Запах одуванчиков

12 ноября 2066 года, Качурский округ, Приполярье.       Проснуться от вони и плавно осознать, что это смердят не утренние подарки котов, а оленьи кожи над головой и под спиной. Понять и возрадоваться, что праздник Лялькиной «инаугурации» завершился. Пытаться вспомнить, что же вчера было после того, как все улетели на сопку к алтарю и первым делом — вкус сырого мяса с водкой и настойками по рецептуре пред-предыдущего Стрыя Невгорода. Помолиться Небу, чтобы настойки были действительно крепкими, и никакие паразиты в Савве после такого не поселились. «Нет, больше никакой свежатины, — причитал Савва, пока передумывал блевать в ботинок. — Только синфуд, только ЗОЖ».       Ему удалось справиться с состоянием, заглотив пару кусков рута. Мандрагора, панацея от всех бед! Опять поправка: если ею не укуриваться. Сразу пришла мысль: «Как там Диня?» А за ней смежная: «Не звонил, значит, лучше всех». — И я лучше всех, — зло прокряхтел Савва, влезая в рукава термоскафа. — Или нет? — Вделся в левый, замер, припоминая, что же вчера пошло с ним не так. Появилось смутное чувство недоброго. — Дак меня ж... Владка прокляла!       И правда. Сперва они поздравляли мрачную, как смерть, малую, потом нахуячились, потом гоняли с эрскими родичами по тундре наперегонки, кто на келе верхом, кто на аэросанях, кто своим лётом, а под завязку то ли дня, то ли ночи Савву прорвало. — Д'нихра она не пмерла! Я те гврю! — Он явственно увидел себя тычущим Владке перстнем в лицо. — Хшь взьми и сама псмтри! Созови род! Срди Яхнтовых на тм свете её нет! — Савва едва не падал в костёр, отец и Ваха держали его под плечи, пытаясь увести от сестры, а он выдирался и всё бросал ей горячие пьяные доводы. — Савва, ты видел, что Калтысь приняла Ликославу?! — в неистовстве кричала средняя сестра. — Тебе мало доказательств? Мама двадцать лет, как перестала быть Яхонтовой! Искать её в роду бессмысленно! Она погибла из-за тебя, и не надо лепить себе на совесть заплатки! Ты велел ей сгинуть! — Ага, и она сгинла, как же! — орал Савва. Эрси стояли столбиками и наблюдали за перебранкой, не влезая. — Мло ты её знаешь! — Брат, э, успокойся, спать иди, э! — Ваха, тоже сильно датый, пытался урезонить обоих. — Сестра, э, прости его, он мелет сам не соображает что! — Всё он соображает! Он просто... — Владка резко разрыдалась и затрясла кулаками, — он просто не знает что такое, когда сердце кровью обливается! — Эт я не знаю? — рявкнул Савва. — Да, ты! — Владкины узкие глаза сверкнули опасным самохваловским зелёным. — И я искренне желаю тебе узнать! «...нать! ...нать! ...нать!» звенело то ли по тундре, то ли в висках Саввы, пока сестра, хрустя меховыми сапогами и заходясь плачем, мчалась прочь к чуму. — Здравствуй, жопа, Новый год, — развела руками Лялька и потопала за старшей. Папа выпустил Савву — тот чуть не уехал носом в снег — и бормотнул: — Она это несерьёзно. Не от души. Да? — Д'забей, — Савва завалился прямо у оленьей туши и отрезал себе ножом большой шмат жирного мяса. — Психнутая. Закусвать ндо лучше. Омном-ном-ном...       Сразу рядом раздался фирменный звук выпускаемых Вахтангом харчей.       Финиш. Деградация полная. От воспоминаний опять замутило. Не семья, а дураки. — Бедный папа, — вздохнул Савва, найдя бадейку с ключевой водой. В ней отразилась всклокоченная, поплывшая рожа. Не лучший видок для свидания, но Коля будет рад и такому. Савва, как зверюга, припал к питью и вскоре почувствовал себя лучше. Потом ополоснул рожу и прочесал пальцами спутанные кудри. «Да ладно, — подумалось ему. — Вряд ли оленевод Черёмухин выглядит сильно гламурнее».       Оленевод Коля Черёмухин жил и работал в соседней с Мынто деревеньке. Вернее, жил. Работал по разным стойбищам — выездным репродуктологом стад. С ним за популяцию северных оленей можно было не переживать. У Коли имелось новейшее оборудование для отбора и консервации оленьего семени — смешно сказать если представить важность криоблока за полярным кругом! Казалось бы — выкинь кончу на улицу или закопай в ледник, да и... дело с концом. Ан, нет. Семя, оказывается, штука нежная. И у Коли оно выходило ну очень качественным и фертильным. Потому, что умел Черёмухин консервировать не только проклятые грибы да жутковатые посылки с мультиками, но и заговоренные на плодородие оленьи сперматозоиды. Чародей, земной колдун! Безвозрастный, конечно же. Примерный ровесник Дорохова. И деда.       Их первая встреча с Колей произошла нельзя сказать, чтобы случайно, но, во всяком случае, неожиданно. Савве было восемнадцать. Он учился на промышленного геолога и после летней практики прилетел к отцу с Вахой помогать с экспедицией. А кроме того — меряться с эрской частью родни силами и умениями. Поймать духа, спутать оленя, управлять летними нартами — ему во всём хотелось быть лидером. Папа тайком поощрял стремление Саввы к первенству, хоть и при родичах ругал за нахрап порядка ради. Как раз шло осеменение важенок и сбор спермы у сбросивших рога быков. Коля шмонал по стаду — весь из себя стерильный и неузнаваемый. Эрси и отец переговаривались о том, что Черёмухин большой кам, и сколько скота он осеменил, столько и даст приплод. Савву не особо интересовала эта затянувшаяся копытная вакханалия, в которой он, как сам считал, был не худшим специалистом. Что там плодить, бери да страхивай! Поэтому когда вечером Коля собрал пожитки на свой адамантовый тарантас и укатил в деревню без одного ящика спермы, Савва отпустил по этому поводу много шутеек. А потом папа велел им с Вахой домчать забытый ящик ветрами. — А то испортится! — Фу! — запротестовал Ваха. — Гадость! И унижение для мужчины. Я не потащу оленью сперму! Не заставите. — Да шут с тобой, сноб! — фыркнул на это Савва. — Я мигом, папуль, мне не слабо.       Подхватил коробчонку и погнал. Долетел, когда Коля даже не разгрузился. Савва как сейчас видел эти большие ящики в его сильных, натруженных руках — оборудование, растворы — что бы он в этом понимал. Приземлился рядом с Колиной машиной, развихрился, подозревая, какой эффект его явление возымело на земного, протянул ящик и успел насмешливо сказать: — Дяденька, вы у нас свою кончу забы... — да так и остался с поклажей на вытянутой руке. Потому что в тот момент Коля отбросил лезшие в глаза волосы в оттенок льняной пеньки, и одарил его не самым дружественным взором резко контрастных глаз. Савва впервые видел вживую колдуна-гетерохрома. И обалдел. «Как Гор, — шарахнулась об душу мысль. — Как у Гора. Но нет».       Диковинные Колины глаза и тут напомнили Савве лён, только цветущий. Он видел огромные поля такого на Калтае. Глубочайший синий в правом, как нежные, но стойкие цветы, и сочно-зелёный листвяной левый. У Гора из дедовых снов совсем иначе, но... Коля почесал сперва взъерошенный затылок, потом дикую бороду, нахмурился и сказал: — Давай и катись. Спасибо. — Э-э-э, стоп, — Савва приосанился, потому что негоже какому-то там земному с подобным апломбом обращаться к представителю первого рода ветрогонов. — В смысле — катись? Ты знаешь кто я? — В п'гямом. — Коля призадумался. — Или ве'гтись, как тебе больше н'гавится. — Подхватил под мышку ящик и бодро пошагал к своей домушке — добротно сложенной, небольшой, кряжистой, с широкой крышей враскоряк. — Алё, — Савва одним дуновением обогнал его и встрял перед дверью, изумлённый беспардонностью нового знакомого. — Это... Эта земля принадлежит моей матери!       Коля сморщил бронзовый от загара нос. В его выразительных, чудных глазах помимо недовольства Савва усмотрел искорку умиления и интереса. — Я не п'гетендую на вашу землю. — Бросив это с упором на слово «вашу», Коля отодвинул Савву и по-скорому приложив ключ, скрылся в доме. Яхонтов постоял у входа, как дурак, да полетел к отцу. Недружелюбный картавый бирюк завладел его чувствами и задел самомнение, а потому стоил того, чтобы слетать к нему назавтра. Без поручения отца, праздного интереса ради. Савва застал Черёмухина колющим дрова. Погода пока ещё стояла относительно тёплая, и Коля работал в одной жёлтой майке. Мазнул синим глазом по пристроившемуся у забора Савве и сделал вид, что того не существует. Повернулся спиной, продолжил рассекать полешки. Сильные, взопревшие лопатки его при этом блестели мускулами и липли к ткани майки бурыми пятнами. Беловатые старые шрамы на плечах — будто Колю несколько раз стесали об асфальт — рябили капельками пота. Интересный мужик! Дофига лет ему, наверное. Савва облокотился на ограду и ждал. Коля очень скоро не выдержал, воткнул топор в плашку и бросил назад: — Д'гов вот купил. Зима не за го'гами, а блоками топить то ещё говно. — М, — промычал Савва, чтобы показать, что слушает. — Чего п'гипё'гся-то, мо'гда? — Коля вновь, с тем же интересом посмотрел из-за плеча на Савву. — С важенками чего ст'гяслось? — Нет, — наглея, усмехнулся Савва и пригладил крупный выбившийся из причёски завиток. Коля снял рабочие перчатки, вытер загорелые руки о штаны и приблизился. Присмотрелся к Савве, как к диковинному зверю, пришедшему из тундры. На его простодушном лице отразилось замешательство. — На меня поглазеть явился? — Ну, — больше развеселился Савва. Ему понравилось отзываться коротко и ждать, что выкинет этот занятный подия. Коля же почесал затылок и вдруг осторожно спросил: — Восемнадцать есть? — Угумс. — Саввина паскудная лыба стала в разы шире. — Паспо'гт покажи, не ве'гю, — огорошил его Черёмухин, и то, куда он клонил, Савве не то, чтобы не нравилось. Было волнительно. На счастье он всегда носил электронную копию паспорта в телефоне и развернул её перед Колей. — Четвё'гтое мая, ты из сиддхов, что ли, сбежал? — Видать, — сказал Савва. Черёмухин подбоченился, всё рассматривая свалившуюся ему на голову неприятность. Затем мотнул головой, мол, зайди. Яхонтов перемахнул изгородь ветром и услышал: — У меня вто'гой топо'г есть. Поможешь с д'говами, чаем угощу.       Савва не особо умел колоть дрова, но это оказалось несложным делом, а Коля — интересным собеседником. За несколько прилётов в течение каникул Яхонтов узнал многое: что Николай Дмитриевич Черёмухин живёт на свете почти девяносто лет и хорошо сохранился благодаря силе земли. Что он имеет высшее образование по естественной специальности, проваленную аспирантуру и повышение квалификации на репродуктолога-животновода. Что он не некромант, как Павел Константинович, а природник и немножко целитель, что давным-давно, до Саввиного рождения у него был любимый человек, но умер, и теперь Коля больше влачит существование, чем зарабатывает деньги, да вот подию так просто в гроб не вгонишь, как дичка. — Был у нас г'азлад с Альбе'гтом, — откровенничал Коля Савве, пока наливал в миску специально сваренную к его прилёту сытную похлёбку. — Из-за ка'гье'гы. На па'гу десятков лет. А потом я не выде'гжал, напомнил ему о себе. Послал с одной под'гуженцией п'гоклятый олений че'геп! Чтобы Ал вспомнил, как он со мной обошёлся! Что нельзя п'гедавать д'гуга г'ади места в аспи'ганту'ге! — На этом месте, сколько бы раз Коля не повторял душещипательную историю своей любви, его разные глаза начинали одинаково мстительно пылать. — Я не пожалел Ала! Только потом. Когда понял, что я ему всё-таки нужен. Но всё хо'гошее кончается, а дички живут безбожно мало. — Коля поливал суп кетчупом, и воспротивиться этому было нельзя — «либо ешь с хлебом и кепчуком, либо не ешь вообще». Савва кивал и вздыхал — сам был полон сожалений. Прошло ещё немного встреч, прежде, чем он нашёл в себе силы признаться про Гора, и Коля отлично понял его. Позже, к той же ночи на Качурке разразилась штормовая погода, и Черёмухин наотрез отказался выпускать Савву в воющий шквалом воздух. — Печка большая, п'готопленная! Оставайся, двоим места хватит! — похлопал он тогда по кирпичной кормилице. А Савва, стягивая рубашку, уже знал, зачем остаётся. В ночи перебрался на сторону к Коле и обнял со спины, зарывшись лбом в густой и мягкий лён его пропахшей дымом шевелюры. Провёл носом по косым рубцам на плечах. — Ты чего? — Оказалось, Черёмухин тоже не спал. Ждал. Перевернулся. Даже в темноте под вой ветра с перестуком дождя его глаза смотрелись — чудо-чудом. Открытые, доверчивые, полные сомнения и надежды. Савва сам пошатнул сомнение, деликатно коснувшись Колиных губ своими, и сказал: — Не думаю, что Гор объявится. — Ты не думай, ты живи, — нахмурился Коля, хотя его грубые пальцы уже гладили Савву по непослушным локонам. — Давай жить? — предложил Яхонтов после второго поцелуя. Коля просунул руку к нему под одеяло. — Давай, я не п'готив. Но угово'г. Если твой... Объявится, ты меня не б'госай, Савка. И п'госто не б'госай. Яхонтовы ве'голомны. — Я неправильный Яхонтов, — развеял Савва все его сомнения.       Их тайные отношения преобразили Колю. Он буквально ожил за те несколько дней, оставшихся от каникул. Побрился, убрал бардак в домушке, напёк пирогов, которые оценил бы Ваха, если б можно было показать ему Черёмухина. Савва не скрывал, что скоро улетит в Новосвирь учиться дальше, но Коля терпеливо заявил на это: — Ничего, ждать я умею. Ты п'гиезжай, Савка. Когда сможешь п'гиезжай. А я пока по'габотаю.       Не верилось, что этому человеку девяносто лет. Потом были новые каникулы и новый случной сезон, не только у оленей, потом провал с дипломом и армия. Савва взрослел и мужал, а Коля оставался прежним. Встречал старого друга обросшим и изголодавшимся, отпускал помолодевшим и полным надежд.       Савва вздохнул, подлетая к извечной, знакомой домушке с дымком из трубы и радушным огоньком в окнах. Суровые условия, добровольная ссылка и редкостное жизнелюбие, которое до́лжно вознаграждать! Яхонтов не сообщал Коле, что прилетит, очевидно, Черёмухин что-то колдовал по работе. Савва тихонько приземлился в расчищенный от снега двор, пообивал боты о порог и постучал в дверь особым стуком, известным лишь ему и Коле. Костяшки его пальцев не успели крайний раз отбить по дереву, как дверь пискнула замком и отворилась. Неизменный Коля с запахом Коли и лукавыми глазами Коли на полном обиды лице встретил его и порядка ради подбоченился. — О! Ка'гтина Яхонтова «П'гиплыли». Что у тебя с носом? Ах да, дебоши'гишь! По новостям тебя одного и к'гутят. И п'го башню тоже казали. Так тебе и надо.       Он слишком часто моргал для необрадованного человека. Савва бесцеремонно прихватил Колю за талию и привлёк к себе. Поцелуй, как всегда, получился чувственным и скрюченным — невысокому, кряжистому Коле приходилось балансировать на мысках, а Савве гнуться знаком вопроса. Яхонтов пресытился влечением Черёмухина, отцепился от его шершавых губ и рубанул прямо: — Гор объявился, Коль. — И ты тоже, мо'гда моя д'гагоценная? — во взгляде Черёмухина мелькнула боль пополам с принятием. — И я тоже, — дохнул Савва. — Как обещал.       Второй поцелуй оказался значительно дольше и горячее первого. У Саввы аж спина затекла.