорит Попов, закидывая ногу на ногу. – Так, а что надо сказать, чтобы их выписали? У меня панические атаки? Я постоянно различаю в шуме окружающего мира крики людей? Я боюсь выходить на улицу, потому что там много звуков? Арсений изящно усмехается, думая о том, что ученик – тот ещё манипулятор, и это будет интересная игра. – Тебе пока не нужно медикаментозное лечение. – С чего такие выводы? Вы что-нибудь вообще знаете о моей проблеме? – Мне не нужно, я вижу, как ты реагируешь на мои слова. Ты хочешь, чтобы другие специалисты или я признали, что ты неизлечим? Что твой случай – нерешаем? – Нет, что вы. Жду, когда её решат дяди в халатах, – парень тяжело вздохнул и посмотрел на окольцованные пальцы. Он невольно потëр шею ладонью и отодвинулся в угол дивана. – Кто же тебя так ранил... – полушепотом спрашивает сам себя Арсений, склоняя голову. – Не выпускай иголки, со мной это не работает, Антон. – Вам не стоит лезть в эту темницу. Знаю, выглядит так, словно я драматичный подросток, надумавший кучу проблем... Да знаете, давайте даже и остановимся на том, что так и есть. – Я тебе не смогу помочь, если ты меня не пустишь в свою темницу, – вздыхая, утверждает Попов. – Не знаю, выдуманные твои проблемы или нет, но если тебе от этого реально тяжело, то стоит попросить помощи. Антон молчит и долго смотрит в голубые глаза, отдающие ледяной уверенностью. Арсений почему-то предательски ждëт заветных слов от мальчишки, не знает, каких точно. Это должно было быть что-то, что ему даст хоть какой-то сигнал, что парень позволит помочь. – У вас есть что-нибудь сладенькое? – вместо тысячи чистосердечных спрашивает Шастун, закусывая губу. И смотрит так умилительно, что Арсений готов поклясться, что сейчас перед ним семилетний ребëнок. Ох уж этот коварный гений. Наверняка очередная манипуляция, перевод темы, подстава, чëрт, да почему с ним так всë сложно-то, а? – Есть. Попов смотрит на реакцию парня. Нужно научить его просить о банальных вещах. Чтобы он наконец-то понял, что никому не нужно догадываться о его желаниях и потребностях. И пускай сейчас речь идëт о пару кусочках "Бабаевского". – Скушайте, а то вы немного напряжены, у вас подрагивает глаз, полагаю, нервный тик. Вы хорошо держались, – с откровенной издëвкой говорит парень, но почему-то звучит это совсем не по-злому, скорее, по-ребячески. План Арсения пошëл по... понятно, по чему. Ладно, нужно просто подождать. Поможет? – Антон, мне нужно закончить с некоторой документацией, если у тебя не появилось желание по-человечески обсудить со мной свои проблемы, я настаивать не буду, я очень занят. Я вижу, что ты пока не собираешься отступать и открываться. Наши встречи нужны мне для того, чтобы я мог оценить твоë состояние. В целом, я примерно вижу его. Если повезëт, так сказать, я бы хотел оказать помощь. Или вовремя сообщить о том, что ты нуждаешься в ней. Не хочешь большего – твоë право. Я не буду издеваться над тобой, пытать и вытаскивать ответы. Мне кажется, тебе стоит пойти домой, я не смогу уделить тебе время да и не вижу смысла. Да, с ним нужно быть строже, жëстче. Он не ребëнок. Почти. – Всего доброго, – подросток вмиг изменился, поникнув; его голос сел, став тише и ниже, и это прощание он пробормотал как скороговорку. Шастун выходит за дверь, не дожидаясь ответа. Да, сам виноват. Доигрался. И Попов был справедлив, терпел долго и был вежлив. Просто нельзя быть такой мразью неблагодарной. Арсений на мгновение сомневается, не переборщил ли, вспоминая сказанные несколько секунд назад слова. Не слишком ли жëстко? Однако приходит к выводу, что поступил верно, не позволив мальчишке прогнуть себя. Антон выбежал из школы, попутно вставляя беспроводные наушники. Он уже ненавидит себя за то, что делал. Единственное, что останавливает его от жестокой расправы с собой – осознание, что он по-другому просто не умеет. Не может. Вредный и чересчур драматичный мальчишка. И кому такой сдался? Источник сплошной боли, отзывающейся учащëнным грубым пульсом в висках и запястьях. Никто его не должен терпеть. Жалеть можно только об одном. Что Арсений Сергеевич понятия не имеет о том, что он это совсем не специально. Сегодня была ничья.