Запах одуванчиков

      Сентябрь в Карасукске выдался маленьким продолжением лета. В воздухе парило, сильно обмелевшая река петляла между островков, смердя водорослями. Вечер разметал по небу краски, как психованный Валера, когда тому не удавалось создать нужную палитру. Они брели вдвоём по набережной — Савва в расстёгнутой до половины рубашке и брюках от делового костюма и папа в светлых шортах, футболке и с гитарой на плече. — Так тут спокойно, — заметил Савва, разглядывая чуть подёрнутые желтизной деревья. — В Балке слякоть. А у вас словно лето и каникулы. — Он перевёл взор на хмыкнувшего отца. — Почему у меня больше нету каникул, пап? — Потому что ты не окончил геологический и не стал преподом. А то пошёл бы по моим стопам, глядишь, и у тебя были б, как у меня, каникулы. — Уел, спасибо, — съехидничал Савва, и они оба рассмеялись. Некоторое время шли молча, потому что Савва не представлял, как подступиться к разговору, приведшему его к отцу. Теперь причина казалась несущественным пустяком, неприличным и не соответствующим принципам рода Яхонтовых, но... Ведь как-то же получились у матери они с Вахой? И как-то же папа заделал Александре Малютичне девочек. У родного отца не спросишь правды. У матери — не хочется. Остаётся Илья, и это воистину наилучший из вариантов. — У тебя проблемы? — внезапно спросил папа, на мгновение посерьёзнев. Савва поднял брови, не ожидая такой чуткости от чернобога. — У меня? Нет. — Он засунул руки в карманы. — Не то, чтобы... Почему ты так решил? — Ты приехал. И молчишь. — То есть, обычно я то ещё трепло? — Извини, но да.       Савва, посмеиваясь, потёр загривок. — Всё хорошо, пап. «Все настолько хорошо, что хоть вешайся. Иногда счастьем прибивает, как бедой». — Смотри мне. Если что, говори. Не таи в себе невзгоды. Мы же договаривались, Консыг-Ойка, что ты не должен нести Небо на своих плечах? — Договаривались, папуль. Я справляюсь. Перестану, скажу тебе. — Ладно.       Папа пошёл дальше, хрустя камешками, и Савва догнал его, решившись на откровение. — Слушай, пап. Как ты сошёлся с матерью? Это было непросто, да? — Непросто, мягко сказано, — тепло заулыбался папа, и морщинки у его глаз разошлись гордыми лучиками. Он любил то сложное время, когда пришлось укрощать сперва неистовую Яхонтову, а потом её пакостного наследничка. — Дочь человека, убившего твою семью, — кивнул Савва. — И потрясающая женщина, подарившая мне новую. Первопричина гибели моего старшего сына и давшая жизнь сыну, которого я полюбил, как своего. — Папа положил Савве руку на спину. — Захватчица моей земли. И её спасение. Она была сплошным противоречием. А я — сплошным сомнением. Мы играли в непримиримых врагов и мечтали друг о друге во время устных баталий на сборищах добытчиков. Того, что между нами произошло, нельзя было допустить ни с её, ни с моей стороны. Но мы пошли на это, повинуясь зову сердца. Твоя мама... Консыг-Ойка! Знаешь, многие, кто знал её, кто делил с ней постель, про неё говорили: как можно полюбить Яхонтову? Она же чудовище, «адамантовая вдова», беспощадный и ненасытный монстр! А я не понимал другого: как можно не любить её? Как можно жить без неё? Немыслимо! Я не смог, и был готов погибнуть, чтобы она выжила. А она, — папа остановился, нахмурился, сжал руку в кулак и шепнул сдавленно: — Она воскресила меня! — Как и ты мать, — не преминул добавить Савва, чтобы сделать отцу приятное. — Да! Ты же знаешь, мы не наречённые друг другу. Но кто скажет, что мы не предназначены друг другу судьбой? Взгляни, каких сестёр мы тебе сделали! — Это точно, — поддержал его Савва, — спасу от них нет... То есть, ты хочешь сказать, что для счастья необязательно быть друг другу наречёнными? Чтобы всю жизнь прожить душа в душу?       Папа остановился и посмотрел на Савву, как на диковинку. Тундровые ягоды его глаз светились обличением. — Консыг-Ойка, ты приехал спросить меня о любви? — Яхонтов открыл было рот, чтобы возразить, но передумал и замолк. — Нет, серьёзно! Я ждал от тебя вопросов о любви в четырнадцать. В пятнадцать, в двадцать. И ты всё не задавал их, так, что я в конце концов начал считать тебя в этих делах академиком покруче меня! — Папуль, трахаться направо и налево, не значит понимать в любви, — выставил Савва руки. — Я делал это ради нашей репутации, и чтобы потомка Яхонтовых не считали фригидным аскетом! — И чтобы добиваться своего.       Отец всё понимал! Савва закинул руки за голову, вспоминая старшие классы и первый институт — вереницы разномастных баб, та ещё потеха! В основном он старался втыкать член с пользой — тайком удовлетворял училок за хорошие отметки, соблазнял тёлок на дискотеках, чтобы покрасоваться перед приятелями, иногда помогал мамке решить вопросы по бизнесу, просто похлопав глазками и поулыбавшись кому надо. «— Как твои дела с двойками по родному языку? — бывало интересовался отец, заходя к Савве в комнату. — Нормально, исправил за одно посещение Натальи Константиновны, — бросал Яхонтов с дивана, не отрываясь от боттлскейпинга. — Внеклассное? — Внутриутробное». «— Можно её и прессануть, — говорила мать про иных несговорчивых конкуренток пока летела в компании Саввы с форума добытчиков адаманта. — Присунуть? — лениво поправлял Савва откуда-нибудь с кресла их личного борта. — Можно, мамань, и присунуть для пользы дела».       Трудно отцу с ним приходилось, но что было делать! Яхонтов — это про долг. И уж раз родился таковым, будь любезен соответствовать «лицу компании», пусть даже за это придётся поплатиться испорченной репутацией и сорванным дипломом. Прочим не понять. Савва встряхнул головой, отгоняя воспоминания. — Ты изменился, Консыг-Ойка, — сказал отец, ловя его эмоции. — Разве? Нет! Ничуть, — вернулся в разум Савва. — Изменился. Ты выглядишь растерянным и просветлённым, ты погружён в себя и пришёл ко мне, чтобы я рассказал тебе о любви! В тридцать четыре. Значит — время любви и для тебя пришло? — Не мучай меня, — взмолился Савва, вздыхая. — Я послушаю всё, что ты скажешь, но решу сам что это, любовь или нет, и нужна ли она мне. — Значит, любовь. Ты не можешь прогадать и пропустить её мимо себя. Если ты понимаешь, что это любовь, значит, она и есть! Потому что любовь — это синоним судьбы, сынок. А от судьбы не улетишь, во сколько оборотов ни закрутись.       Отец снял гитару и присел на парапет. Наиграл мотив, и Савва сразу узнал песню. Ту, которую папа часто наигрывал маме и считал песней их любви. — Пустыня в тебе свернулась кольцами змеи, за каждым твоим движеньем пристально следит. Разбитый хрусталь иллюзий не склеить, не собрать. Тепло так легко уходит, его не удержа-а-ать.       Папа и убеждать умел, и пел отлично. Савва примостился рядом и слушал его, сложив руки на коленях. Чистый, высокий тенор, в чём-то схожий с тембром самого Яхонтова, но куда проникновеннее и нежнее, чем мог бы Савва и даже Вахтанг. От его игры и вокала делалось горячо, светло, и вера в папины чувства к матери становилась неоспоримой. Когда Давида Арцивадзе взорвали в машине, мать озверела, покрылась жёстким, колючим панцирем и, увы, закрылась для всех, не сделав исключения для собственных сыновей. Савва сквозь дымку раннего детства помнил её другой — окрылённой любовью к Дато, упоённой выстраданным счастьем, весёлой и игривой, с гордостью, а не отвращением взирающей на собственного наследника. Такой же она вернулась, когда в семью вошёл Илья. А девятилетний промежуток между первым и вторым мужем был наполнен холодностью и неприязнью, отголоски коих до сих пор не давали им с Александрой Малютичной по-настоящему сблизиться. — Я знаю, как беспощадна и цинична жизнь. Всё то, что в тебе звучало, больше не звучит. Я смог бы твоей надежды вновь зажечь огонь, навстречу летящей искре лишь подставь ладонь!       Мать смогла довериться Илье, и он её не подвёл. Когда смертельная угроза нависла над Сашей и ещё не рожденной малой, Илья без раздумий ринулся в петлю, чтобы спасти их, снизойдя в посмертье и выйдя оттуда живым. Он поклялся защищать свою семью ценой жизни, и он оказался верен своему слову. Тем и подкупил Савву. Окончательно. Достойнейший человек и колдун из всех, кого знавал Яхонтов. — Там, на той стороне Судьбы, нет разлук, нет печалей! Станем прежними я и ты, чтоб начать всё сначала!       «Станем прежними я и ты, чтоб начать всё сначала». Отец смог. А Савва?       Он вспомнил свои первые Колдовские Игры. Шестнадцать лет, решение идти на победу, мысли о Горе и клятва ждать его столько, сколько потребуется и на сей раз сделать всё как надо. И — всего лишь третье обидное место, после которого хотелось лечь и умереть, чтобы не позорить род. Если бы он тогда выиграл, это стало бы гарантией и везения с Гором. А с сучьим третьим местом... Тот загад будто перечеркнул удачу, дал понять, что не будет везения, и опять всё пойдет наперекосяк. Да и как же, чёрт возьми, вообще — надо? До́лжно? Как?       Тихонько, чтобы не помешать отцу допеть красивую балладу, Савва зашептал вслед за ним слова припева: — Небо, дай нам силы всё преодолеть. Дай душе бескрылой снова ввысь взлететь. Быстротечны дни, мы наполним их дыханьем последней любви.