Ветра среди листьев клёна плачут

— Наверное, стоило сделать так сразу. Руки Казухи дрогнули лишь на мгновение, стоило их хозяину только услышать эти слова из-под вороха длинного полотенца. Дождевая вода, промочившая Скарамуччу, начиная с макушки и заканчивая носками кроссовок, впитывалась в нежно-голубую ткань легко, но Казуху своим наличием безобидно раздражала. Обычно он из-за подобного просто немного расстроился, но не сегодня. Сегодня уже второй день почти беспрерывно льет ливень, что очень радует пониженным давлением. Голова у Казухи прошла только совсем недавно, – и то не без помощи таблетки – а хорошее настроение, когда больно, мало кому светит. Еще хуже сыграло на состоянии беспокойство, вызванное тем, о чем Скарамучча сказал «нужно было сделать так сразу». Казуха не то чтобы был с ним не согласен, просто понимал, что вряд-ли реакция Сяо сильно бы отличилась, если бы Скар сразу во всем признался ему один на один в баре, а не в их с Казухой квартире втроем. Идею оставить Сяо и Скара наедине предложил Казухе Чайльд, когда парень, проводив лишь извинившегося друга, совсем растерялся, не зная, что сделать. Первому он высказался, правда, Альбедо. Записал несколько голосовых, пока Сяо еще не вернулся домой, потому что тревожить Скарамуччу сейчас не хотелось. Казуха сидел на кровати, ожидая ответа Альбедо, как вдруг возник перед глазами темный силует. Казуха дернулся, откидывая одеяло с головы, встретился со Скарамуччей взглядом и только тогда расслабился. Комната, погруженная во мрак позднего вечера, не позволяла разглядеть в парне напротив какие-то черты, и в данную секунду это успокаивало. Прямо сейчас Казухе самому была нужна поддержка, которую просить у Скара после случившегося было бы, как решил Казуха, неправильно. Скарамучча был тем, кого оскорбил друг Каэдэхары, и намекать Казухе на слова утешения себе было бы, как минимум, неуважительно по отношению к Скару. Но Скар так, видимо, не думал. Он подошел ближе, замер на короткий миг и вдруг наклонился, прижимая чужое тело в объятиях к себе. «Вы разберетесь», — единственное, что он тогда произнес. Казуха шмыгнул носом, игнорируя выступившие слезы, и обнял Скарамуччу за талию. Он спрятался лицом в его футболку и ничего не ответил, не посчитал это нужным. Просто прижался, расслабился и понял, что это помогло отвлечься: мысли оставили голову. Скарамучча стоял так несколько минут, также молча отпустил и вышел, но Казуха не мог не улыбнуться тому, как скользнула по белым волосам его рука, будто этим он пытался выразить что-то еще. Казуха его не благодарил. В такие моменты нет места благодарности. На голосовые Альбедо ответил сразу, как их прослушал. Написал, что с Сяо поговорит обязательно, попросил Каэдэхару не беспокоиться и пообещал в случае чего быть рядом. Казуха за это его любил. За проницательность и чуткость. Тарталье писать самому не пришлось: о грядущем разговоре он уже знал, потому спросил о делах самым первым. Казуха и сказал, как есть, также как Альбедо. Рассказал все свои мысли и чувства, все события, ничего не приукрашивая и не опуская. А через несколько часов Альбедо отписался, что Сяо Казуху очень любит и лишь жалеет, что не может вернуться в прошлое все исправить. Казуха, да, злился. На детское поведение, на вдруг резкую смену настроя. Ведь в момент Сяо сам толкал Казуху к Скарамучче! А в итоге вышло то, что вышло. Казуха, да, хотел ему врезать. Не сильно, просто кулачком в плечо, чтобы привести в порядок, чтобы напомнить, что все вокруг – взрослые люди. И, да, Казуха хотел обнять. Еще тогда, когда увидел его слезы, когда начал с надеждой догадываться, что Сяо, наверное, просто запутался. Что, первым делом зайдя в квартиру через несколько дней после случившегося, и подтвердил Скарамучча, признавшись, что прочитал переписку Сяо с Казухой, где первый толкал второго позвать Скара в пять утра встретить рассвет на крыше. — Он сказал, что пытался помогать тебе, подавляя ко мне отрицательные чувства, — сказал тогда Скар, позволяя Казухе накинуть себе на голову полотенце и начать с возмущениями вытирать волосы, — Но в итоге ты знаешь. Казуха тогда решил, что напишет Сяо сразу, как освободится. И он не был сильно занят, нет. Но сейчас казалось важнее позаботиться о насквозь промокшем Скарамучче, в то время как переписка могла подождать и до вечера. К тому же Казуха как никто другой прекрасно знал, что Сяо после длительного разговора нужно перевести дух, прежде чем начинать новый. Казуха не знал, насколько правильно откладывать действительно важную переписку, но быстро пришел к выводу, что два часа будут только полезны другу. К тому же прямо сейчас, после пары часов тревоги и переживаний, Казуха просто хотел побыть со Скарамуччей. Хотел вот так слабо отругать за то, что полез под ливень из-за желания пройтись по ночному городу пешком, немного повозмущаться, что твердит Казухе постоянно не высовываться на балкон в холодное время, а сам вдруг решает отказаться от предложения Тартальи его подвезти... Казуха не ответил на сказанное Муччей с порога, не раскрыл своих мыслей, потому что не хотел обсуждать это сейчас. Он вообще хотел забыть сейчас про Сяо, хотел отдать всего себя в заботу о Скарамучче, в ту тишину, которую хочется слушать, к которой Казуха так сильно привык, а не к той, от которой бежал все три часа, пока Скара не было. Каэдэхара, возможно, понял это раньше. Понял, что эта квартира теперь без Скарамуччи не более, чем просто место обитания. Если бы Скар отсюда съехал, она бы перестала иметь значение. Казуха уже запомнил, что на холодильнике около столешницы одна царапина; запомнил, что плитка на балконе в одном из углов уложена криво; запомнил, что из штор в гостиной выбиваются несколько ниточек. А еще Казуха никак не мог забыть, как Скарамучча с утра перепутал буквы в мате местами, оскорбляя неаккуратных мебельщиков, из-за чьей ошибки был ранен блестящий белый холодильник. — Сука, ебаные бялди, — говорил он заплетающимся языком, только-только проснувшийся, случайно ударившийся лбом об открытую дверцу, про которую успел забыть, что и послужило причиной опустить голову вниз и схватиться взглядом за небольшую царапину на уровне столешницы. Казуха тогда рассмеялся, когда Скар вспылил, и продолжал, несмотря на брошенный на него недовольный взгляд на свою реакцию. Скарамучча что-то буркнул, мотнул головой и отвернулся, закрывая холодильник, покрутился вокруг себя, потому что потерял, куда успел положить вилку, снова проматерился и, наконец-то, сел, но на Казуху взгляда не поднял. Он вообще закрыл глаза и стал есть так, с закрытыми. Бодрый в восемь утра Казуха наблюдал за ним с все той же легкой забавой, но уже спокойно, умиротворенно. Даже хмурым и недовольным Скарамучча казался невероятно милым, особенно с растрепанными волосами и растерянным взглядом. Такой открытый и прямой, искренний в движениях и словах, немного скованных и неуклюжих с утра, но все такой же красивый и настоящий, что Казухе хотелось-хотелось быть с ним вместе, чтобы не просто наблюдать, но и принимать в этом участие. Причесать волосы, разгладить пальцем складку меж фиолетовых бровей, обнять, успокаивая... А теперь, когда он мог, это отпечаталось чем-то необычным. Всего-лишь царапина и ошибка в слове, но Казуха запомнил свои мысли, запомнил этот случай даже слишком хорошо. И не мог Казуха забыть, как, когда вышел днем перед походом в магазин на балкон, чтобы достать оттуда зависшего Скарамуччу, застал его за внимательным наблюдением той самой кривой плитки. — Я звал тебя, — напомнил Казуха, аккуратно касаясь чужого плеча: Скар часто уходил в свои мысли, и Каэдэхара не хотел случайно напугать его резким движением. Но парень и не вздрогнул. — Я слышал, — только отозвался, по-прежнему не отрывая напряженного взгляда. Казуха застыл, чего-то ожидая. Хотя бы того, что Скар вспомнит, зачем сюда пришел вообще. Но тот так дальше и стоял, словно не подумав, что Казуха уже заждался между прочим! — Ну-у? — все-таки не сдержался Казуха, выглянул из-за чужого плеча, сложив руки за спиной, глянул боковым зрением, куда направлен чужой взгляд, и устремил свой туда же. С губ сорвался смешок. — Что? — Теперь ты будешь материть и тех, кто клал эту плитку? — Нет, я сделал это, еще когда въехал. — Да? Я такого не помню. — А мы тогда и не общались. Да. Точно. Казуха и забыл, что этот промежуток времени когда-то существовал. Но после этого случая запомнил. Запомнил, что Скар, оказывается, знает, как класть плитку, хотя никогда этого, на его радость, не делал, но пролет укладчиков заметил сразу. И про штору Казуха не забывал, ведь тогда Скарамучча показывал ему качество камеры на телефоне. Казуха глядел в экран на тонкие-тонкие ниточки, но осознавал только дыхание сбоку и щекочущие щеку фиолетовые волосы. И думал о Скарамучче, слушая про всякие пиксели и состав камеры, хотя понимал только, как безнадежно и глупо влюблен. От этого не становилось грустно, но боль, тихая и невинная, заполняющая словно липкий слой изнутри каждый орган, билась с сердцем в груди, заставляя смиренно улыбаться. И думал Казуха о Скарамучче, уже, слушав про всякие пиксели и состав камеры, не пытался понять, а представлял его руки с черным блестящим лаком, представлял, как мог бы Скар его ими обнимать. Разом как-то и про штору забыл, и про камеру на телефоне, и про то, что он – человек, наверное, тоже, потому что ничего, кроме мыслей о мягком поцелуе, когда Скар склоняется к нему, чтобы волосы лица Казухи касались, не имело больше значения. Они были бы мягкие, его волосы? Или также приятно щекотали, отдаваясь внутри Каэдэхары прохладными касаниями? И так Казуха помнил многое. Помнил и то, как разбирал в купленном книжном шкафу к себе в комнату книги, аккуратно по авторам расставлял, по размеру, прятал неинтересные к концу, а любимые вперед выставлял. А потом Скарамучче показывал и долго-долго что-то говорил, доставал книжки, их демонстрируя, крутился из стороны в сторону, жестикулируя занятыми руками, и даже не задумывался о том, слушают ли его вообще. Ведь знал, что Скар всегда слушает. Молчит, очень много молчит, но, словно этим восполняя, все запоминает. Запоминает, а потом вдруг неожиданно что-то домой приносит. И у Казухи на полочках уже не только книги, но и недорогие фигурки с персонажами, красивые карточки и открыточки, которые Мучча успевает выбивать на всяких скидках. Казуха помнил столько всего, что от одного понимания, как много бессмысленной информации о квартире он запомнил, могла разболеться голова. Бессмысленной. Правда, совсем-совсем ненужной, не имеющей ни малейшего значения информации он не забывал. Не потому, что ему важна эта плитка; не потому, что ему жалко холодильник; не потому, что штора – это хоть капельку важно, да и эти полки, которые он мог взять и продать, с которых начались маленькие подарочки от Муччи – тоже. Просто, знаете, Скарамучча. Он оставлял свою частичку везде, проходил, касаясь без интереса перил мгновения пальцами, а Казуха зачем-то помнил и погоду на выходе, и взгляд чужой, и настроение, и позу, и другое, другое, другое... А перила такие глянцевые, блестящие и серые, если смотреть издалека, и это, вот, тоже не забывал. Как и царапину, как и неровность, как и нитки с камерой. Не потому, что квартира. Потому, что Скарамучча. И если бы Скар никогда не существовал в этой квартире, Казуха и не обратил бы ни малейшего внимания на все ее неважные дефекты. А если и обратил – да разве он их бы запомнил? — Каз, я сейчас не буду ничего рассказывать, ты слушаешь? — Ох, — Казуха от неожиданности вздрогнул, резко вырванный из собственных мыслей. Те сразу же забылись, и Казуха вернул внимание на Скара, убрал, наконец, полотенце с его головы и отступил в сторону, намекая заходить, — Извини. Повторишь? Скарамучча повесил ветровку на крючок, скинул обувь. О телефоне в кармане этой самой ветровики он вспомнил не сразу, только после того, как пригладил взъерошенные волосы и повернулся к Казухе, собираясь закончить начатый рассказ – пересказ событий, произошедших в баре. — Ничего интересного в разговоре не было, — повторил Скарамучча, вытягивая телефон из кармана, повторил спокойно и безэмоционально, вновь пригладил волосы и взглянул в чужие глаза. У Казухи быстрее забилось сердце. Да что это такое? Почему от одной встречи взглядами Казухе хотелось завыть? Скарамучча смотрел на него пусто, привычно уставше, и Казуха готов был поклясться, что разглядел там немало эмоций, будто все то, что ощущал Скарамучча отражалось только в его глазах. — Ты устал? — перебил Скара Казуха, но ответа не получил. Скарамучча лишь слабо улыбнулся, совсем незаметно, расслабленно опустил брови и отвернулся, уходя вглубь коридора. Этого было достаточно. Казуха смотрел ему вслед, пока тот не скрылся в спальне, и лишь после этого отнес полотенце в ванную, вернулся на кухню, где уже как пару часов заварил в любимом чайничке чай. Конечно, Казуха волновался. Он знал, что Сяо и Скарамучча не подерутся уж точно, они-то, повезет, если говорить немало будут, ведя хоть что-то похожее на диалог. Но все равно беспокоился. Казуха умел определять и понимать свои чувства. Пусть не всегда сразу, пусть моментами не совсем верно, но так или иначе приходил к ответу, который мог его устроить. Но сейчас понять было тяжело. Он боялся. Чего? Потерять друга? Парень прикрыл глаза, выдыхая. — Он мне объяснил свои мысли, — Скарамучча плюхнулся на стул, который несколько дней назад, наконец, обозвал законно своим местом, и своим голосом вновь вырвал Казуху из мыслей, — Или ты меня опять не слушаешь? — Слушаю, — тут же отозвался Каэдэхара, виновато улыбнувшись, и быстро разлил по кружкам чай. — Ладно, — парень хмыкнул, пододвигая кружку ближе к себе, уткнулся в нее лицом и в ней же потерялся минуты на две, то ли просто наслаждаясь любимым горьким кипяточным чаем (который Казуха ему даже не разбавлял!), то ли собираясь с мыслями. Скарамучча и сам не знал, почему именно завис. Голова, как и всегда, была пуста, а вкус чая он ощущал отдаленно, будто пил его полчаса назад, и на языке остался лишь привкус. Казуха сел рядом, сделал маленький глоток из своей кружки, удостоверяясь, что разбавлять чай больше не нужно, и поднял взгляд на Скарамуччу. Скользнул быстро по лицу, шее, спустился вниз по плечу прямо на бледную кисть, обладающую действительно красивой худобой. Палец правой руки, спокойно лежащий на уже наверняка нагревшейся кружке, поглаживал ее край, Скар отстраненно наблюдал за собственным действием, а Казуха почему-то не смог оторвать вернувшегося на его лицо взгляда. Пусть Казуха и знал, что они не торопятся, что они встречаются-то всего несколько дней, но отогнать из головы вечные мысли о том, что теперь ему можно много никак не мог. Не мог перестать думать об объятиях, о близости... Впрочем, вернулся в реальность Скарамучча также непонятно и неожиданно, как и выпал из нее, невидимой и невольной силой вновь вытягивая Казуху из мыслей: — Как я уже вроде сказал, не помню, адепту я не нравился с самого начала, а то, что говорил ты и Аякс, лишь усугубляло ситуацию. Ну, и он не оправдывался. Он постоянно повторял, что все вот то, что он говорит, лишь звучит как оправдание, ведь все уже сказано и сделано. Но он знал тебя, сказал, ты хотел бы знать причину, поэтому и рассказывал нормально. В общем, он по совету Аякса, который знал, что я тебе нравлюсь, решил посмотреть как у нас и что, попытался понять, что тебе самому решать с кем быть, и даже, ну, тот случай в переписке, подтолкнул тебя. А я-то продолжал ему не нравиться. Короче, наслушавшись «я не оправдываюсь, Казуха хотел бы знать», в итоге я узнал, что Сяо считает себя ебланом с каким-то по-детскому глупым поведением, которое почему-то не смог сдержать в себе. Он жалеет пиздецки и тому подобное, сопли я тут разводить не собираюсь, поговоришь с ним сам. И... извини за эту хуйню, это бесконечное чтоканье, я редко много говорю, и в речи мне тяжело контролировать все эти повторения. Казуха не успел обдумать рассказанное про друга, как Скарамучча резко притих, договорил все на одном дыхании, в конце тяжело выдыхая в чай. Казуха моргнул. А затем резко дернулся в чужую сторону, положил ладонь на руку Скарамуччи, пальцами которой тот постукивал по столу, и вспыхнул громким «нет!», сопровождая это выражением лица, играющим между сосредоточенностью и грустью. Скарамучча так и не понял, что перевешивает. Возможно, того и того вообще было поровну. — Скара, ты чего, не вздумай извиняться! Я знаю, что речь тяжело контролировать, я ни в коем случае тебя не виню, и ты меня этим не раздражаешь! Наверное, лицо Скарамуччи приняло подобие удивления. По крайней мере, Казуха после этого удивился тоже, но лишь на пару мгновений. Потому что уже через секунду он, поднявшись со стула, обнимал парня за шею, прижимая к своей груди. — Пожалуйста, Скар, я так хочу, чтобы ты чувствовал себя рядом со мной комфортно. Говори, как можешь и хочешь, я долго-долго готов тебя слушать, хорошо? Даже если ты по приколу будешь вставлять это «что» между каждым словом. — Что? Подожди, Каз, что ты сказал? А, да, спасибо, что согласился. Все, ладно, молчу, — улыбка дрогнула на губах, и Скарамучча тихо рассмеялся, не пытаясь отстраниться. Невольно он и вовсе придвинулся ближе, бездумно поднял руку на чужую талию, скользнул пальцами вниз, забираясь ими под задравшуюся футболку, и прижал, холодные, еще не согревшиеся, к горячей коже. От Казухи веяло теплом. Теплом притягивающим, обволакивающим крепко изнутри, таким невероятно нужным, что Скарамучча не замечал, как привыкает к нему в считанные секунды, привыкает настолько, что потом оно обязательно войдет в список его потребностей, куда-то на уровень со сном и едой. Или выше. С Казухой неудивительно, если выйдет и выше. С Казухой вообще можно уже не удивляться. Нужно привыкать к тому, каким он умеет быть. Какими мягкими умеют быть его даже случайные прикосновения, какими бессмысленными порой являются его вслух брошенные фразы, которые Скарамучча неосознанно клянется никогда не относить к бессмысленным, которые можно бездумно забыть. Разве то, что говорит этот человек, пахнущий сладко чем-то чистым, который всегда-всегда ассоциируется с природой, может быть бессмысленным? Казуха, не зная того, как ощущает его Скарамучча, считает, что да. Разве рандомный комментарий по поводу того, что Казуха, например, в основном засыпает на левом боку, когда Скарамучча жалуется боль в шее после неудобного сна, имеет значение? Скар тоже считает, что, ну, вообще-то, не особо. Но все равно помнит. Он не задумывается о том, почему и зачем, он мирится с этим фактом, не делая ни единой попытки бороться. Потому что... зачем забывать что-то, связанное с Казухой? Казуха вздрагивает от холодного прикосновения, и Скарамучча чувствует, как учащается биение чужого сердца. Осознание того, как близко они сейчас, в каких действиях застыли, не отрезвляет так, как стоило. Наоборот, Скарамучча ощущает себя утопающим в вязком облаке собственных чувств, спустившимся на голову туманом не так давно, но надолго. И он ведет пальцами выше, чуть давит на кожу, чтобы Казуха запомнил, чтобы отпечаталось это где-то воспоминанием. Смущающим или... — Скар... И он шепчет. Дрожащим голосом, сильнее прижимая чужое тело к себе, и Скар почему-то уверен, что Казуха этого не осознает. Улыбка трогает уголки губ, Скарамучча прикрывает глаза, специально царапая, вновь вызывая в парне волну дрожи. — Что? — с безобидной усмешкой. Каэдэхара отстраняется резко, будто одним голосом Скарамуччи получил больно по голове. Он отпрыгивает чуть ли не на метр назад, пальцами хватается за футболку в районе груди, мнет, прижимая к телу руку. И смотрит то ли испуганно, то ли смущенно, широко открытыми глазами, позволяет щекам и кончику носа стремительно покраснеть. Казуха не знает, почему от одного прикосновения реагирует так. Мысли мечутся, не уступая место ни одной, и Казуха просто тонет в чужом взгляде, неотрывном от его, тонет в открывающейся бездне, что именно в это мгновение становится необыкновенно темной. А Скарамучча улыбается. Кажется, двусмысленно, к чему-то призывающе, и от этого только хуже становится, потому что вдруг ослабевшее тело Каэдэхары отказывается это все выдерживать. — Казуха, — и щурится. Довольно так, игриво. Казуха решает этот напор больше не терпеть. Точнее, просто не может. Он тихо ругается под нос, смущенно хмурится и, развернувшись, быстро покидает кухню, в спину слыша чужой громкий смех. Хлопнувшая в комнату дверь дает перевести дыхание. Казуха ковыляет до кровати и падает на нее, сразу зарываясь в подушки лицом. Сердце колотится быстро-быстро, лицо горит, а дрожь в пальцах помогает унять только то, как сильно сжимает Казуха ими несчастные подушки. Хотя почему подушки? Несчастным себя считает здесь только Казуха. Подушкам, по крайней мере, повезло не попасть под взгляд Скарамуччи. Казуха поворачивает голову, чтобы вдохнуть, но со вздохом вновь ловит мысли. Их снова много, и они снова мечутся, но в этот раз Казухе удается их осознавать. Господи, ну что это? Почему? Почему, стоит Скару только на Казуху подобно просто посмотреть, Казуха ощущает себя... Щеки краснеют пуще прежнего. Казуха тянет ладони к лицу и прячется в них. Что выходит весьма кстати, потому что дверь в комнату открывается тихо-тихо, и Казуха за бешенным стуком своего сердца этого даже не слышит. — Ка-зу-ха. Казуха вздрагивает. Ладошки к лицу жмет только сильнее, совсем утопая в этом единственном исходящем от него же самого звуке. А затем вдруг хмурится. Но ладони не убирает! Чего это он вообще себя так ведет? Скарамучча с ним нагло играет! Если бы хотел, то уже бы что-то сделал. Но он не делает. Значит нечего и прятаться. Казуха резко спрыгивает с кровати, открывает глаза и смотрит прямо на Скарамуччу, так и оставшегося стоять в дверях. У Скара это вызывает только смешок. Парень прикрывает рот ладонью, немного наклоняясь от смеха. — Все, мне сворачиваться? — Скар хмыкает, отрывается от двери и делает шаг в сторону Казухи. И Казуха на секунду правда думает, что Скар сейчас остановится. Потому что он уже не смотрит на Каэдэхару так, как смотрел на кухне. Но зря он так думает. Казуха вообще не понимает, что с ним происходит. Не понимает своих глупых детских реакций, желания не то спрятаться от чужого напора, не то пойти ему навстречу. Конечно, он знает, что причина всему этому чувства, которые ощущают они оба. А также то, что все же... Они ведь действительно уже вместе. — Ты скучал по мне? — вдруг спросил Скарамучча, вырывая Казуху из мыслей. Он продолжал медленно-медленно двигаться в его сторону, но больше не ухмылялся, он вновь вернул лицу обычное расслабленное выражение, от которого Казухе стало моментально спокойнее. — Тебя не было три часа, — напомнил зачем-то Казуха, потому что, да, он скучал. Скарамучча подошел близко. Даже слишком, чуть ли ни касаясь Казуху кончиком носа. У Казухи от этого вновь с шумом застучало только-только успокоившееся сердце. — Тогда почему заварка в чайнике уже остыла, а ты, ни разу ее не выпив, встретил меня, выходя именно из кухни? Казуха сглотнул. Детектив ебаный. Придумать ответ Казуха так и не успел: времени на него ему особо не дали. Но это было к лучшему. Потому что два единственных варианта, всплывших в голове – по-идиотски пошутить или извернуться, выпутываясь из цепкой хватки Скарамуччи – ему пришлись не по вкусу. Ведь смущение было положительным: Казухе все-таки нравилось. И убегать от этого он явно не желал. И Скарамучча наверняка это чувствовал. Казуха смотрел прямо на него, всем телом ощущая, как разгоняет сердце по венам кровь. Пальцы дрожали. Казуха тонул в чужих темнеющих с каждой секундой глазах, позволяя Скарамучче... приближаться? Скар замер только тогда, когда почти касался чужих губ. А Казуха не находил в себе силы двинуться вовсе. — Если соскучился по мне, мог бы так и сказать. И эти слова мягко сошли с губ Скарамуччи томным шепотом. Он отстранился медленно-медленно, щуря глаза, абсолютно довольный вызванной реакций, которая, кстати, последовала почти сразу. Казуха ощущал, как вновь залилось краской лицо, как запылала кожа щек, и, как участилось дыхание. Он лагал несколько секунд, позволяя Скару отстраниться полностью, но находиться все равно слишком близко. Казуха отпрыгнул назад. Рука метнулась к лицу, закрывая тыльной стороной ладони нижнюю часть. О, господи, о чем он уже успел подумать! Скарамучча смотрел на него снова как-то по-необычному игриво, с таким же легким прищуром и нескрываемой ухмылкой, и Казуха готов был покляться, что такой Скарамучча – нечто убийственно неземное, так сильно привлекающее внимание, что вызванная им реакция казалась вполне уместной и даже не странной. Возможно. Парень смотрел на краснеющего Казуху еще пару десятков секунд, и только тогда прекратил эту «пытку», делая шаг назад. — Не хочешь на улицу? Я бы хотел пойти на крышу, но там в такую погоду риск ебнуться намного опаснее. До конца не отошедший от случившегося, Казуха дернулся, нахмурился недоверчиво. Но Скарамучча снова выглядел обычно, отошел назад и больше не улыбался, не щурился и даже не ухмылялся. — Но там ливень. — Я даже делать вид, что удивился, не хочу. Просто пойдем, если тоже хочешь.

***

— Ну, — Казуха спрыгивает с последней ступеньки, разворачивается и встает напротив Скара, переграждая путь. Руки в бока теплой толстовки на молнии упирает и смотрит в голубо-фиолетовые глаза серьезно, пусть и скрывая за этим шуточное недовольство, — И где мой вечно негодующий тем, что я могу замерзнуть и заболеть, Скар? Скар приподнимает одну бровь, останавливается на две ступени выше Казухи и, фыркнув, пожимает плечами. — Пусть сегодня будет исключением. Казуха вздыхает смиренно, ждет, когда Скарамучча с ним поравняется и продолжает путь по коридору подъезда. — По какому поводу? Скар молчит, возможно, задумываясь. Казухе действительно интересно, по какой вдруг причине Скарамучча рвется намочиться под дождем, хотя всегда – всегда! – ругает Каэдэхару, когда тот делает что-то, хоть немного подразумевающее риск заболеть. У Казухи сердце быстрее стучит, на самом деле. Он чувствует всем телом, каждой его частичкой, что это желание Скара влезть под ливень имеет значение. Но в голове почему-то нет ни одной догадки, и Казуха с этим не спорит. Он не пытается, что-то надумать – зачем? Он доверяет Скарамучче. Доверяет и трепещет изнутри от желания знать, что его ждет. Прогулка? Разговор? Действие? Скарамучча так и не отвечает, но Казуха уже ответом не интересуется. Больше он пытается сконцентрироваться на чем-то, кроме гуляющего в животе чувстве приятного, возбуждающего ожидания. — И все-таки может ты хочешь объяснить мне в деталях, с чего ты решил, что я по тебе скучал? — Казуха решает отвести тему, что отобьет сразу несколько проблем. И интерес по поводу пути, которым Скарамучча воспользовался, чтобы прийти к таким выводам, и уймет, возможно накатывающие внутри чувства – они пусть приятны, смысла от них избавляться никакого, но сейчас они не в тему, да и отвлекают на себя внимание, то и дело частями выбивая Казуху из реальности. Скарамучча толкает входную тяжелую дверь, когда Казуха нажимает на нужную для этого кнопку. И Скар вновь отвечает не сразу. Точнее, не отвечает вовсе. Каэдэхаре кажется, что Скарамучча видит его насквозь. Видит, что сейчас Казухе уже не до ответа. Казуха делает шаг вперед, ступает на уличную плитку перед дверью подъезда и останавливается. Вдыхает шумно, много и так легко, что все тело на пару секунд пробивает дрожью. Воздух чистый, такой до приятности прохладный из-за дождя, щекочет приятно лицо, забираясь будоражаще прямо под кожу. Дождь стоит стеной. Холодный, ночной весенний дождь, падает тяжелыми каплями на асфальт без остановки, льет так долго, что тонкий слой воды на нем поглощает каждую новую каплю в себя. А капли отлетают от поверхности тонкими брызгами, создают на ней непримечательные волны, и их, кажется, просто бесконечно сейчас. Казуха смотрит на них завороженно, он не осознает, что в несколько прыжков с трех мокрых ступеней оказывается среди них. Он чувствует, как намокают за секунду его волосы и плечи, как начинает стекать по челке вода, он поворачивается обратно на Скарамуччу и улыбается так по-детски радостно, что Скар не может не улыбнуться в ответ, глядя на так ярко вспыхнувшее в Казухе счастье, не может не шагнуть к нему и не взяться за протянутую руку. Эмоции сейчас неожиданно наполняют Каэдэхару изнутри действительно сильно, будто стараются выйти из тела так, в виде пробежавших мурашек, и Казуха съеживается рефлекторно. Но секунда – и он больше не обращает на это внимания, переводя все, что в себе есть, на Скарамуччу. Казуха чувствует, как бьется сердце в самых кончиках пальцев, которыми сжимает и совсем не хочет отпускать чужую руку. И он не знает, чувствует ли Скарамучча это тоже. Но почему-то надеется, что да. — Ты хотел показать мне это? — Казуха ощущает слезы. Как вдруг намокают глаза совсем не от дождя, как колит в носу от их наличия. — Я хотел, чтобы ты это почувствовал. И он чувствует. Такую бурю эмоций, какую не ощущал никогда. Его едва не трясет, словно организм кричит, что выносить это не в его состоянии. Он не может остановиться плакать. От радости, от красоты и от неожиданного счастья, что не делал, на памяти, кажется, никогда. Он сжимает руку Скарамуччи в своей, не контролируя силу, сжимает от понимания того, что Скарамучча помнит. Помнит, что Казуха такое любит, что от красоты и атмосферы легко очень плачет, он помнит, что Казухе важно ощущать все в живую, что видеть, как можно ближе, ему важнее всего. Казуха не мог перестать улыбаться, глядя в чужое, такое довольное лицо, с привычной ноткой усталости, с почти незаметной улыбкой и теплым взглядом. И Казуха грелся теплотой его глаз, грелся, сжимая в руке его руку. Скарамучча сделал это ради него. Услышал-увидел, запомнил и воспроизвел. Скарамучча делал для него так много, не делая при этом почти ничего, но Казуха каждый раз открывал свое сердце, каждое мгновение и секунду, которые Скарамучча ему дарил, он открывал его, позволяя Скару делать с ним все, что заблагорассудится. И из раза в раз Скар был с ним так осторожен, будто понимал, сколько эта откровенность Каэдэхары стоит. Она не стоила много. Но Казуха дарил ее Скарамучче почти что бездумно – и еще ни разу не пожалел. Казуха сделал шаг назад, развернулся и вдруг побежал небыстро между стоящими у тротуара машинами, так и потянув Скара за собой, пока не выбежал на пустую сейчас дорогу внутри двора. Остановился, развернулся и улыбнулся еще сильнее, даже не пытаясь утереть все также текущие слезы рекой, такие теплые, почти горячие, мешающиеся с холодом бегущих по лицу дождевых капель. А Скарамучча вновь на него смотрел, совсем не отрывая взгляда. Он и не напрягся. Лишь, следуя под ливнем домой, за какую-то беспричинную секунду понял, что Казухе сюда обязательно нужно. И просто его привел. Просто сделал то, что был должен; то, что вызвало бы у Казухи улыбку. Это ему ничего не стоило, правда. И потому он никак не мог понять, чем заслужил картину перед собой. Прекрасную своим непримечательным великолепием картину, на которой в эти секунды не было ничего, кроме Казухи. Улыбающегося как никогда ярко, даже во тьме позднего вечера, под тяжелым обнимающим их обоих ливнем. Казухи, светящегося притягивающей красотой, блеском в глазах, освещающего не только метры вокруг себя своей счастливой улыбкой, но и жизнь Скарамуччи. Казуха хотел побежать еще. Выкинуть все, что переполняло его сейчас, мешая адекватно мыслить; побежать, потому что та детская радость, его охватившая, все еще щекотала изнутри. Но почему-то не смог. Он так и тонул во взгляде чужих глаз, в той самой бездне, преследующей его весь сегодняшний день, и комплимент об океане, в котором он бы не утонул, а в который бы самовольно бросился, больше не казался ему хоть каплю забавным. Ведь он его понял. В эту секунду он понимал его, как никто другой. — Казуха, хочешь пойти... — чужой голос звучал по-необычному мягко, с каплей легкой насмешки, но оборвался. Неожиданно и резко. И для Казухи, и для Скарамуччи. Это был какой то неконтролируемый порыв. Какой то вброс адреналина в кровь, от быстро бьющегося сердца и льющихся бесконтрольно эмоций. Чужие губы оказались намного мягче, чем что-либо другое в Скарамучче. Казуха замер, больше не дыша, возможности сделать вообще что угодно теперь не существовало. Каэдэхара успел почувствовать и холод, подаренный дождем, и слабую ухмылку, так и не успевшую еще сойти, он ощущал это своими губами, касаясь чужих, он сжимал руку Скара сильнее, не отказываясь от той позы, в которой его держал, притянув ближе к себе. И все-таки отстранился первый. Сердце билось, кажется, в самом рту, что за секунды этого поцелуя наполнился той появляющейся при сильном волнении сухости. Каэдэхара глотал слюну, чтобы от нее избавиться, но делал это как-то автоматически, по выработанной привычке организма. Он отстранился совсем не сильно, не так, как, смутившись, делал до этого, ведь сейчас он и не до конца понял, что наконец-то сделал. Это не смущение от чужой ухмылки и фраз. Это то самое глубокое, но легко переносимое от первого поцелуя. — Я люблю тебя, — наверное, это был его голос. Потому что Скарамучча выпал еще сильнее, чем он. Скар смотрел в красные глаза неверяще, его сердце, которое, вроде, должно было по всем правилам ускориться и забиться с силой о грудную клетку, наоборот стучало все медленнее и медленнее, разливая по телу странное спокойствие. Скарамучча почти не думал, опуская взгляд на только-только касавшиеся его губы, голова была почти что пуста, позволяя внутри мерцать лишь одному-единственному слову. Поцеловал. Казуха его поцеловал. И непонятно, кто из них осознался до конца первый, но тем, кто вдруг обвил свободной рукой чужую талию, прижал другого к себе, создавая едва не полное соприкосновение тел, а губами вновь приблизился к чужим, оказался Скарамучча. Правда, назвать это трезвостью реальности было тяжело. Происходящее вообще было тяжело назвать реальностью. А постоянной осознанностью его мозг и не сказать, что сильно обладал: он был постоянно пуст, девяносто девять и девять десятых процентов всего его существования. Ведь зачем думать рядом с Казухой. Зачем думать, когда можно..? — Я вижу, — послужило ответом. Казуха уже забыл, что Скар вообще мог видеть, Каэдэхара совсем не думал о том, что успел сказать и сделать, но в этом его трудно винить. Как вообще можно вспоминать о том, что ты говорил на подсознательном уровне минуту назад, когда тебя снова целуют? Вот и Казуха не знал. Точнее, и не думал. Скарамучча не думал тоже, он просто понимал, что целовать Казуху нужно аккуратно и нежно, к тому же в их первый-второй раз. Вот он и целовал. Медленно проводя по чужим губам языком, избавляясь от малость раздражающих сейчас капель; целовал, сминая чужие губы едва ощутимо, на пробу; целовал, ожидая реакции, ответа. А Казуха даже не сразу понял, что стоит закрыть глаза. Рука сама потянулась к телу Скарамуччи, легла на шею, будто Каэдэхара вот-вот и потерял бы опору, веки опустились лишь тогда, когда сошло ударившее удивление. Он неуверенно приоткрыл рот, доставляя им обоим удобство, а пальцами невольно сжал чужие, за которые так и держался, не желая отпускать. Это было, серьезно, неописуемо. Сколько Казуха ни представлял, каким мог быть их первый поцелуй, он всегда в этих сценках смущался сильно или наоборот смелел. А сейчас... Сейчас он просто ощущал. Ему казалось, что сердце стучать будет бешено, путая мысли, которых будет так много, что он будет их все перебирать невольно, но оказалось, что даже если мысли и были – ему оказалось совсем не до них. Поцелуй был недолгим, и это, наверное, было к лучшему. Казуха сделал шаг назад, и зеркально это повторил Скарамучча, замочек из их рук исчез. Казуха уже не вспоминал, что представлял много в голове о том, как будут вести себя они после этого поцелуя: объятия, какой-то диалог, смущенный смех. Но не было ничего из этого. Парни просто стояли, друг от друга отвернувшись, каждый переживая близко одинаковые эмоции. Их буря стихла, как постепенно стихало и сердце. Казуха слушал теперь только стук дождя по листьям, крышам, смотрел на то, как хорошо видна становится эта дождевая стена в молочном свете уличного фонаря. — Домой? — прошло около двух минут, когда Казуха вспомнил, что долго смотреть на место рядом со светом и на него в общем – не очень хорошая идея, когда Скарамучча ему это напомнил одним своим тихим голосом. — Да, — и Казуха ответил также тихо. Они так и не говорили ни о чем до конца дня – почти ни о чем. Скарамучча взял на себя в этот поздний вечер роль Каэдэхары, то и дело выпадающего из мира в пучину мыслей, требующих от них избавления в виде хотя бы малейшего осмысления. Он напомнил, что нужно высушиться сразу, чтобы не болеть, налил чай и напомнил еще, что уже поздно и Казуха в это время уже ложится, а не сидит на кухне, тупя в стол. Им нужно было это обдумать. Каждому по отдельности. Они не стали заметно ближе, и такое – первое, новое и интимное для обоих — служило слишком широкой, высокой ступенью, которую нужно было преодолеть. Но сделать это отдельно. Обдумать в одиночку, переступить и, оказавшись наверху, вновь встретиться вместе, чтобы продолжить ступать выше уже вдвоем. И они были теми, кто это понимал. Кто, словно прочитав это понимание друг в друге, мысленно кивнули и разошлись по комнатам каждый в свое. Ведь это первое – слишком сильное. — Спокойной ночи, — Казуха улыбнулся мягко, заглянув в чужую комнату. Скарамучча сидел за столом, повернувшись куда-то в стену, все было выключено, а комната погружена во мрак. Казуха вошел внутрь, пуская за собой свет, его тонкую линию: — Ты в порядке? — А ты? — По мне не видно? — и подошел к чужому креслу. Встретился с поднявшимся на него взглядом таких темных сейчас глаз, и собственная нежная улыбка наконец наполнилась спокойствием. — Тогда я могу не думать о том, что сломал твою жизнь? — и звучал Скар, как и должен был, с усмешкой. Казуха тихо усмехнулся тоже. Его пальцы – теплые после мытья посуды – опустились на чужую макушку, провели разок и исчезли, точно также, как поддерживал его недавно Скарамучча. Каэдэхара молча ушел, прикрыл за собой дверь, но на секунду обернулся, дав Скару одним лишь взглядом понять, что да. Все нормально. С ними, между ними, в их только развивающихся отношениях. — Я тоже тебя люблю, — в тишину темноты, так и не прозвучавший вслух на улице ответ, но замененный точно действиями. И этого было достаточно, чтобы спокойно заснуть. Потому что все правда было хорошо. И не требовалось спешить, менять, тормозить. Их все устраивало.