Запах одуванчиков

11 ноября 2066 года, село Мынто, Качурский округ, Приполярье.       Да. Здесь всё и началось. На этой странной сумрачной земле, где солнце уходит за горизонт на несколько месяцев и появляется лишь весной. И сегодня оно катилось краем небесной сферы, окрашивая её в цвета разделанной оленьей туши. Мягкий пим с термобутсом под ним похрустел выпавшим уже неделю как снегом. Уши кусал морозец, дыхание замирало в воздухе, едва оттолкнувшись от ноздрей — облачко не спешило подниматься ввысь, будто ёжась, клубилось у лица. А Земля звала. Савва и без того не любил слушать бабий скулёж, но этот был просто непотребным. Хотелось засунуть дубовый посох в щель Калтысь, как хер за щеку, и прикрикнуть: да заткнись ты! И тем гаже становилась мысль о том, что мать-таки умерла. Была бы жива, её земля бы так не убивалась. Скупая, богатейшая земля! Ни грамма чернозёма, сотни километров вечной мерзлоты с камнями вперемешку и залежи адаманта на всю страну, да куда там, мир! Неуступчивая земля. Не отдала богатство. Сберегла силу, накормила ею мать, вернув себе Хозяйку. Потеряла её. Требует новую.       Савве вновь и вновь пришло видение черноволосой женщины с повадками матери, и заново низкий, глубокий голос первобытной качурской ведьмы зазвучал в нём: «Бери мою жизнь, Отвага. Не трогай дочь. Я сама стану вместилищем твоего наследия, если ты отступишься от моей земли».       И следом медвежий рёв с родильного ложа: «Будь ты проклят, Леворукий Отвага! Будь несчастен весь род твой до новейших колен, до времён, когда я снова окажусь здесь, на родильном ложе, давая жизнь тебе, а тебя жизнь запихёт в мою шкуру!» «Да, мамань. Запихнула меня жизнь в твою медвежью шкуру, да тебя из неё выпихнула», — подумал Савва с горестью, вспоминая жестокие слова своего проклятья. — Что приуныл, Консыг-ойка, — подкралась незаметно бабушка. Савва вскинулся, приосанился. Разумеется, такое торжество, как обретение Земли новой Хозяйкой не могло обойти стороной Ярославу Каргину, несмотря на почтенный возраст. — Старая, жопу не отморозишь? — Савва взял да накинул на седую голову бабушке капюшон меховой малицы, справленной ей отцом о прошлом году. — Голова нэ жопа, эё в холодэ дэржат, — был мудрый ответ. — Интересно, каково сейчас малой, — поделился Яхонтов, глядя на заваленный уже более суток вход в пещеру. — Она Зима, ей мороз в радость, — бабушка вытащила трубку и попыталась раскурить, но вещица выпала из оленьей варежки. Савва поспешил подобрать и подать Ярославе потерю. Чиркнул зажигалкой. Бабушка с наслаждением выпустила тёпленький дымок. — Каждый кам проходит чэрэз смэрть. Каждая вэдунья прэтэрпеваэт пэрэход, и он вызываэт болэзнь. — Каждый, — кивнул Савва, поглядывая на Владку. Ту болезнь камов настигла в шесть. Летаргический сон длился неделю. Вахтанг спустился в посмертье живьём и отыскал там Давида. А Лялька замерла в утробе матери... Илья тоже умер, покончил с собой прежде, чем вернуться к Савве настоящим, любящим отцом и принять его. А сам Савва?.. — Нэ пэчалься, Консыг-ойка. И твой чэрёд настанэт. — Вот спасибо, порадовала, бабуль. — Савва стряхнул иней с волос. Не любил он кутаться даже свирьской зимой, вечно в детстве ходил с облупившимся носом и ушами. Подражал отцу. — Ты мэняешься, и мир мэняется. Ничто нэ случаэтся навсэгда. И готовность принять пэрэмэны дэлает тэбя сильнээ всэх, кто их боится. — От перемен голова кругом идёт, — грустно выдал Савва и потянулся пальцами к бабушке, прося курева. К несчастью, в последние дни он только и делал, что портил здоровье, сперва тайком, а потом уже не стесняясь. — Ай-ай, Консыг-ойка! — попеняла ему бабушка. — Табак у мэня нэ про твою чэсть. — Эх.       Глупый эрский обряд для соединения Калтысь с Хозяйкой. Новая шаманка должна принять смерть прежней себя и возродиться в новом качестве. Мать они пытались сжечь. Ляльку замуровали в той пещере, где двадцать лет назад была найдена мумия Белой Звезды. Легендарной младшей дочки Князя-Ворона, не пожалевшей жизни для того, чтобы воинства Отваги Баженовича отступили от Северной Земли. Савва скосил взор на папу. Тот вместе с эрскими родичами жёг костёр подле валуна и, раскачиваясь из стороны в сторону, горланил раскатистую, непрерывную песнь. По телу отца бегали ожившие татуировки, словно нити полярных огней, а духом он пребывал рядом с Лялькой. Оберегал её в момент откровения и вершил историю. Савва зажмурился и попросил у Калтысь, чтобы малая смогла найти себя и принять. Лежать неподвижно сутки в импровизированном гробу в этом морозильнике даже для моры — испытание. Особенно, если она привыкла к баловству домочадцев и столичной жизни за пазухой у брата, который сейчас мял дорожку в снегу у пещеры — не от зябкости, от переживания. Ночка выдалась по-зимнему лютая. Ваха крепился, но чуть ли не жопой сидел в костре, Владка набросила на себя все шкуры, какие имелись на церемонии и подогревалась змеиными настойками. Они с Саввой так и не начали общаться с недавней ссоры. И по правде Яхонтов опасался сестру. Вдруг проклятье отхватит? — Держись, Зимушка. — Он украдкой от эрси подул согревающим мантасом себе на руки. Потопал пимами. Вот так Валера и отморозил ступню, ять. Солнце мерно убывало, а меж тем в небе разгоралось таинство. Нити красочных огней сплетались в узоры, растекались ручьями, питавшими чёрный небосвод и снова собирались реющими золотыми косами. Чудеса, а всего-то магнитные бури на солнце! Савва, сколько ни видел сияний, всё смотрел, разинув рот. Небесный танец двух великих шаманов-воинов завораживал, восхищал и приносил детские воспоминания.       Было же времячко, когда они с ныне камлающим отцом облазили здесь все пещеры и шкурники. Савва улыбнулся от возникнувшей на мережке поучающей папиной физиономии лет так на восемнадцать моложе. С эдакой важностью он первым пролезал по самым узким местам адамантовых подземий — то, как он с кряхтением продирался в скальных нагромождениях и червоточинах было слышно по всей породе. Ещё и подбадривал вслепую: «Это самая сложная часть пути, мальчики! Осталось совсем немного, не сдавайтесь! Выход близится!», а потом обескураженно таращился на двух хихикающих юнцов-ветрогонов в смежном зале. Да, пока папа лез, Ваха с Саввой успевали потоками облететь стену по куда более узким лазейкам и, дожидаясь его, лузгали финики. «А. Ну что ж, так тоже можно. Молодцы!» Интересно, как бы Динька в этих шкурниках выкручивался? По-пластунски, или вдруг бы включил ветер? Эх, да что думать, если он... — Красивый у тэбя мальчик, — ни с того ни с сего припечатала бабуля. — Глаза у нэго как самоцвэты. — Тьфу ты, старая! — завёлся Савва, выпав из детской идиллии. — Нашла время! — Это Гор тэбя нашёл. Он мнэ всэгда нравился. — Ну ять, «всегда»! Тебе его образ дед с вышиванкой передал? — с трудом получилось съехидничать. — Вродэ того, — Ярэ выбила трубку под ноги. — Слушай. Не надо о нём. — Савва припорошил её пепел снегом и притоптал, словно хороня мысли о Капульцевиче. — С ним всё сложно и... — пришлось замяться, — я рад этому. Не получилось его отвадить по-моему, да он сам, видишь, отлип. Это к лучшему, какие бы причины сему ни были. — Душа при разговоре о Дине разбередилась и начала хлопать крыльями, но Савва придержал её за лапы грузом обиды и продолжил выдавать дежурно-припасённые загодя фразы. — Пусть это останется между нами. Как воспоминание о том, чего больше не случится... Ба! — Тут он опомнился, ухватил старую за варежку и стыдливо огляделся на родных. — Ба, почему он так поступил со мной? Моя мережка молчит, а я места себе не нахожу. Раз ты всё это знаешь, подскажи мне... Я запутался. Он так... Нужен мне, ба. Ой, как нужен. — Опять у тэбя нэ выходит, — понимающе прокряхтела Ярослава. — Что, нэ всё даётся и вэщему Яхонтову? — Савва по-скорому закивал. — Нэ гляди мнэ в бэльма, там правды нэт. — А где ж она?       Ярэ замерла, читая у себя в мережке, как в книге судеб. Савва ждал с надеждой. Но она вынырнула с подсознания удручённой: — Ищи правду в зэмле. — В земле? — от этого предсказания у Яхонтова вздыбилась шерсть. Да, оно было подлинным. — В какой земле? Бабуль? — В её зэмле. — Карга кивнула в сторону притихшей под шкурами Влады. — В зэмле её крови. Которой управляэт нэбо. — Что? Что за бред? Перегляди нормально! — запротестовал Савва. Но Ярэ пожала плечами, и ракушки каури с её малицы стукнулись о наручи глухого стормерского скафа Яхонтова. — Нэт. — Ах ты! — чертыхнулся тот и начал перебирать. — Земля, Владкина земля... Колпаковка? Балясна? — Нэ трудись, Консыг-ойка. Придёт врэмя, ты поймёшь. Эсли прэдсказание дано, значит, ты эго разгадаэшь. — Ну спасибо за мою паранойю, — пробубнил Савва понуро, потом, сузив хитрые глаза, глянул на бабулю: — Ну ты хоть скажи, будет «х» или «п»? — Яхонтов, — пожурила бабушка и протянула ему трубку с кисетом — не поделиться, а чтобы он набил ей новую, — угомонись.       Только Савва затолкал достаточно табака для Ярославы, как отец замолк и перестал качаться. Его чёрные, въедливые глаза приоткрылись и сверкнули в студёной полутьме. Костёр треснул. — Келе сказали, что Земля благосклонна.       Как громом по яйцам. В тот же миг Калтысь смирила стон. Савва с трудом продохнул новость и опрокинул полный отчаяния взор на небо, где сполохи сияния сходились клином над пещерой, втекая в неё и отзываясь таким же распустившим невесомые лепестки цветком над грядой качурских монолитов за лесом — в месте, где располагался алтарь. Папа дрогнул вздохом и шепнул: — Там мы и зачали её с Сашей. На алтаре. Теперь она такая взрослая. Теперь она Хозяйка.       Вокруг валуна, заслонившего вход в пещеру, распространилось переливчатое свечение, а Земля Калтысь снова подала голос — нежный и чарующий, совсем не такой, каким был её плач. Словно кошка, искавшая своего котёнка, разразилась радостным мурчанием от встречи с ним. — Зэмля приняла эё, — уверенно сказала бабушка. Сразу после валун отлетел в сторону, как пустая пробка, и Лялька, объятая сиянием качурской земли, в обрядовом костюме-маниак, с ледяными косами до пят, выступила из мрака. Что творилось у неё в душе — кто знал, восточные же, холодные черты были преисполнены достоинства и готовности. В ней ничуть не прибавилось золота, как подобало бы качурской ведунье, но она была полна зрелой силы. Не ведьма, но мора. Не вещая, но полноправная защитница Золотой Земли. — Какая красавица, — послышался восхищённый Владкин голосок. — Так похожа на маму.       Лялька на это едва повела белёсой бровью. Истинная эрси, она свистнула верхового духа — одного из столпившихся в ожидании, запрыгнула на него и скорым лётом устремилась к алтарю. Эрси заголосили и затрясли копьями, чуть не топча костёр. Так они приветствовали новую Хозяйку. У Саввы на губах застыло слово «нет!» и ему стоило безумных усилий не сорвать его истошным криком.       Земля приняла Эляку Айваседа. Значит, её мать, по-эрски — Уна, а для всех прочих — Александра Малютична Айвазова больше не существовала. — Савва, — осторожно похлопал сына по руке Илья. Тот обернулся в прострации от осознания необратимого и встретился с полными боли и мужества чёрными глазами великого шамана смерти. — Нужно лететь чествовать твою сестру, сынок. Будь сильным. И знай: мама тобой гордится.       Савва стряс слезинки с век, и ему показалось, что они от мороза упали на качурскую землю белыми камешками. Глянул в оживший омнифон и обнаружил сообщение от Дорохова. Тревога, и без того терзавшая ум Яхонтова, удесятерилась, пока он читал лаконичное послание от пропавшего на несколько предыдущих дней некроманта: «Савва, прости меня за задержку информации. Касательно пули: это однозначно дело рук подий. Я раздумывал, стоит тебе сообщать, или нет, но считаю своим долгом сделать это. Как видишь, я тебе не враг. Я готов бросить все силы дружественных нам земных на расследование инцидента. Подозреваю, что в обрушении башни также задействованы умения представителей моей расы. Береги себя. Будь бдителен».