Запах одуванчиков

2 декабря 2066 года, Балясна. «Никто не сделает шаг, не вспомнит, не заплачет. Она сидит у окна и просит об удаче…» — …Она как солнца свет, ей девятнадцать лет, кругом глухие стены, — зашептал Савва старый мотив, как-то раз подслушанный у Валеры, — и в ней сошлись змея и волк, и между ними то любовь, а то измена.       Динечка сидел у панорамного окна, раскрытый в поперечном шпагате и старательно тянул носочки. Полоска диодов по периметру пола освещала его гибкий и манящий силуэт, бликовала на грани длинного, в распор с потолком, шеста. Лодыжки Дини покоились на двух стульях, а сам он провисал вниз и в таком состоянии, будто бы ничего особенного не делал, листал картинки в омнике. Наверное, пока Савва спал, он размялся (вот неудача!) и теперь дотягивал забитые мышцы. Яхонтов замер в дверном проёме, поражённый зрелищем. Динина грация, как и мощь Саввы, ковалась трудом и навыками, и ничем другим. — Я был один в эти дни, я мерил их на годы. И в одночасье сгорел любимый мною город, — двигал губами Савва, любуясь тем, как невесомо свисает полудлинная прядка, обрамляя безмятежное, почти мальчишье лицо Дини, и у пробора его волосики отросли совсем белыми. Такими, какие ему дарены в наследство Гелиодорскими. — Но тут вошла она, я спутал имена, и стал белее мела. Война со всех сторон, а я опять влюблен, что ты будешь делать?       Диня всё-таки услышал его и обернулся, точно пробуждаясь из сладкой дрёмы. Затрепетали ресницы, грациозная статуя пришла в движение, и Савва выставил руки, прося любимого не отрываться ради него от занятия. Прошмыгнул в туалет с кошачьим совком. Ухмыльнулся на плюс один лоток, покопался там и выдохнул с облегчением — Мар оказался понятливым парнишкой и сделал всё, где должно.       Коты вертелись у ног, а младшенький скромно присел в отдалении. Савва не мог не умилиться по тридцать третьему кругу — лысый котёнок с небесными глазками напоминал сейчас голодную и любопытную горгулью. Насыпав корма для взрослых котов всем пятерым по очереди, Яхонтов подхватил пакет детского одной рукой, поймал Мара другой и унёс кормить в спальню — чтобы эти обжоры не оттеснили мелкого от миски. — Ты привыкай, — Савва поучал жадно хрумкающего кормом котёнка, поглаживая его по складчатой спинке. — Не давай им воровать у тебя еду. У нас в семье клювом щёлкать не положено.       Стояло обычное раннее утро. По прежнему графику у Саввы через полчаса начиналась тренировка, но сегодня он был ещё слишком слаб, да и Валера… Взял и сгинул. Савва ведь вчера и позавчера пытался ему дозвониться, слал сообщение за сообщением, а к утру оказался у Вия в чёрном списке. Вот так вот. Один композитный колдун послал нахер другого. Заебися пахнет пися!       Про взрывной и сумасбродный характер Берзарина в колдовском народе ходили сплетни. Что, дескать, Вий первенца в роддоме оставил, как его мать померла родами, да и второго сына из дому на четыре года изгнал, но с Саввой-то он всегда обращался ласково. С пелёнок. И — будьте натеньки. Обидно, что тут сказать. Савва погладил Мардука, поднял глаза на дедов портрет, оглядел чёрные разводы от папиного заклятья на груди, под кожей. — Обалдеть, Валера врага себе нашёл.       Стукнулся в мережку к Насте Петровне, надеясь на её ранние подъёмы и на то, что собственная не подкачает. «Слышь, ведунья грибовская?» «Чего тебе, баламут Лесной?» — откликнулась Столетова. «Деда там своего пни, где он, пусть мне напишет», — Савва поднапрягся, чтобы не выдать их с Вием разлад. «А он тренировать увертел, нет его в студии, — поступила сногсшибательная новость через пять минут. Савва почувствовал себя лотком, в который нагадили и заскребли. — Вернётся, скажу». — Да не, ладно, не надо, — пробормотал аж вслух Яхонтов. — Спасибо, Петровна. — И прибавил уже для себя, посжимав переносицу: — Что будешь делать ты когда застучит в твоей груди часовая бомба? И я звоню тебе домой для того, чтобы узнать, что тебя нет дома. — Ты что там один сидишь? — зазвенел скомороший голосок, задвигались стулья. — Мог бы ещё поспать до работы! — Да не привык я. — Савва отмахнулся от мыслей о Валере и дотащил тушу до Дини. Тот скручивался то в одну сторону, то в другую, приходя в себя после шпагатов. — Надо бы тоже… Что-нибудь поделать. — Савва растерянно оглядел тренажёры и поскрёб сильно зудевший шрам на груди. — Хотя бы начать! — Тебе рано, ты что! — забеспокоился Динька. — Сердечко перетрудишь. Выздоровей сначала, Савва. — Закостенею, — Яхонтов скосил взгляд в сторону шкафа с бабушкой. — Или жиром заплыву. Не годится это… Надо браться за себя. — Ну добро! — рассудил Динька. — Давай тохда я тебя пойожу! — Ты меня? — удивился и обрадовался Савва, так как сама мысль о совместной тренировке была ему очень приятна. — Вставай на коврик! — Капульцевич уже стелил для него мат. — Начнём с тобой, как меня папа учил! Легонько. Ноги вместе, руки вместе, глаза закрой. — Динька положил ладонь Савве на веки, и тот пшикнул смехом. — Нет, не ржи, йоха это серьёзно! — Серьёзно, окей. — Савва сделал так, как он велел. — Чувствуешь вибрацию энерхии? — О-о-очень, — Яхонтов чувствовал страстное желание обхватить его и расцеловать. — Теперь руки вверх, вниз, наклоняйся. — Динины ручки очутились у него на спине, приглашая на четвереньки. — Отшаг назад. — Потом обхватили за таз, потянули на себя. — Собака мордой вниз! — Гав! — не удержался Савва, стоя враскоряку и думая, как бы эта поза подошла Берзарину. — Теперь прогиб. — Диня отвёл его за плечи назад, и Яхонтов закряхтел от боли. — Я-я-ять, спина! — Я тебя держу! — Согни меня обра-а-атно! — Савве померещилось, что он задыхается. Диня помог ему опять оказаться на четвереньках. — Ох. Ну ничего, на первый раз хорошо, — утешил Капульцевич. — Теперь вот эту ноху вперёд… — Я-я-ять! — Савва казался себе корягой, которую пытались заплести в корзину. — Диня-а-а! Я же старый! — Ты держись, на меня обопрись… Да, над гибкостью нужно поработать. — Скоморошек промял пальцами плечи Яхонтова, точно гвозди туда вонзил. — Ты зажатый весь. — Блин, больно… — Савва закусил губу. — Я вызываю… Массажистов! — Надо было признать, ой, как нечасто! — Ять! Динька, что ты творишь, а… — Говно у тебя массажисты. — Капульцевич протыкал ему мясо с обеих сторон позвоночника а потом так надавил на поясницу, что Савва воззвал к Стрибогу и пустил слезу. — Тебя к папе надо. Он и не таких разжимал. — Диня делал ему больно, но притом имел весьма сострадательный вид. — Хороший ты, Саввочка, но тугой, пяздец. — Ну прости, солнце, что не двадцатилетний. — Да я не о том, — Диня обвил Саввину короткую шею, растёр спину на лопатках. — Начнём с чего полегче. Снимай халат. И штанишки. — Это ещё зачем? — Яхонтов его уже почти боялся. — Буду тебя возвращать в форму пассивно. — Чего ты удумал, мне на работу пора! — принялся отбрыкиваться Яхонтов, но притом протягивал Дине руки, чтобы тот его раздел. — Пятнадцать минут тантрического массажа ты точно вытерпишь, — поучительно сказал скоморошек. — Иди ко мне на ручки. — Куда, нахрен? — не поверил Савва, пока Диня принёс из спальни одеяло, расстелил на полу у бассейна и уселся сверху него, подогнув колени по-йоговски. — Ложись головой мне сюда. — Он подставил ладошки. — А. Ну это пожалуйста, — Савва удобно устроился в треугольнике мослов Капульцевича. — Больно будет, скажи сразу? — Будет приятно. Доверься мне.       Мягкие и ласковые руки Дини начали умело сновать по коже Саввы. Взад-вперёд, взад-вперёд по плечам и груди, несильно поглаживая, то одна ближе, то другая, всякий раз обводя притом место с трубками над сердцем. Потом Савва ощутил такие же несильные и приятные надавливания на главные точки тела. — Расслабься. Совсем расслабься, — дыхнул Капульцевич Савве в лоб и оставил на межбровной морщине печать поцелуя. — М, — согласно буркнул Яхонтов, нежась в прикосновениях любимого и думая: вот так бы сразу. Диня обхватил Савву со спины и усадил. Удерживая, продолжая гладить и расслаблять, завёл руку за затылок, немного потянул, опять огладил, прижал к себе, заставив откинуть голову ему на плечо, провёл пальцами по горлу, потом вернул Савву в прежнее положение и занялся другой его рукой. «Ять, ну вот так я не возражаю, — неторопливо думал Савва. — Так хорошо». — Повернись ко мне лицом, — шепнул Диня ему на ухо и не преминул прихватить губами мочку. Яхонтов повиновался. Диня заставил его отклониться, придерживая под спину, и этот прогиб был в сто раз приятнее предыдущего. У Саввы захрустели позвонки, вставая на места. Пальцы Дини ощутимо вошли в живот под пупок. — Вдохни поглубже, мой хороший. Ещё разик. Умница.       Савва продыхивал напряжение и постепенно растекался. Скомороший навык заряжать и очаровывать и тут раскрылся вовсю. Видать, Алесь Янович основательно занимался сыном, раз тот умел делать такие штуки. Диня поднял Савву и, обняв, раскачивал маятником, потом повернул, уложил и нашёл такую точку на копчике, которая заставила Яхонтова уловить немедленный опоясывающий прилив горячей крови, сбежавший к бёдрам. — Ять, Капульцевич. Я ж возбудюсь, — ласково предупредил Савва и получил в ответ похотливый смешок, ясно давший понять, что этого от него и добиваются. Яхонтов перевернулся на спину, чтобы показать Дине результат его действий, а тот, стервец, развеселился пуще прежнего. Савва ахнул, когда подвижные пальчики Капульцевича мягко приняли его твердеющий член и продолжили массировать — уже там, а губы прибрали сосок. — Эй, балуешь, — бормотнул Савва, отдаваясь удовольствию. — Немножечко, — донёсся шелест слов, защекотавший грудь. — Я трохи. — Кожаная складка поползла вниз, открывая для действий Дини головку яхонтовского органа, и тот поздно сообразил, что всему виной любопытство. — Ух ты! Муха! Взаправду! Савка, ну ты рисковый! — Бляха-Муха, — уточнил Савва. — Кто скажет, что там не морда твоей сестры? Только ты ей не говори, обещал. — Не скажу, слово Яхонтова! — рассмешил его Диня, а потом склонился и так прошёлся языком вокруг татуированной головки, что Савве стало не до смеха. Тантрический массаж превратился в... Шут знает что!       Да и к Велесу. Постанывая от наслаждения, Савва мельком сверился с часами на башне «Гермес». До начала рабочего дня оставалось вполне себе прилично времени, а утро он давным-давно не начинал вот так, с простой человеческой ласки. И можно было сколько угодно...       Ах-х-х, ять.       Диня, сопя и причмокивая, насаживался ртом на член Саввы. Потом перехватил рукой, хихикнул и потянул Яхонтова на себя, приглашая перевернуться. Тот мигом сообразил для какой цели, но поинтересоваться не охуел ли Капульцевич, и не намерен ли так теперь всегда с ним поступать, было откровенно влом. Да и не всё ли равно, к Велесу, кто из них в каком положении, если обоим так хоро...       Шаловливые пальчики снова так прихватили головку, что стало невыносимо думать от напора ударившей по мозгам крови. Сразу после в Савву вошёл Капульцевич. Башня «Гермес» зашаталась в такт его движениям. Брызги семени разлетелись по геопаркету, ввергнув котов в недоумение.       Ять, Диня, ну что ты творишь? Зашибись тренировочка вышла! «Перепиши свою жизнь на чистые страницы и ты увидишь, что любовь не ведает границ...»