Ветра среди листьев клёна плачут

Сяо бесшумно выдохнул, поднимая взгляд в красные глаза друга – смотреть на человека по правую сторону от него не хотелось просто безумно. А хотелось, чтобы его не было здесь вовсе. Как на такое реагируют обычно? Жалеют? Молчат? Говорят, что все впереди? Сяо хотел задуматься именно об этом. Выразить понимание, показать Казухе, что ему якобы не все равно на Скарамуччу, хотя и не обязано быть между прочим. Да о чем угодно задуматься, но только не о том, что почувствовал. Слетевшее с его губ «я тебе не верю» не было ложью, только и правдой не было тоже. Разобраться в этом было тяжело: слишком много мыслей в голове. Слишком много. Сяо не любил людей и не выносил любых близких связей с ними. Пара исключений в его жизни намекали, скорее, насколько затея с общением обречена, чем на сопливые надежды о расширении круга знакомых в каком-то далеком будущем. Причина была не только во врожденной необщительности. Когда ты один, ты спокоен, решаешь только свои проблемы, думаешь только о себе, не заботясь об остальных. Когда у тебя много знакомых, голова забита ими. Их переживаниями, отношениями, случайностями. Поэтому ему нравилось быть одному. Ладно, почти одному. И теперь весь список самых важных людей в его жизни, который, несмотря на это мнение-факт, от которого Сяо ни за что бы не отказался, имел в себе все-же пару человек. Отец, парень, друг. И, казалось, все просто! За отца Сяо уже с недавних пор не переживал; с парнем он жил в одной квартире и совсем не напрягался, ведь все разногласия решались сразу и на месте. И, наслушавшись Тарталью-экстраверта, Сяо понял, насколько это тяжело. Насколько тяжело врать людям, лишь бы не обсуждать с ними их проблемы, не пытаться поддержать или их решить, при этом по максимуму не обидев. Тот же Аякс – у него множество знакомых и друзей, среди которых он выделяет лишь мизерную часть, по сравнению со всей той массой, которую знает. Семья, близкие друзья – почти единственные лица, удостаивающиеся искреннего беспокойства Тартальи и желания помочь. Остальные получают натянутые улыбки, «прости, я занят сейчас, нет сил» и игнор, продолжающийся почти ровно до того момента, пока проблема собеседника не решится. И не так часто встречаются исключения, но те, кто Чайльду нравятся, удосуживаются его помощи. Тарталья не был спасательным кругом, и Сяо это уважал. Говоря «конечно, мы друзья!», Чайльд не предупреждал, что между очередным «другом» и его настоящими друзьями как минимум две с половиной пропасти. Было ли это правильно, судить каждый имеет право по-своему, но Сяо все еще помнит, как прокомментировал эту ситуацию Альбедо, чье мнение он нашел абсолютно схожим со своим.

*

— Чайльд спрашивал, свободен ли ты завтра с утра. Альбедо поднимает взгляд, одним легким, почти невесомым движением кисти смахивая блондинистую прядку челки, выбившуюся из низкого хвостика, ставшего за долгий день, мягко говоря, небрежным. — М? — Я спросил, свободен ли ты завтра утром, Чайльд хочет встретиться с тобой. Сяо звучит раздраженно, но очень сдержанно и почти аккуратно раздвигает рабочие для рисования принадлежности Альбедо, чтобы сесть в освободившийся островок посреди океана творческого беспорядка. — Я знаю, милый. Вопрос я слышал, — и, да, Сяо знает, что Альбедо сейчас лишь посмеивается, ведь все эти сладкие фразочки придуманы были точно не для них двоих. Ал отворачивается, чтобы отложить кисть на какую-то заляпанную картонку, а, поворачиваясь обратно, усмехающе улыбается, заставляя Сяо еще больше вскипать от раздражения, — Мне интересно, для чего. Тарталья потрудился сказать тебе? — Завали эту книжатину куда подальше, Бедо. Не сказал. Просто что-то «очень важное». Альбедо действительно выглядит малость удивленным и даже исполняет выплюнутую сквозь сжатые зубы просьбу, заставляя Сяо, наконец, почти расслабиться. — Это связано с «Амнезией»? — Возможно, — Сяо поднимается с пола, упираясь руками в колени. Оглядывается вокруг, проверяя, ничего ли не сломалось, и подает руку Альбедо, — Но я честно не понимаю, почему именно он. Ладно, он реально похож на гг, но все его знания об игре заканчиваются на том, чему научил его отец. Встав с чужой помощью и не отпуская руки Сяо, Альбедо медленно следует к выходу. Задумчиво тянет парня за собой на кухню и, лишь оказавшись в ней, отвечает, будто вопрос дошел до него только что. — Чжун замечательный, и не твои ли это слова? Ну вот, — соглашается Ал с кивком и открывает верхний шкаф, полностью переводя внимание на него. Откапывает где-то в далеке под хлебом печенье и тогда продолжает, — Да и ты видел, как Тарталья играет. Он идеально подходит на роль Оренжи-сана и эмоции передает для того, кто не занимался вообще, просто невероятно. — Для того, кто не занимался, Бедо, — Сяо медленно обводит взглядом молочно-нежную кухню, прячет руки в карманы и кивает на вопрос о чае, — Я понимаю, что он просто точь-в-точь твой Супарасхи, но передать его так, как могли бы сделать это проф актеры, он не сможет. Альбедо пожимает плечами. — Тарталья лицемер. Думаю, он сможет сыграть очень даже неплохо. Продолжать разговор Сяо не стал. Облокачивается на столешницу, поглядывая на движения пальцев Альбедо, что занимается завариванием какого-то дешевого чая. И когда он успел его купить? Тарталья лицемер. — Интересное ты подобрал слово. — Аякс сам так себя назвал. — Аякс? — Да, это его имя, — Альбедо неоднозначно и тихо хихикает, подвигая к Сяо его кружку, — Не хочешь называть его так? — Он сам не представляется им перед людьми, так зачем это мне? Альбедо снова пожимает плечами. Сяо редко видит, чтобы Ал это делал, – обычно он знает ответ на любой вопрос – но в этот раз дело касается уже чего-то на уровне людской психологии, которую Альбедо знает хуже, чем теорию о каждом органе, три выученных языка и всякую анатомию для рисования, и только от понимания о количестве информации в этой голове, Сяо готов повеситься. Чай они пьют в тишине. Сяо все думает о фильме, на съемки которого они с Альбедо копят с начала совместной жизни. Фильм по книге, которую Альбедо писал еще со старшей школы и которую закончил лишь пару лет назад. — Тем не менее, правдивое, — отвечает Альбедо тогда, когда Сяо уже отходит от мыслей о Чайльде, чай давно выпит и Альбедо уже как полчаса что-то изучает в телефоне, — Может поэтому он тебе не нравится? Очередное упоминание рыжего раздражителя заставляет Сяо закатить глаза. — Он мне не нравится не потому, кто он, а потому, что такой, как он, замужем за отца. — Так ты считаешь плохой эту его сторону? Взгляд Альбедо выглядит слишком пронизывающе-лукавым для этого разговора. Сам же парень, подперев лицо ладонью, смотрит на Сяо в упор, будто читает его изнутри. — А зачем он врет, что ему не все равно? Сказал человеку, что он не будет решать его проблему, они не для этого общаются – и все. Нахуй избегать таких разговоров? Альбедо молчит и, в чем Сяо уверен, расплывается в незаметной улыбке. И дальше молчит. Сяо знает, зачем Ал это делает, но именно сейчас Сяо не хочет думать самостоятельно. Он просто не в силах понять, зачем Чайльду нужно так изворачиваться, чтобы только не сделать кому-то там почти незнакомому неприятно, будто старается его для какой-то цели удержать. А, ну да. Так и есть. Связи. Чайльд делает это все ради связей, ведь никогда не знаешь, кто может понадобиться тебе в будущем. Это чертовски эгоистично, если не взаимно для обеих сторон, но Сяо соврет, если скажет, что ему это не нравится. — Он не может сказать в лицо, что знакомится не для того, чтобы стать друзьями? Альбедо снова пожимает плечами. Сяо не удивляется. — Но у каждого свое восприятие, — Альбедо опускает взгляд, задумываясь, — Допустим, ты относительно беден, но у тебя есть друг или знакомый косметолог, который вместо того, чтобы выкинуть остатки каких то средств, дешево отдает их тебе. Хотел бы ты давать данные этого косметолога какому-то знакомому? Они ведь могли подружиться, и тебе бы пришлось тратить деньги на покупку этих средств втрое дорого, потому что косметолог может посчитать, что тот человек ему ближе, чем ты. Например. Хоть Тарталья и живет в достатке, а тот бедный человек не может полностью запретить косметологу общаться с другими, да и, возможно, сделает только хуже бизнесу этого косметолога, суть примера, приведенного Алом, Сяо улавливает. Он складывает руки на груди, шумно выдыхая. — На всякий случай, потому что... — Не знаешь, как человек себя поведет, — заканчивает за Сяо Альбедо, сопровождая это кивком головы.

*

Проблемы самого Чайльда Сяо не интересовали и тем более не касались. У Аякса есть Чжун, так смысл самому Сяо, которому на его проблемы откровенно похуй, вообще ими запрягаться? Вот и незачем. Казуха же, в свою очередь, никогда не был проблемным. Когда что-то происходило он, конечно, шел к Сяо этим поделиться, но заканчивалось все тем, что Сяо лишь молча слушал, а по ходу монолога Казуха разбирался во всем сам. Именно за его «беспроблемность» его любили, но сам Каэдэхара почти ни с кем не сближался. Понимал ли он причину или нет, Сяо не знал, и когда попытался это Казухе донести, чтобы в будущем от неправильных решений уберечь, Каз удивился и долго не верил, что не доставляет никому проблем. Сяо никогда не понимал, почему Казуха вообще выбрал его. Почему подошел к нему в тот ебучий понедельник четвертого сентября и улыбнулся. Так блядски мило Сяо не улыбался никто. И он позволил остаться рядом. И Каэдэхару это устраивало. Когда вы общаетесь каждый день по пять часов в сутки как минимум, так или иначе узнаете друг друга. Сяо никогда не скрывал искренние эмоции (у него в принципе эмоций не было как таковых), а Казуха к этому привык. Нравилось ему смеяться с того, как закатывал Сяо глаза после объявления неудачных результатов контрольных, нравилось нескрываемое недовольство в голосе, каким здоровался парень с ним по утрам. В этом был свой шарм: Сяо был ворчливым, но честным и искренним в своих чувствах. Но «не быть проблемным» в пятом классе и «не быть проблемным» в университете – разные вещи. Сяо провел с Казухой буквально всю сознательную, как адекватный человек, жизнь и пережил с ним все те проблемы, которые возникали. Грубый совет, который Сяо время от времени все же давал, насколько бы Сяо ни пытался его смягчить, как-то магически помогал. Помогал, потому что тогда Сяо хотел помочь. Хотел, чтобы Казуха не съезжал от родителей, потому что «повзрослел»; хотел, чтобы не общался с той сомнительной девушкой, что только и пыталась его совратить. Но в такие моменты Казуха не был ни в чем уверен. Только Сяо удавалось остановить гул его мыслей и противоречий одной фразой, и тогда за Каэдэхарой оставалось распутать этот ком. Казуха же в жизнь Сяо не лез, прекрасно понимая, что друг говорить о ней не захочет. Но Сяо и сам не понял, как влюбился, потому до последнего отрицал, пока всем дерьмом на его душе не занялся Казуха. Сколько бы Сяо друга ни отталкивал, ни просил перестать, бросить его, ведь он, черт, не ребенок! Не разберется что-ли сам? А сейчас он благодарен тому, что Казуха тогда не отступился. Потому что, да. Сяо бы всю жизнь ходил вокруг да около. Но кто виноват, что Казуха стал проблемным? Кто виноват, что Сяо слишком часто думал о Казухе и о блядском брате (?!) мужа его отца? И это – ужасный бред. Облако пыли – представление Сяо о Скарамучче – так сильно застелило ему глаза, что, как сильно он бы не хотел, заставить себя поверить в обратное было почти невозможно. Точно не сейчас. Не в этой ситуации, обстановке. Он просто не был к такому готов. Никогда не задерживались в его голове переживания (кроме полугодового периода сближения энного рыжего дотера со своим отцом). Но это нельзя было контролировать. Когда решаются любовные вопросы его отца, полностью спокойного по поводу своих отношений и полностью доверяющего сомнительному (для Сяо) новому человеку, это переносится легче. Легче, чем нежданная-негаданная влюбленность в неизвестного с темным прошлым. Поэтому Сяо пытался «помочь». Так, как всегда делал это до нынешнего случая. Комментировал грубо, но точно, как и нужно было Казухе, чтобы додуматься самому. И он пытался в себе это подавить. Отрицал эту идею. Надеялся каждой частью своего тела, что Казуха сам одумается, поймет, что ошибался, что Скарамучча не тот, кого он хотел бы видеть рядом с собой. Но как можно отрицать, когда друг почти светится? Он светился и раньше, в школе, одним лишь своим присутствием сглаживая вязкие серые будни. Но теперь было что-то другое. Что-то новое. Что-то, вызванное этим чертовым парнем. Сяо не хотел верить. Ведь так было бы легче. Было бы легче, окажись Скарамучча каким-нибудь наркоманом или убийцей-насильником, чем... чем, блять, это. Сяо ожидал услышать, что Скарамучча планирует расчленить Казуху примерно в два часа ночи в какой-нибудь вечер четверга, но, блять. Он, блять... Нет. Блядь. И Сяо тоже. Потому что еблан. И Тарталья. Потому что молчал. Но не Казуха! Он вообще никак не должен был быть ввязан в эту историю и тем более быть ее активной частью! Чертов Скарамучча не был виноват абсолютно ни в чем. Задумываясь об этом сейчас, Сяо понимал, что грубость в дискорде – лишь стиль речи. Какой был Скар в жизни, Сяо не знал. Честно, Сяо даже и не задумывался. Вот просто не сочетал он никак человека с такой манерой общения с Казухой! — Ладно, — выдохнул спустя внушительную паузу Скарамучча, отталкиваясь от стены в коридоре, на которую был облакочен, — Тебя можно понять. Было темно. Солнце уже зашло, еще в начале диалога. Стоя прямо в дверях коридора и слушая доверенный рассказ, Сяо смотрел куда угодно, кроме двоих напротив. Он видел, как горел горизонт, когда садилось солнце, видел обстановку в гостиной, на которой чаще всего задерживался взгляд. Свет из незашторенного окна падал на пол, стол и диван, освещая частично комнату. Сяо никогда не считал себя романтиком, но почему-то именно сейчас ощущал, насколько живыми кажутся лежащие даже аккуратно вещи: брошенная на край дивана кофта Казухи, смятый на нем же плед, лежащая на пледе книга; на кофейном столике две сиреневые кружки, стакан, меньше чем на половину наполненный водой, черный напульсник, пластиковая прозрачная коробочка с винтиками и какие-то браслеты, в которых Сяо узнал безделушки Казухи; его же ноутбук на полу с каким-то новыми наклейками и что-то темное рядом с ним, но Сяо так и не смог понять, что это. И просто соседи может и жили бы так складно, но только если они не Казуха и Скарамучча. Сяо пугало настроение, исходящее из этой квартиры. Когда он был здесь до этого, она не источала жизнь. Точно не такую спокойную и умиротворенную, какая не существует между обычными соседями. Всем телом Сяо ощущал, что вторгается в чужую жизнь. Обстановка гостиной была слишком интимной, слишком личной, и Сяо понимал, что ему здесь не место. Скарамучча собирался сказать что-то еще, действительно считая, что Сяо имел право ему сейчас не верить. Не верить тому, кому верит Казуха, ради которого, очевидно, все и организовывалось. Ради их с Сяо дружбы. Но Казуха Скара остановил. Легким, едва заметным движением руки, он остановил и мысли Сяо. Замолчал на долю секунды, а затем вылил Сяо на душу ведро самой холодной воды. — Сяо, уходи из квартиры. И Сяо казалось, что он ощутил боль физически: давящую, разрывающую что-то в груди. Взгляд сам метнулся в сторону Казухи, но не посмел остановиться на его лице. Сказанная фраза сочилась злой, скрытой обидой, и даже Скарамучча, стоящий рядом, от неожиданности застыл. Сяо открыл рот, но нужные слова отыскать не смог. Какие тут слова, когда он и не понимал, почему Казуха его выгоняет. За что? Неужели то, что Сяо просто не мог никак поверить в правдивость слов Скарамуччи, причина? Что-то в Сяо отчаянно не осознавало, что Казуха не может поступить сейчас так, как не поступал с ним никогда. Ведь друг всегда все понимал, включая эту самую недоверчивость и медлительность в принятии правды. Так почему сейчас? Что изменилось? Или этот рассказ о прошлом настолько важен? — Каз... — голос, еле слышимый, дрогнул. И Сяо сделал это вместе с ним, когда Казуха заговорил снова. Все также холодно, отдавая приказ. — Уйди, я сказал. Вся квартира погрузилась в тишину на несколько мгновений, и ничего не казалось больше живым: ни вещи, содержащие свежие воспоминания, ни их владельцы, ни Сяо. Сяо казалось, что эта тишина длилась вечно, с каждой секундой пронзая его изнутри, отнимая жизнь, ломая крепкий фундамент долгой дружбы. В ушах стоял бешенный стук своего сердца, ощущающийся и самыми кончиками пальцев. Где тот Казуха? Где Казуха, к которому Сяо привык? Почему Казуха сейчас смотрит на него, блять, так? Можно было сказать, будто стальной взгляд, каким Каэдэхара смотрел на него, не моргая, утратил любой блеск, но это стало бы ошибкой. Тишина вместе с сердцем Сяо рухнула, разбиваясь, потому что в углах красных глаз заблестели слезы. И Казуха заговорил. С каждым его словом Сяо ощущал, как немеет собственное тело, но контрастно дрожит; как сжимается лежащая на дверной ручке рука. Казуха безоговорочно был прав, когда, игнорируя слезы, говорил, что Сяо его не понимает. Они впустили его в эту квартиру с целью рассказать кое-что важное, но, только войдя в нее, Сяо уже успел повести себя по-блядски. Он не хотел заходить сюда, где было все то, чего он не хотел для друга. Поэтому не прошел вглубь, не позволил Каэдэхаре по привычной им традиции пройти на кухню и заварить чай, только потом приступая к разговору. Закрыл входную дверь и так и встал на входе, соответствуя только своему характеру, вновь забывая о чувствах Казухи. Казуха был прав. Абсолютно. В каждом слове, интонации, предложении. И Сяо жалел, что подействовало только это, что он не подумал сам, что не попытался понять хотя бы чувства Казухи, что дотянул до последнего, до треска в сердце, вжатого в пол. Чего можно было легко избежать, послушай он Тарталью. Вот, что Казуха чувствовал? Такую беспомощность, давление со всех сторон, гудящий по венам пульс? Нет, ему было хуже. Сяо расстраивал его дольше, не только сейчас. — Возможно, я и делаю ошибку, выбирая из давнего друга и парня, с которым знаком меньше раз в десять, но подумай сам, — Казуха стоял, не двигаясь, сжимал в кулаки руки, но мелкую дрожь, пронизывающую все его тело, невозможно было не заметить. А голос его был ровный, будто слезы и не текли с его глаз одна за другой, образуя мокрые дорожки, — Но как я могу выбрать того, кто мне не верит. Если ты правда настолько не хочешь принять меня и мои чувства к нормальному человеку, которого ты невзлюбил просто потому что, хотя я, в свою очередь, принимал тебя любым всегда, то свали отсюда и никогда мне больше не показывайся. Слишком поздно дошел до Сяо нескрытый смысл. Лишь сейчас он понял, что все сказанное Скаром – правда. Объяснялась и опека Чайльда над ним, и их странная близость, и причина молчания, и полное спокойствие Чжуна по отношению к Скарамучче, ведь от мужа Тарталья не смел ничего скрывать. И это оказалось чересчур тяжелой ношей. Казалось бы, все просто и невинно встало на свои специально отведенные места в жизни. Вот только Сяо ощущал себя полностью выжатым. Ненависть? Отвращение? Страх? Безысходность? Нет. Ничего из этого. Просто очень тяжело. И больно. Все чувства сжимали, собираясь в петлю, давили, ее затягивая. Они смешались, сталкиваясь в голове, и во всей этой мешанине эмоций Сяо даже не понял, как начал плакать. А когда понял, слезы уже безостановочно лились по щекам. Неожиданно было увидеть, как Скарамучча, сбросив с лица мелькнувшее удивление, обеспокоенно приблизился к Казухе, изучая его реакцию; как болезненно хмурились его брови и нервно подрагивали пальцы, мягко тянущиеся к чужому лицу, чтобы нежно-нежно его коснуться. Сяо хотелось просто обо что-то уебаться. Ведь Казухе тоже было важно поделиться с другом прошлым нового близкого человека. Человека, который действительно заботится о нем, переживает, что видно по происходящей сейчас картине. А Сяо буквально послал все их чувства нахуй без единой на то причины, без оправдания, и теперь, не в силах двинуться, рыдал. Вся сила будто ушла в руку, сильнее сжимающую дверную ручку, и слезы, которые все также продолжали, горячие, скатываться по щекам, не собираясь останавливаться. Сяо не заслуживал не только здесь теперь находиться, но и жалко плакать перед ними. Плакать перед людьми, которым доставил неприятность и принес боль. Казуха все время был Сяо открыт, рассказывал о происходящем, почти всегда пытаясь при этом найти к нему подход. Он не просто говорил, он делал это так, чтобы Сяо постарался понять, избежав отрицательных эмоций. А Сяо не делал ничего. Не ценил его стараний, хотя Казуха мог просто говорить все, как есть, в своей обычной манере. Сяо видел, как рушится перед глазами еле построенный неверно образ Скарамуччи, полный дыр, которые Сяо не потрудился заполнить. Он ведь мог спросить напрямую, мог узнать, как Скар себя с Казухой наедине ведет, а не делать выводы лишь по собственному с ним недо-общению. Сяо так ужасно был неправ, а сейчас и слова вымолвить не мог. Кем он там его считал? Убийцей-наемником? Абьюзером? А оказалось, вау, целое ничего. Всего-лишь брат Аякса, грубый человек с тяжелым прошлым, которое, возможно, даже оправдывает его грубость, хотя не Сяо судить. Тарталья был прав. Еще тогда, в машине, когда говорил, что это Казухе решать, устраивает его человек с такой манерой общения или нет. Не Сяо жить с ним, решать общие проблемы, делить одну постель, если они вообще собираются. Да и ведь Казуха и так уже живет с ним не один месяц. Он привык. Он знал, на что идет, признаваясь. Он влюбился в человека с которым жил, а не в какую-то отдельную его часть, потому что Казуха в принципе на это не способен. Казуха молчал, на несколько секунд закрыл глаза, с благодарностью принимая своеобразную поддержку Скарамуччи. Боль в груди, которая, казалось, не могла стать сильнее в этот момент, которая вбивала его в каждую поверхность квартиры, лишь разрослась, стоило Казухе осознать реакцию друга, увидев его слезы. Рука сама потянулась вперед, но замерла. Казуха хотел подойти, обнять, убеждая, что все можно разрешить, но... Чем были вызваны эти слезы? Каэдэхара мог только догадываться, но делать сейчас это не хотел. Он пытался подавить желание, что причина – раскаяние в содеянном. Но тешить себя надеждами нельзя. Нельзя надеяться, что Сяо может все понять. Казуха уже понадеялся, и вот во что это вылилось. Поэтому так будет правильнее. Казуха позволит Сяо успокоиться, прийти в себя, но обязательно попробует узнать, к каким друг пришел выводам. Казуха ощущал, как мягко поглаживает его по спине Скарамучча, и лишь взгляд, который парень не мог оторвать от Сяо, останавливал Казуху от того, чтобы повернуться к Скару и спрятаться в его объятиях, в попытках вылечить боль. И ведь Скару тоже было неприятно за всем этим наблюдать. Казуха искренне надеялся, что он не винил себя в этой ссоре, потому что... если Казуха правда дорог Скарамучче, хотя бы как его парень, то исход, где Скар видел себя виноватым, казался вполне реальным. Казуха, теряясь в размышлениях, но стараясь от них уйти, что моментами получалось, когда Каэдэхара переводил внимание на чужую, все также его поглаживающую руку, не считал, сколько Сяо так бесшумно проплакал. И все-таки он надеялся, что этого времени Сяо хватило, чтобы понять, где правильное, а где – нет. Дышать было тяжело. Каждый вздох сопровождался постыдным всхлипом, а пальцы до боли сжимали несчастную дверную ручку. Сяо хотел уйти. Выйти за дверь. Уйти отсюда. Казуха не хотел бы его больше видеть, после этого всего. Всплывающие мысли стреляли в голову тупой болью, отдавались вибрацией, мутной пеленой в глазах. Уйти. Уйти-уйти-уйти. Сяо хочет уйти, но тело не слушается. Все темнеет и качается перед ним, и последнее, что Сяо хочет – упасть от недостатка воздуха в обморок. Пусть это случится где угодно, но только не в этой квартире. Он закрывает глаза, судорожно вдыхая. А потом его тянут. Перехватывают запястье, сжимают несильно. И командуют спокойно: — Умывайся. И Сяо повинуется холодному взгляду Скарамуччи, склоняется над раковиной в ванной комнате, куда его только привели, и ополаскивает лицо холодной водой. За ним, кажется, захлопнулась дверь, но Скарамучча по-прежнему оставался рядом. Сяо молчал. Долго. Сев – почти упав – на молочную плитку спиной к стене, неосознанно пытался отдышаться, а осознанно – привести мысли в порядок. — Я виноват? — хрипло усмехнулся дрогнувший от долгих рыданий голос, растворяясь в давящей тишине. Конечно, он не получил ответа. Только полагаясь на слух, Сяо понимал, что Скарамучча еще здесь: дышит откуда-то сверху, находится рядом, по-прежнему не покидая ванной. И, наверное, уже нужно было уйти. Встать, извинившись, и, не смотря на Казуху, отсюда уйти. Даже если Сяо бы все понял, Казуха разве бы его простил? Может и не простил, но, зная Казуху, Сяо догадывался, что около себя остаться бы друг позволил. Но разве было бы ему приятно, подумай он, что Сяо так обо всем этом думает? Будто ему все равно, будто Казуха так просто может обо всем забыть, а на Скара так вообще, тип, похуй? Именно так выглядели эти мысли. И потому нельзя было так поступать. Потому что это неправда, Сяо не все равно. — Разве у тебя нет парня? Вопрос прозвучал, словно волна ободряющей воды на кипящую голову. После всей гадской путаницы в мыслях это оказалось чем-то спасительным. — Есть, — Сяо утер мокрый нос ладонью, встряхнул головой и замолчал, дожидаясь ответа. Впрочем, ждать пришлось недолго. — Ты ему такие же истерики устраиваешь? Ожидаемо. Могло быть ожидаемо, думай Сяо сейчас более трезво. Ну и как ему отвечать? Конечно, он не устраивает никаких истерик вообще, у них с Альбедо в принципе полное взаимопонимание. Ну, почти полное. Для двух человек, не умеющих выражать эмоции, они справляются с пониманием относительно неплохо. Сяо покачал головой, позволяя еще одному выдоху сорваться с губ. — Только в обморок не падай здесь, — Скарамучча фыркнул и тоже спустился на пол, садясь почти близко, — Этого еще не хватало. Сяо повернул голову в его сторону. Парень смотрел вперед пустым взглядом, перебирал в руке шнур от худи, и выглядел на фоне молочно-белой ванной по-странному неживым со своей бледной кожей и острыми линиями лица; фиолетовые волосы лежали без единого движения, неоткуда взяться в закрытой ванной сквозняку. Что, интересно, Казуха в нем нашел? Скар выглядел порочно, по-своему отталкивающе всем этим видом холодных и темных одежд, волос, глаз, контрастных почти белой коже. Словно адова кукла. Воплощение чего-то бесконечно мрачного, губительно-ледяного. Переплетение голубого огня и острого льда, воплощение бесконечной стихии девятого круга ада. Что Казухе вообще в нем понравилось? Или что стало первым двигателем к пробуждению чувств? Внешность или характер? Было в Скаре что-то красивое, даже завораживающее, но каждой частью тела Сяо ощущал опасность, от него исходящую. По коже прошли мурашки, стоило Скарамучче поднять взгляд на парня рядом. Холодный, почти безжизненный. — В чем твоя проблема? Это тоже было ожидаемо. Вот только думать о том, что отвечать, Сяо старательно избегал. А сейчас избегать не получится. Со Скаром отношения уже пошли по пизде, хотя они даже и не общались толком. И кто виноват? Кажется, они оба антисоциальны, винить почти некого, если исключить последний случай. — Я не знаю, — Сяо прикусил губу, тупя взгляд. Злость закипала медленно где-то внутри, отражаясь в лице. Нахмурившись, он фыркнул, — Я тебе не доверяю. До этого вообще думал, что у тебя... темное прошлое. Сяо ждал чего-угодно. Вспоминая, как в дискорде Скар вскипал, сливая на раздражитель тонну и еще ведро мата, он представлял, как, возможно, он сделает тоже самое сейчас: разозлится, наконец, изменившись в лице, и в нем блеснет хоть какая, но жизнь. Только ничего такого не случилось. Вместо этого Скарамучча хрипло рассмеялся. Сяо не заметил, как полностью повернул в его сторону голову, врезаясь взглядом в легкую улыбку. Пиздец. Сначала Сяо удивился, что Скар живой, потом подумал, что это очень тупо – так думать, но в итоге вернулся к изначальной мысли. Потому что, блять, это реально ахуеть! Этот человек из всех положительных эмоций на его памяти испытывал только нейтральность (потому что назвать это спокойствием Сяо не мог в силу неуверенности) и даже победе вслух не радовался (если делал это вообще). В общем, причины были, Сяо себя за удивление не винил. Скар смеялся недолго и прекратил будто не сам, а из-за кашля, вызванного этим же смехом. — Я ожидал, если честно, — парень встряхнул головой, склоняя ее к согнутой ноге. На лицо вернулся привычный холодный оттенок. Сяо нахмурился мыслям о том, что так со Скаром малость комфортнее, чем когда он ведет себя... не по-своему. Несколько минут они провели в тишине. Сяо старался не думать о Казухе, и это, на удивление, получалось. Каз не остановил их, когда они ушли в ванную, а значит доверял. Вот только кого – Сяо Скару или Скара Сяо – уже вопрос. — Твоя мать действительно такая? — и, спрашивая, Сяо правда это обдумал. Еще тогда, когда все понял в коридоре. Потому что это было ему частично знакомо. Такое детство, пока родного отца не лишили родительских прав. Скар ответил не сразу. Молчал, не двигаясь, позволяя Сяо дальше себя изучать. И с каждым взглядом представлялся все более новым: Сяо привыкал к нему, к его чертам лица, хотя странное чувство страха только усиливалось. Со Скарамуччей было страшно. И Сяо осознал это только сейчас. — Такая, — хмыкнул Скар, а у Сяо от этого дрожь по всему телу пробежала, — Еще и ебанашка. Когда она в детстве ругалась, то заставляла вставать перед ней на колени. А когда я вставал, она, такая, хуярила меня ногой по голове и кричала, что я веду себя как собака, исполняя приказы. Ха-ха. На мгновение Сяо сжался, когда с правой от него стороны снова послышался смех. Холодный, непривычный – от холодного, непривычного человека. Скар смеялся недолго, в конце опять встряхнул головой, снимая эмоции. Этот способ Сяо отметил и... если все будет хорошо, он поделится наблюдением с Казухой. Может ли все быть хорошо? Он позволит Сяо исправиться? — Ахуенная логика, — поддержать впервые слышимый из этого рта смех, у Сяо не вышло, но кривую улыбку он натянул. Хотя, будь здесь другая обстановка, возможно он бы вправду усмехнулся, и чужой смех не казался бы ему таким неуместным. — Да. Особенно учитывая, что если я не делал то, что она просила, я все равно получал. — Действительно ебанутая. — Рад, что ты согласен со мной. Кажется, впервые за все время?— Скар положил голову на колено и бросил взгляд на Сяо. Он ничего не выражал, но брови свелись к переносице, и Скарамучча еще раз усмехнулся. Такие небольшие смешки шли ему больше, были в его стиле и позволяли Сяо расслабиться. — Не впервые. Ты... хорошо играешь. — Я про жизнь. — Тогда, да. Возможно, впервые.