Запах одуванчиков

      Бля разложилась из ручки. Подёргала себя за пуговицу на рубашке, проветрила сиськи. — Фу-ух, не заметила! — Ну и что за ракоходство я сейчас наблюдал? — пожурил зама Савва. — Чего сдрейфила? — Сама не знаю, — Бляха напряжённо всматривалась в дверь. — Твоя мать была очень грозной. — Ха. — Яхонтов потёр перстень о рукав. — Да пусть ревёт ветрило. Наши уловители улетят с шаттлами «ГосЗапара», программа утверждена, и поломать казённую технику Александра Малютична не отважится. Она у меня на прицеле, оттого её корчи. — Надеюсь, — поморщилась Капульцевич. — Кстати, — решил Савва поменять тему на куда более волновавшую его, — как там твой брат? Я его сегодня ещё не видел.       Бляха тут же вся подобралась, дёрнула губой, повела плечом. Малозаметные знаки, но Савва смекнул, что с Диней неважно, и встревожился. — Что такое? — Да... Думала, стоит с тобой это обсуждать, или нет. — О чём ты, подруга, конечно, стоит! — Савва в шутку водрузил ей пятерню на колено, и Бля, нервозно покривившись, саданула пошляка кулаком в грудь. — Любит он тебя, к лешему, вот что!       В нутрях точно бы разлетелась вдребезги банка тёплого вишнёвого варенья. — Влюбился Динька, — продолжила сладко истязать Саввину душу Бляха. — Ну чего ты смотришь, как баран на новые ворота? Считаешь, ты один тут по мальчикам? — Я, вообще, и по девочкам, — бормотнул Савва, хотя уж перед Бляхой-Мухой можно было и не кривить душой. Та всё про него знала. — И... Что Диня? — А Диня за выходные не притронулся к еде, — поведала Бляха. — Холодильники полны, фрукты нетронуты, и заказов на пиццу с его карточки не было. Ещё... это не наверняка, но я подозреваю, что он нихрена не спал с пятницы. Динька перед Шабашем интересовался твоей личной жизнью и плакал, помнишь? Из-за того, что ты опоздал. Он думал, ты не придёшь, и его это ужасно расстроило. Да, я знаю. — Бля пресекла попытку Саввы оправдаться. — Он, как лунатик, ходит потерянный. Тебе все фото облайкал, какие нашёл в «Юниче». — Савва кивнул в сторону, мол, знаю, видел. — Я говорила с ним, он отмалчивается, прячет всё в себе. И... — Капульцевич помялась, — самое плохое. Им в субботу была совершена покупка. На Сухарке. Полкило мандрагоры для курения. Где он их прячет, не знаю, но он скоморох, так что, это может ховаться где угодно. Савва шумно выдохнул. — Та-а-ак! Наркоманить, стало быть, опять взялся? Бляха не стала отрицать. — Он в опасности. Опять заставляет переживать.       Савва замолк, думая, что сказать, и что в такой ситуации было бы правильным решением, а Бляха с ощутимым трудом продолжила: — Я понимаю, что для тебя он не более, чем винтик в системе... Ну да, какой из него винтик! Ржавый и кривой. Но у меня нет другого брата. — Понимаю, сам кругом в сиблингах, — отозвался Савва, усердно делая вид, что с Диней его связывают лишь благожелательность и стремление помочь. — В связи с этим у меня просьба, Бейб. — Она сглотнула, и Савва тоже прочистил горло, копируя её жест. Чёртова привычка! — Ты... — вздохнула Бля, — нагружай его до отвала. Пусть работает и по выходным тоже. А уж его рут я одолею. Не в первый раз.       Она решительно сомкнула губёхи и как вырубилась. Большего не захотела рассказать. Что ж. — Ну что ж, это можно. — Савва, честно говоря, ожидал просьбу пострашнее. — Завалю заданиями так, что он слово «мандрагора» вечером сказать не сможет! — Вот и славно, спасибо тебе, Бейби! — Бляха полезла обниматься. — Да не за что, пустяки. — Пользуясь случаем, Савва решил кое-что выяснить: — А скажи мне, подруга, мама Галя же в девичестве Калитник? — Усё так! — отшутилась Бляха. — Баба Лара в Зазбруйск из Берестья переехала. — Из Берестья, значит, — призадумался Яхонтов, крутя перстень на пальце. — Галина... Как её отчество? — Лаврентьевна? — Капульцевич улыбнулась. — Что-то не припомню среди белородских колдунов никого по имени Лаврентий, — продолжил дознавание Савва. — Да, баба Лара дала ей своё, не отчество, а матчество. Там история — закачаешься. — Бляха подсела ближе. — Калитники бабу Лару выгнали. По её словам из-за того, что она нагуляла дочь в стороне от жениха херпойми с кем. — Вот так вот. — Савва обратился в слух. — Да, в то время же, как ты помнишь, была эта «дань колдуний» — зачатие первенца. Ну, когда сватали дочь колдуна за колдуна, чтобы она родила наследника его фамилии и погибла. — Бляха разбалтывалась. — Ну и бабу Лару нашу сосватали так. Купили даже. А она — виль хвостом, и такова была! Как родила дочку и выжила, так Калитники её выгнали с мамой Галей в кульке на улицу. Благо у бабули были друзья детства в Зазбруйске, вот она и уехала к ним. А потом сын её друга и стал нашим папочкой. — Ян Капульцевич и Алесь Янович, — закивал Савва. — Необычная история. — Да! Так что я в бабулю характером, — Бляха-Муха напыщенно задрала свой строптивый нос. — А жених её? — задал Савва главный вопрос, так как в голове у него начал складываться боттлскейп. — Кто был? — А хуй его знает! — грубо ответила Бля, и видя Савву недоумённым, пояснила: — «Мудак!» Так бабуля всегда говорит, когда её спрашивают. Калитники с ней разругались намертво. Любые связи оборвали. Баба Лара и нам заявляла с детства: «Вы Капульцевичи, и я Капульцевич. Других имён в роду нет. И всё!»       Савва разглядывал Юлию Алексеевну и уже подмечал в ней черты, давно знакомые ему, но такие, на которые он попросту не обращал внимания. Светлые волосы. Рослость и изящество. Брови темнее шевелюры и самое главное: сияние золотых нитей по краю бледно-голубой радужки глаз. Бляха тоже ведь имела слабую гетерохромию, и на фотках с мамой Галей зазбруйские шутихи были практически на одно лицо с разницей в двадцать лет и тридцать кило... «На цепях во мгле печальной лох качается педальный», — вспомнилась любимая присказка, когда Савва в чём-то капитально проё... — Хорошо, понял тебя. — Синий перстень деловито хлопнул по столу. — Я загружу Диню работой, аки лошадь. Бля, через пять минут уматываю в Мысль. — Савва глянул в омнифон. — Скажи, чтобы автолёт приготовили. — Обижаешь. Уже готов, — одарила зам покровительственной ухмылкой. Эх, как же ему с ней повезло, подумал Савва. «И не так ещё, — клюнул внутренний голос. — Гелиодорская Юлия Алексеевна. Ей бы пошло». ...Диня весь день перебирал бумажки, прячась в отделе коммуникаций. Это помогало отвлечься, но ненадолго — грудь постоянно, монотонно бередило щемящее чувство тоски. Глупо это было и напрасно, ясное дело, но Диня не мог уговорить себя не страдать. От недосыпа и отходняка после рута он пребывал в изнеможении. От внезапно свалившейся любви — на седьмом небе пекла. Да, именно так. Кто бы мог подумать, что и в пекле есть свои небеса, которые зовут и манят, и от которых становится так благостно и меж тем душно, что почти невозможно дышать... — Капульцевич Денис Алексеевич, к шефу, быстро. — Чехо? — Диня разом шмякнулся об реальность.       Начальник отдела по коммуникациям, Зося Викторовна, мерила его пристальным взором сверху вниз. — Не «чехо», а «что», — несколько гнусаво поправила она. — Савва Давидович хочет вас видеть, Денис Алексеевич. Я бы на вашем месте долго не тупила. — Хочет уидеть, хочет видеть... Зачем? — Диня подбросился, забегал по офису. — Проще пойти и узнать, — дали ему совет свысока. — Пойду... — Диня встал посреди комнаты, пугая и веселя сотрудников. Схватился за пиджак. — Пойду!       Уволить! Уволить хочет за кота и за... Ах! Или?..       Диня, не помня себя и лифта, мчал по лестнице и затем мимо пальм. Преодолел на одном дыхании все пролёты до пятого, дотопотал до приёмной и там уже засомневался: вдруг над ним подшутили? — Поля, шеф меня... Звал? — Да, проходи. Он как раз обедает, — не отрываясь от печатания, дозволила Полина.       Ох! Ах! Лють.       Пока Диня стучал в до боли знакомую дверь, думал, у него оторвётся сердце и повиснет на обрывке аорты, выдав море крови по всему шефскому ковру. Но даже такой жуткой смерти он бы обрадовался больше, чем... — Денис Алексеевич, как дела? — Савва встретил его, размахивая картофелиной на вилке. Стол Яхонтова, в другое время заваленный бумагами и черканиной, сейчас являл собой скатерть-самобранку в лучшем виде. Солянка с тушёной капустой и колбасками, разные соленья, нарезки, рыба, белая, красная, дымящийся в супнице борщ, а рядом сметана, в которой ложка стояла, печёная картошечка с кабачками баклажанами и томатами вперемешку, селёдка под шубой — рот у Дини от такого изобилия наполнился голодной слюной. Он вспомнил, что давным-давно не ел. Вроде бы, в субботу мороженое, но не точно. — Хорошо, Савва Давидович. — Как настроение? — Шеф щурился, блестя глазами, а Диня был настолько смущён, что еле давил из себя ответы. Яхонтов видел, точно видел, какой он жалкий дурак! — Хорошо, Савва Давидович.       Улыбается. Как тогда в лифте. Приветливо, чуть лукаво, изучающе. Лютый, лютейший, чистый бес! Разве от такого есть на свете заговор... — Хорошо, что у вас всё хорошо, — заявляет, причмокивая. — Вы знаете, Денис Алексеевич, я должен признать, что доволен вами. — Чехо? То есть, что? — Ваши расторопность, самоотверженность, исполнительность и нестандартный подход к поиску решений впечатлили меня, — откидывается на кресле. Издевается, что ли? — Я бы хотел видеть вокруг себя больше таких людей, как вы. Поэтому, у меня предложение...       Что? Что происходит? Углы кабинета Саввы исказились, потолки заворочались, уши будто набили ватой, как левое в детстве, до операции... Диня встряхнулся, чтобы не потерять нить разговора. ...— Я бы хотел, чтобы вы стали моим личным, как бы это сказать, доверенным лицом. Проще говоря, подручным. Если хотите — адъютантом!       Диня стоял, тараща на Савву огромные глаза и пошатывался белородской берёзкой на ветру. «Милый мой, не упади только, я ж тебя ловить брошусь», — пело сердце. Савва знал, что надевает себе петлю на шею, но должен был помочь Дине пережить страсть, приведшую его к трагедии в прошлой жизни. — Я тебя задолбаю поручениями и стану тебе отвратителен».       И осознание того, что, как Савва ни хотел отгородиться от Дининой судьбы, эта самая судьба влекла их друг к другу. Тащила на незримой привязи. «Настоящая любовь имеет две стороны». Чёрт.       Диня, вероятно, от счастья впал в ступор. Разинул рот и, не мигая, по-детски беспомощно взирал на него. Савва воткнул вилку в картофелину на блюде и поднялся с места. Подошёл, не без внутреннего трепета взял за плечи, мимолётом вдохнув аромат шампуня от волос, подтолкнул к столу. Капульцевич опомнился, вздрогнул, как маленькая птичка на ветке. Заморгал, раскраснелся. — Вы хотице, шобы я был? Чтобы... — Я лично буду давать вам поручения. — Прауда? — воодушевился Диня. — Правда. И первое моё вам личное поручение будет таково, — Савва распушился от важности, — мне поступила информация, Денис Алексеевич, что вы плохо едите. Чем вы можете это объяснить? — А... Э-э-э, нет, шо вы! — естественно, затряс септумом Диня, отрицая. — Я хорошо ем...       Его обтянувшаяся, скорбная рожица яснее слов говорила об обратном. — Да ладно, — в один мах прижучил скоморошка Яхонтов. Диня зарделся пуще прежнего. Хорошо, что у него оставались ресурсы на румянец. Зашарил руками по бортам пиджака. — Откуда вы знаеце? Савва Дауидович, вы ведун? — Ещё какой! — Савва уже сажал его за стол и наваливал в тарелку синтетической рыбки. — Так что, не отказывай себе в возможности набить брюхо от моих щедрот. — А? — Он порывался встать, но Савва ловил за плечи и усаживал назад. — Жри, давай! Бери, что нравится! — Шо, уот это? С вами? — Уот это! Шо непонятного? — А вы як же, Савва Дауидович? — Блин, Капульцевич, не беси меня! — Савва треснул ладонью по столу, положив конец брыканиям скоморошка. — Давай так: играем в игру — кто больше съест!