Запах одуванчиков

— Так давай потанцуем.       Сказано металлически, хлёстко, ультимативно. Диня сразу вспомнил, что имеет дело с Яхонтовым, а Яхонтовы всегда добиваются своего. Савва смотрел властно и решительно, и в глубине его коричневых глаз мерцал алый бесовский огонёк. Он вздумал отправить Диню в полёт и отступать был не намерен. Капульцевич сглотнул, дрогнул выдохом и неожиданно сипло залепетал: — Я не хотов, Саввочка Давидович, клянусь, Велесом клянусь, не хотов я. Танцевать давай, это лехко, а в небо не моху. Страшно. — Я тебя неволить не стану. Просто попробуешь. — Савва, не торопясь, поднялся с дивана, свернул экран. Подошёл к гардеробной и, аккуратно, чтобы не потревожить бабушку, выудил оттуда эластичный лётный костюм чёрно-красного цвета. Бросил Дине. — Одевайся. — Та он мне велик! — Подтянем по фигуре, не переживай. В Доме Некроманта-то ты как-то в нём шастал? — Мама дарахая...       Капульцевич понял, что опять крупно влип. Куда хуже, чем с Дороховым, да даже с Фатовым и Андрианом — эти, хоть какой оставался шанс, что передумали! А вот разбиться в лепёшку, не дожив до завтра, было реальнее некуда. Но спорить с Саввой Диня не осмелился. Стянул домашние шорты и кофтёнку, всунулся в рукава и штанины скафандра под прицелом медвежьего взгляда Яхонтова и предстал перед ним во всей обвислой красе. — Я ж ховорил. Велик будет. Это точно тот костюм?       Савва приблизился, подтянул какую-то штрипку и костюм моментально сел вплотную к коже. Диня даже ойкнул и подобрал задницу от неожиданности. Потом Савва довёл его до зеркала, положил тяжёлую голову на плечо и ухмыльнулся. — Не платье, но... Шикарно выглядишь. Гелиодорский.       Диня распрямил спину, полностью с ним согласный. Да, сейчас он и впрямь стал удивительно похож на стратокастера Гавриила! Только без золота. Диня сдвинул бровки, полез пальцами в нос, отцепил септум и отдал Савве. Схожести прибавилось. — Вдруг потеряю. — Я сохраню. — Саввочка Давидович, а что дальше? — Диня через плечо глянул на любимого, полный ожидания неизбежного. Лютого. Яхонтов подбросил носовое колечко на правой ладони и знаком поманил Капульцевича за собой. Отпер дверь, проследовал в лифтовой холл, по пути утепляясь курткой и красной вязаной шапкой. — Костюм не будет стеснять твои движения во время танца. Я знаю, ты умеешь ловить кураж, — объяснял Савва, пока они мчали вверх. — Я видел тебя с аланами, видел на Шабаше и в Доме Дорохова. Ты отчаянный, Диня. И ты прекрасно летаешь. Тебе стоит только соединить сон и явь. — Он глядел вверх на мелькающее цифрами табло, потом перевёл игривый взор на Диню и потрепал его по волосам. Лифт доехал до сто седьмого этажа и остановился. Колдуны выбрались, потом Савва уверенно повёл Диню к лестнице и через пять кручёных пролетов до железной двери. Приложил карточку, которой Диня до того не замечал. — Немного кому из жильцов разрешено проникать сюда, но я сдружился с охраной. Как говорил мой дед — не можешь поиметь что-то силой или хитростью — возьми дружбой. У него было много связей. А ныне они все мои. — Он самодовольно поправил чубчик, вылезший из-под шапки, подмигнул и лязгнул дверным засовом. На Диню набросился ветер со снегом, завизжал в слуховом аппарате. Капульцевич раскрыл рот в оторопи и наглотался холодных хлопьев. Савва, смеясь, натянул ему на макушку капюшон скафа. — Дай руку. Идём.       Диню потряхивало от холода и страха, но он доверял Савве и протянул ему затянутые в перчатку пальцы. Выбрался из лестничного холла, скрипнул снегом на небольшой площадке на самом верху башни Республика, поднял глаза и ахнул. Вокруг — и спереди, и сзади, и с боков развернул вязь огней огромный величественный город. Как новогодняя ёлка! Такой же яркий, нарядный, праздничный! Гирлянды авиамагистралей оплетали Балясну. Башни центра казались сложенными из спичек, а телевизионная — где вертелся тот злосчастный ресторан — напоминала переливающуюся диодными узорами удочку. Вот здорово! И здорово, и страшно так, что голова кружится! Диня вцепился в Савву, как в опору. — Якая... К-к-красот-т-та. — Язык, как и тело, не слушался. Приличные слова все порастерялись. Оставалось только пищать и ахать. Яхонтов наметил дорожкой путь до метеовышки в центре площадки и указал на неё обеими руками. — Прошу. Ни в чём себе не отказывай. — Туть?! — присел Диня. — Чем тебе плох шест? Заклинание знаешь, работает безотказно даже в устах пиздюков. Сат Нам. Повертишься, раскрепостишься и, как будешь готов, отцепишься. Тебя подхватит, аки лебяжье пёрышко, красота. Давай, не ломайся. Залезай, а я буду зрителем. — Савва звучал непреклонно. Похлопал себя по карманам, вытащил пачку сигарет и прихватил одну губами. — Стой! Тебе ж нельзя курить! — запротестовал Диня. — Лезь, — последовал хлёсткий приказ одновременно с чиркнувшей зажигалкой. — Аха, добро... — Капульцевич доплёл ноги до вышки и, прижимая капюшон к ушам, вгляделся ввысь. На конце сплетения труб слепил мощный габаритный фонарь. Опора, хоть и шаталась от порывистого ветра, казалась надёжной. Диня уцепился, но разуверившись в себе, вопросительно посмотрел на Савву. — Чего ты медлишь? — спросил тот. — Можно не надо, — лепетнул Диня последнюю просьбу. Черты Саввы на секунду подернулись болезненным искажением. — Гелиодорский, — проговорил он. — Я жизнь отдал Небу. Я отказался от бремени чёрного шамана потому, что безумно любил летать. И я лишён этого счастья сейчас. Не беси меня и не говори, что ты не хочешь обернуться ветром. Не ври — и мне, и себе. Ты хочешь, ять, ещё как хочешь.       Диню будто перед гильотиной поставили. Дырка для головы была угрожающей. И — манящей. Положи шею между колодок — хрясь! А дальше, либо голова покатится, либо душа отлетит. Эх! Он вздёрнулся наверх, провернулся на одной из опор башни, протянул себя головой вниз в «скорпиона» а затем — в осторожный «флаг», уцепился, перевернулся — ничего кошмарного, привычный, отработанный танец. Но в конце он должен был отпустить опору. Должен! И не мог. Элемент за элементом. Диня извивался на головокружительной высоте, и уже одно это мог бы считать подвигом, а тут... — Капульцевич, я начинаю мёрзнуть, а мне нельзя! — подал голос Савва, кажущийся с вышки тёмным пятном на снегу. Вокруг него росло стадо окурков. — Я пошти! Я сейчас! Пять минуток! — переполошился Диня. «Сат Нам, Сат Нам. Так просто, такая несложная мантра, но как заставить язык сказать её! Как отпустить руки?»       Нога уперлась в наледь и предательски уехала. — А! — Диня обхватил опору, удерживаясь, и прилип к вышке. «Страшно, страшно, страшно...» — Диня, мне долго ждать? Я замёрз! Я болен! Я после пневмонии! «Прости. Прости меня»... — Саввочка, ты прости меня, слабака, я не моху. Давай в тепло вернёмся! — взмолился Диня. Савва упрямо сдвинул убелённые снегом брови. Сжал кулаки — правый крепко, левый на два рабочих пальца. — Давай. По воздуху. — Пожалуйста, хватит! — Диня начал карабкаться вниз с вышки. — Довольно. Не надо мне летать. У меня, может, и таланта нет.       Он слез и дохрустел до сурово замершей фигуры любимого. Тот отступил к краю площадки, словно подманивая Диню. — Всё у тебя есть. Совести у тебя нет! — обиженно выкрикнул ему. — Да ты о чём! — протестуя, всплеснул ладошками Диня. — Тебе природой даны охренительные способности, и ты готов от них отказаться! Из-за душевной слабости? — Да! Потому, шо я не моху! — Что ты не можешь? Собраться? Показать своему страху средний палец? — Савва... — Диня, ты пойми! — Яхонтов кричал, едва перебивая ветер, причём, не столько Капульцевичу, сколько, казалось, себе самому. — Нужно быть сильнее обстоятельств! Все запреты у тебя в голове! Неужели ты не хочешь стать чем-то большим, чем менеджер на побегушках и смазливая мордашка на облоге журнала шмоток? Небо это... — Савва воздел руки и с чувством махнул ими. — Да что тебе объяснять! Что с тобой возиться! — Диня не успел опомниться, как Яхонтов резко оборвал тираду. Прикурил новую сигарету, совершил шаг, другой к краю, развернулся, глядя на скоморошка и спиной вперёд слетел вниз. — А! ... «Да похую! Сколько можно!»       Савва и сам не понял, как в неистовом желании показать этому остолопу класс шагнул в бездну. Уже в полёте вспышкой ослепила неизбежность выбора — обернуться ветром и сдохнуть или расшибиться и сдохнуть по-дичковски? Но додумать её Яхонтов не успел. Его подхватил воющий перепугом порыв и пребольно растёр по оградительной конструкции на стене башни. — А! Лють! А! А-а-а! — Диня вцепился в Савву, икал, вскрикивал и трясся, потом обхватил его плечи и давай бешено хохотать. — Ух! Ах! Савка! — Сделал? Сатнам? — Аха! — Динька тряс Яхонтова за грудки. — Аха! Клянусь! Было! — Да ты ж моё золото! — Савва огляделся и прикинул, что они успели пролететь этажей восемьдесят. — Ну и как? Это кто тут летать не любит?       Глазки Дини сверкали бешеным азартом и поистине детской радостью! Он вздрагивал и утирался, пытаясь отойти от потрясения. — Круть! Лють! — Ну вот, а ты боялся. — А я и сейчас боюся! — признался Диня. Продохнул и, сияя, шепнул: — А можно ещё? Савва победно захохотал. — Конечно можно! Сам полетишь? — Не. — Диня нашёл штрипку от стабилизатора на костюме, вделся в неё пальцем. Покрутил. — Можно ты первый? Мне так, одному, страшно, а за тобой не страшно! — Эх, — проскрипел на это Яхонтов и вспомнил старую мохиканскую поговорку: — Angel mio, estate conmigo, tu ve delante de mi y yo te seguire. — Шо? — не понял Диня. — Да нишо! — передразнил его Савва и легонько щёлкнул по носу. — А ты меня поймаешь, птичка моя мозгоклюйка? До земли этажей двадцать. — Нет, не будем рисковать. — Диня стянул капюшон и поскрёб затылок. — Мы... Пойдём опять наверх и оттуда прыгнем! Это развеселило Савву пуще прежнего. — Ну пойдём, что с тобой делать!       Они снова ехали в лифте и то и дело смеялись. Адреналин бил по шарам не хуже мандрагоры. Савва, переглядываясь с полным нетерпения Диней, вспоминал Бляхины фокусы с выходом в воздух без парашюта. Да, в этом определённо что-то было — прыгать в бездну, уверенный, что тебя подхватят заботливые потоки. Настроение налаживалось, да и состояние тоже. Ветер не может прожить без неба... Или без другого ветра! Перед последним этажом Савва притянул к себе Диню за подбородок и, поцеловав, шепнул то, что рвалось наружу вместе с сердцем: — Ты моё счастье. ...— Ну что, Готовченский? — Аха! — Диня сидит на ручках у Саввы, как маленький и дышит, дышит, стараясь успокоиться. — На счёт три прыгаю! — Аха!       Лукавый, приглашающий прищур этих невозможных глаз, отход к краю. — Баба сеяла горох — раз, два, три! — Сатнам!       Мчащее к заледенелой ленте реки живое тело разрывается, словно нейтронная звезда, становится холодным, сквозным и могучим, но остаётся живым, стук сердца ощущается в артериях, как при быстром беге, слуховой аппарат гудит сильнее диджериду, обзор суживается до ясной точки впереди — и это скорость, каковой Диня доселе не испытывал, это воля, бьющая через край, это безудержная удаль свободного, разлетевшегося из лёгких воздуха. Он успевает осознать себя, подхватывает Савву, который кажется тряпичной куклой в бестелесных дланях, и с ним падает на тканевой навес какого-то ресторана. Хохочет, похрюкивает, не в силах нарадоваться и отпустить ликование. Мало! Слишком мало! Яхонтов затыкает ему скалящийся рот рукой и шипит: — Капульцевич, ять! Ты куда меня спустил! Валим отсюда, пока не замели! — А! — Диня, привыкший слушаться, порывается сбежать, но Савва ловит его запястье. — Куда поскакал! Ветрами валим!