Запах одуванчиков

— Хыть! Интересное кино! — Алесь Янович попеременно, обеими руками пригладил короткие светлые волосы и направился к Савве. Тот инстинктивно сжал кулак и отправил остаток финика за щеку — сухофрукт оказался на удивление недурным, и сорить им не хотелось. Тряпичные сандалии на босу ногу прошлёпали по паласу, Туз Зазбруйска предстал перед Яхонтовым, прилично не дотягиваясь до него ростом, прищурил один глаз и изрёк: — Якими судзьбами? — Наставничаю, — отчитался Савва, зачем-то вытянувшись по стойке смирно. — Молодёжь вон, — махнул на Диньку, — обучаю, помогаю, так сказать, опериться, то есть, — поправился, покосившись на Ларису, — опереться, опереться на ноги! — Вун як! У Зазбруйске упервой? — Угумс! — Идзём, шо пакажу.       Капульцевич подхватил Савву под руку, и тот перестал понимать, что происходит. Потащил за собой, и хоть бы не на выход! Женщины встревоженно переглянулись. — Лесик, стол ужо накрытый! — попыталась возразить мама Галя. — Цыц, чаровница! Туз уажному хостю дом кажец! — приструнил её Алесь. — Успеете набить брюхи! — Папачка... — И ты зыркай, сынка! Ля шо пакажу, — он завёл их в просторную комнату с переполненными книжными шкафами. Савва приметил, что в основном литература в этой семейной библиотеке оказалась посвящена оздоровлению и физическим восточным практикам. Алесь же выудил из стопки старый журнал «Навіны Белародзi» за двадцатый год и, неожиданно хвастливо ухмыльнувшись, открыл на нужной странице. Погладил фотографию на развороте статьи и показал. Савва ахнул. На него опять смотрел Малюта, царственно улыбаясь с осчастливленным карапузом лет шести на больших руках. Карапуз, очень похожий на маленького Диню, только без присущей Гелиодорским гетерохромии, был одет в футболку с бело-синей эмблемой, а надпись под ними гласила: «Конкурс дзіцячага танца пад эгідай прэміі «ГосПар» прайшоў у Мшанску». — Я быу самым маленьким танцором, испоунил уоздушную акробатику. Выихрал приз зрицельских симпатий и лично — туоехо дзеда! — похвалился Алесь Янович, молодцуясь перед Яхонтовым. «А ведь да, Алесь! — Савва сравнил мальчонку с фото и важного ныне Капульцевича. — Сидит, не боится, не знает, что его могут раздавить, как муравьишку...» — Я так станцевал перед Малютой, шо он нам с бацькой дом подарил! Дзе мы и находзимся, дзе мои дети родились и уыросли! — Алесь потопал сандалями по половицам. — Малюте Златовичу понрауилась моя улыбка. А у Капульцевичей дзеуиз роду: «Усміхніся жыцця, і яна ўсміхнецца табе». А цяперь уапрос имею — хавари ты як на духу, по шо припёрся к Алесю?       Он высверлил в Савве дыру, да такую, что смекалку обрубило, и когда Диня приоткрыл рот, чтобы брякнуть признание, Капульцевич треснул Яхонтова по лопатке. — Уй! — не сдержался тот. — Ты не щемися, ко мне и не такие уажные шишки шастаюц, усех подымаю и тебя подыму, — заявил нетерпеливо Алесь Янович. Водрузил Савве пальцы на макушку и словно ввинтился ими в череп. Принялся раскачивать, инспектируя. Старые травмы и грыжи мигом отозвались ломотой. «Ох, пронесло», — тем не менее подумал Савва, считав мережкой уверенность Алеся, что он явился к нему подлечиться. — Папа... — Цыц. Ну шо кажу, — Туз Зазбруйска отстал от головы и сцепил крепкие пальцы, — кривой ты, Яхонтоу. Люто кривой. Но гэто поправимо. Спина хавно и плечи повыбиты. С гэтим треба поработац. Дзе тя об землю смяло дуарядь? — В армии, — буркнул Савва. — Хыть! — трясанул Алесь серьгой. — Уоин.       Стало любопытно, сможет ли такой целитель распознать недавнюю болезнь, и тут Капульцевич определил: — Дрянь якая-то у тебе сидиц, но гэто сложно, гэто я не уозмус, а позуонки подлечим. Ты занятой, я занятой, состаулю тебе прохрамму упражнений на утра, сам же будешь дзелац, не палкой тебя биц? — Буду. — Савва был согласен на всё, лишь бы Алесь не начал бить его палкой. «Ну и харизма у этого шута! Как ему скажешь про нас с Динькой? Убьёт же. Небось и деду угрожал, что в тапки нассыт, за то ему и дом купили, а не за улыбку». — Лёша! Ну Лёша! Ухощац хостей треба! — засовестила мужа Галина Лаврентьевна. — Ишо скажи, шо у вас уодка хреется, — подковырнул в ответ Алесь. — Ну пойдзём, — подтолкнул Савву под спину, как своего, и следом подогнал Диню, — идзём, сына. Як туоя сеструха, усё трудится? Не приехала шо? — Вызвалась котов наших кормить и рыбок. И в «ГосПаре» главой на выходные, — кивнул Диня. — Хордиться мне, не перехордиться, — вздохнул Капульцевич и отпустил сыну несильный подзатыльник. — Хыть тебе! Хыть! Можо за ум уозмётся с тобой, шо скажешь? — это адресовалось Савве. — Я уже умный, папа! — Уот тохда и следи, шобы туой настауник по утрам упражнялся. — Добро!       Да, на столе и впрямь водке было не место, одна здоровая пища. Которая могла возрадовать, по мнению Саввы, разве что, гусей, лезших мордами на скатерть. Но Алесь, видя этот овощной ряд, довольно хлопнул руками: — Уот гэто роскошь, уот гэто по нашему! Эх, сядем! Пашка, Мишка, пш, пш, ваше уремя не пришло ешо!       Савву усадили, считай, на почётное место между Диней и Алесем, а женщины — вдвоём напротив. Карри, хоть и с примесью контрафактной курятины вышел вкусным. Одно печалило, нигде не наблюдалось ни кусочка хлеба. Савва шепнул Дине: — А тут никак нельзя краюшкой разжиться?       Алесь, заслышав такое, шибанул рукой по столу, аж домочадцы подпрыгнули. — Булки лють! Рушат силу чаровника! Мох бы и знац у суоей Балясне! «Да чтоб тебя! — Яхонтов вовремя остановил порыв, чтобы не пожелать дурного. — Ять, что за порядки! Неудивительно, что его дети, как покинули родной город, с цепи посрывались! Что одна, что другой!» — Ну хочется же хлебушка иной раз, нет? — взмолился Савва. — Орехоу пожри, перехочется. — Зубы ломать об твои орехи, — веско сказала тут Лариса. — Хыть, та не мудрено, раз ты усю жизь ела булки, Лара, уот и от зубоу пеньки осталися. И силы ниякой нема! Хлядзи на Галю и на моих детей, шо ты думаешь, я не знаю, шо вы жрёте хавно от меня утайне? Хляди на Яхонтова! За синцетическое мясо спасибо, — Алесь совершил поклон в сторону Саввы, — дзело хорошее. А вот с силой у тебя неважно. Булки усему виной! — Да при чём тут булки, папа, — решил вступиться за Савву Диня. — Он только поправляется после... — поймал умоляющий взгляд Яхонтова и передумал сдавать его хворь. — А как же углеводное окно? Мне тренер по полётам всегда говорит: закрывай! Булку-две приходится съедать, а как без них? Паяцу столько сил не требуется, сколько ветру...       Савва слушал это и глядел не на Диню, а на то, как черствеет выражение бабушкиного благородного лица. Когда Бляха злилась на что-то, она так же каменела и стервела. Мама же Галя хлопала на сына голубыми глазами и раскрывала рот, всё пытаясь вставить словечко. Наконец, Диня замолк, и она примирительно сказала: — Ну уот я шо и хавару, инохда — можно! — У тебя инохда — гэто кажный дзень! — обиделся Алесь и сунул теребившему его штанину гусю кусочек салатного листа. Баба Лара вытянулась в струнку и промолвила: — Галя, я, кажется, догадалась, зачем твой сын приехал домой. — И обратилась к Савве: — Вы собираетесь в Берестье? Скажите честно.       Савва почуял, как гребенчатый клюв щиплет под столом его пальцы и, найдя струганную морковку, скормил её птице. — Думали прокатиться завтра, — ответил он с наигранным легкомыслием, выдержав психологический натиск пожилой колдуньи. — Ничего вы там не найдёте, — предрекла Лариса, копая вилкой салат, будто могла видеть мережкой. Но Яхонтов смекнул — это была всего лишь застарелая злоба. — И лучше бы вам оставить эту идею. — Это решать Дине, — отрезал Савва. Алесь с женой обратились в слух. Глава семьи явно пребывал в замешательстве от всего услышанного и только попеременно щурил то один глаз, то другой, и водил бровями. — Он глуп, как его дед и прадед. Решите за него, нужна ли ему смерть на высоте в тридцать километров. — Баушка! — Лара, шо ты мелешь? — наперебой воскликнули оба Капульцевича. Галина Лаврентьевна тронула мать за рукав, беззвучно жестикулируя, а та встала и отодвинула тарелку. — Вы, стрибог, подумайте над моими словами. Галя, Алесь, — она обратилась к домочадцам, — этот человек пришёл, чтобы отобрать у вас сына и погубить его. — Неправда! — Диня вырос над столом, полный негодования, и утёр кулаком септум. — Папа! Мамачка! Савва вернул мне... себя! Я полюбил небо! — Що за небо, ты про шо, сына? — Алесь опёрся мощными руками в колени. — Беседуйте. Оставлю вас, я утомилась. Хватит с меня ветров, — сухо бросила бабушка и демонстративно вышла из-за стола. — Як им не ссориться! — посетовала мама Галя. — Ну шо за приуычка рухаться. У Юляшки и той преобразовацель отобрала! Шо за челоуек. Сыначка, шо баба обиделась? — Та то, шо... да то, что я летать взялся, мама, — поправил акцент Диня и взял Савву за руку. — Тю, так это ж хорошо! — продолжала щебетать мама Галя. — Хаварят, полезно! Алесь! — Интересное кино, — в свою очередь прикинул Туз Зазбруйска. — Шо она казала? Нет уж, объяснице мне прямо тут. Дзянис, уот ты и объясни, чохо бацька не у курсе. — Ох, добро, — с трудом решился Диня и выдал отцу с матерью всё, что знал о своём происхождении. Савва не встревал в рассказ, сидел и слушал, да и у Дини хорошо получалось. Видно, что они с родителями привыкли доверять друг другу. Мама на новости мотала головой и прикладывала ладони к полным щекам, но в её эмоциях читалось скорее восхищение, нежели возмущение. Ей явно льстило быть наполовину стрибожьей крови. Отец же приобрел самый строгий вид, глядел себе в тарелку и изредка одаривал сына напряжённым взором исподлобья. Он был не рад услышанному. Да и какой глава рода, ять, будет рад узнать, что наследник не его! «Бедный Алесь, — жалел Капульцевича Савва. — Может, и не стоило всё это затевать. Подарил дом, отобрал сына. Типикал Яхонтов, сука».       Диня закончил рассказ о Гавриле, опустив подробности их с Малютой отношений, и выдохся. В воцарившейся тишине Савва подцепил с блюда финик и съел, чтобы успокоиться. Вкусно. Алесь постучал сандалиями по полу и мелко покивал. Стиснул каменный кулак и повторил жест сына, проведя костяшками пальцев по кольцу в носу. — Я тебя родзил, Дзянис, — сказал печально. — Я ростил вас. Мой ты сын. Но поперёк тебе я не стану. Себя треба найти. Гэто и есть улыбка жизни. — Посмотрел Савве в глаза. — Хыть, интересное кино выходзиц. А я думал, он мне унучка принесёц, як я заживу слауно дзедом. Ростил ехо паяцом, хордзился. А вун як. Эх ты. — Папачка, я принесу! Не хрусти! — Диня, поддавшись чувствам, бросился обнимать отца. — Я трохи узнаю, хто я, и у паяцы уернуся! Папа! — Та отстань, банный лист, ты сначала хоц на баб хлядец научися, — Капульцевич держался молодцом. Савва ожидал более бурной реакции. В комнате, куда ушла бабушка Лариса, зашумел телевизор. — И шо вы, заутра у Бярестье науострились? Далече ж, — помялся Алесь. — И вы думаце шо пошукать про Хелиодорских? — Попробовать надо, — пожал плечами Диня, глядя на отца с мольбой. Тот провёл ладонью по загривку, будто затягивая петлю на собственной шее, и потом решительно бахнул по столу. Гуси захлопали крыльями и нервно загоготали. — Цыц, птицы! — Лесик... — И ты, Галю, цыц! Суезу я вас. Проснёмся поранее, поразминёмся, и поедзем. Уот мой сказ. — Он кивнул в дополнение к своему решению и принялся хрустеть салатом. Диня, покраснев, шепнул «спасибо» и навернул карри. Мама Галя, было поднялась, чтобы дойти до бабушки, но Алесь молча поймал её запястье и усадил на место. Савва выдохнул. Ни шатко, ни валко, но и это дело выгорело. Не пришлось со всей семьёй ссориться, а бабкина позиция была — яснее ясного.       Их уложили в разных комнатах по соседству. Признаться родителям кто они друг другу Диня не смог, а Савва не стал. Улёгся через стенку от маленького солнца и поглаживал перекрытие, чувствуя себя на жёсткой, как доска, постели вдвойне неуютно. Привык уже ночами дышать в тёплую белобрысую макушку и обнимать сзади острые, почти мальчишечьи лопатки. «Ничего, одну ночь можно потерпеть, — уговорил он сам себя, ворочаясь с бока на бок и всё никак не устроясь нормально. — Завтра великий день».       Тихий стук в окошко заставил его поднять голову с подушки. Диня прилип к карнизу на токах ветра. Савва побежал открывать и поймал своего холодышку в объятья. Украл поцелуй и получил второй вдогонку. — Ну ты чего, Капульцевич, один спать боишься? — побранил ласково Диньку. — А если утром нас застукают? — Скажем, я гулял во сне и к тебе пришёл, — придумал Диня. — Могу же я? — Ты-то можешь, — счастливый, потащил его в постель Савва.