Запах одуванчиков

18 декабря 2066 года, Зазбруйск. — Ох, я-я-ять.       Проснувшись, Савва сразу определил, что его поездка в Берестье грозит пойти по пизде. Спина, падлюка, соблаговолила встать колом и отдавала стреляющей болью в колено и живот — аккурат по классической схеме. Видать, перелёт сказался или... да шут знает, что! «Как же вовремя! Впрочем, когда она, гадина, не подводила». — Ять... — Савва попытался вывернуть ногу из-под Динькиного бока, и это стоило ему неописуемых мучений. Он упёрся головой в подушку, пытаясь не слишком бурно выразить их. Полупарализованный, голый, в чужом городе чужой страны с чужим сыном, которого совратил. Без возможности колдовать. Охренительный расклад. — М-м-м... — Саука! Уставайце! — бодро забарабанили по двери комнаты, и Яхонтов осознал, что до того были ещё цветочки. Ему предстояло объяснение с Алесем. Дико захотелось выкурить сигаретку. — О! Папа! — подскочил Диня. — Уже утро! — пожмурился, растёр смятую щёчку и увидел Савву. — Ой! Саввочка Давидович! А мы шо... что, в одной постельке спали? — Ты сам ко мне припёрся через окно, — напомнил Савва. — Контрабандой. — Это шо, утайне от бацьки? — До него, наконец, дошло. — Саука! У Бярестье едзем? Три часа ехац у одну сторону!       Колдуны переглянулись, не зная, что делать. — Дзянис! — тут, не дождавшись ответа, опять грянул по ту сторону Алесь. — Будзи суоехо гэтого... як? Блаходзецеля! Шо вы там? — Знает, — шепнул Диня с каплей облегчения. — Догадался?       Савва хотел повести плечами, но и это оказалось болезненным. — Ять, выйди, скажи ему, что вы вдвоём поедете, — сдался он и на недоумённый взгляд разноцветных глазок совершил признание: — Динька, замкнуло мне, старой развалине, позвонки намертво. Как на Шабаше осенью. Я лежачий сегодня, ни вздохнуть, ни пёрнуть. Прости. — О-о-ой! Мама дорогая. Бедненький, я тебя не брошу, — пожалел его Диня. — Погоди, я папу позову, он поможет! — и слез на пол. — Стоять! Хоть трусы бы мне, эй! — Савва взвыл, дёрнувшись с подушки. — Динька! — шепнул из-под прилетевшего на голову белья. — Мне жутко неудобно. — Неудобно шо? Предстать перед папой со мной вместе? — одарил его Капульцевич-младший озорной улыбкой. — Да нет, — мучительно прокряхтел Яхонтов. — Одень меня, будь другом. Самому никак не согнуться. — Ой, — спохватился Диня, помог любимому и затем открыл дверь отцу. — Хыть! Интересное кино! Валяецесь! — ворвался набыченный Алесь. — Прохлаждаецесь! — Папачка, Саввочке Давидовичу неможется, — объяснил Диня из рулета одеяла.       Алесь удостоил его недвусмысленным взором. — А ты ему пасабляешь? — Аха, — не стал оправдываться Диня. — Айда-ко, я хляну. — Алесь пересёк комнату и отбросил одеяло с Саввы. Вцепился ему в плечо и бедро и перевернул на живот. Яхонтов взвизгнул и сжал зубы. — У-у-у, — твёрдые, будто каменные, пальцы скомороха вошли в зажатые мышцы. — Як ехо забило. Квадрат уесь и фасции тоже, более по правой. Гэто треба выжац. Динька, стели ковдру на пол и памахи спустиц Сауку.       Оба Капульцевича подсунули под Савву крепкие руки и по сговору уложили на одеяло, на жёсткий ровный пол. Алесь велел Дине: — Палки мои тягни и бутылю с маслой. — Аха! — тот затопотал босыми ногами. В доме загоготали гуси, и Савва застонал от воспоминания о том, в каком чокнутом месте находится. Алесь же, стоя над ним, пяткой ковырял его плечи. — Забился напрочь. Мнохо ты психуешь. — Угумс... — выдавил Савва. — Шо психоуац, живи на позволении. Улыбайся жизни, а не охрызайся. О, сына, умничка, принёс. — Лесик! Лёша! — перекрикивая птиц, завелась мама Галя. — Мальчикоу кормиц треба! Дороха дальняя! — Цыц тебе, жёнка! — прикрикнул Алесь. — Я работаю пациента! Вари бульбачку. Ну-ка я вун гэту палку применю...       Савве было не видно, что с ним собираются творить, но тут он получил серию ощутимых ударов по мышцам и обалдел от боли и унижения. — Эй, ять тебя, ты кого посмел... — Спазм мышц не позволял наподдать шуту в обратку, а тот бил и давил на зажимы, так, что слёзы из глаз брызгали. Раскатывал Саввины мускулы палкой, что твоё тесто на пирог, и приговаривал: — Уот так, уот гэто лучше. Диня, сына, учись, модели-моделями, а и гэто хлеб, який тебя прокормиц. — Папачка, хлеб же зло! — припомнил Диня. — Хыть ты язва! — М-м-м, — давал понять Савва, насколько не в восторге от происходящего. — Цяперь ори, размятый достатошно, — вдруг разрешил Алесь. Пока Савва не опомнился, сунул ему в зубы ту же палку, какой раскатывал его, и забрался на Яхонтова с ногами. Вбуравил пальцы в спину и начал месить по-взрослому. И Савва заорал, срывая голос, пуская слюну по дереву, вдавливая зубы. Впервые в жизни — от боли. Настолько её невозможно было терпеть молча — вопреки хвалёной яхонтовской выдержке вопли сами вырвались из глотки. Казалось, Алесь тут и там протыкает его спину арматуринами. Диня сидел рядом и то и дело порывался погладить, приласкать, но отец, меся Яхонтова, пыхтел ему: — Не трохай, хлядзи, шо бацька дзелаец. Я тебе пакажу, сам будзешь ехо чиниц. Ну и мышц тут! Ну и мядзведзь! Ясно — гастер, нихто гэтого гастера размять не може, як должно! А Лесик може, Лесик не из булки сделанный! — А... Алеш... — пытался Савва прорыдать хотя бы «шпашибо», пока за дверью комнаты послышался ровный голос бабушки Ларисы: — Галочка, кажется, наш Лёша убивает стрибога. Как ты думаешь, стоит ли вызвать полицию, или мы найдём для него место на огороде?       Алесь отпустил Савву через полчаса, в течение которых Яхонтов неоднократно молил Небо даровать ему погибель. Но Небо не смилостивилось. В отличие от Туза Зазбруйска. В завершение сеанса терапии он мягко водил по горящей синим пламенем «ГосПара» спине Саввы связкой каких-то прутьев. Потом забрал у него изо рта палку и начал приговаривать: — Грыжа, грыжа, грызёшь мяне раз, а я цябе — два, грызёшь мяне два, то я цябе — тры, грызёшь мяне тры, то я цябе — чатыры, ты мяне — чатыры, я цябе — пяць, ты мяне — пяць, я цябе — шэсць, ты мяне — шэсць, я цябе — сем, ты мяне — сем, то я цябе саусем.       Положил палку со следами Саввиных зубов ему на позвоночник, а после укрыл его, полубессознательного, вторым одеялом. — Полежи часа пол, подостынь. А мы с сынком пойдзём поупражняемся по-нашему. Да, сына? — Аха, — боязливо пискнул Диня. — Лесик, бульбачка скоро хотова! — заблажила Галина Лаврентьевна. В этом доме все, кроме бабушки, имели привычку орать. — Мы хутка! Собирай на стол! «Ять-переять, останусь ли живой», — медленно думал Савва, отходя от экзекуции. Вздохнул поглубже и обнаружил, что рёбра ходят свободнее. Интереса ради потянулся — спину заметно отпустило. За час проминания, ять! Мастерство Алеся было неоспоримо. К завтраку помятый и смущённый Савва пришёл своими ногами. Почти не говорил и не смотрел в глаза Динькиным родителям, а Алесь с сыном знай наворачивали еду. Отец набил живот и бросил вилку на стол. — Пашоу гатовиц машину. Галю, я уозьму членоуозку. — Членовозку? — улыбнулся Савва. — И тут бывают членовозки? — Пахлядишь, тебе понравится, — вид у Капульцевича был важный.       Членовозка оказалась весьма габаритным современным универсалом с аэрографией бегущего зубра на капоте. Алесь полез в автолёт и что-то там наколдовал с задним пассажирским креслом. Потом приглашающе махнул рукой. Савва увидел своё место и ахнул — это была целая удобная полукровать с ремнями безопасности. — Мнохие мои клиенты живут далече, и приходится их забирац, — пояснил Алесь, копаясь в волосах. — Не кажный из них може выдзержац поездку у обычном кресле. Тебе тоже треба приняц хоризонталь, шоб позуонки не смяло после процедуры. Лягай. А мы с сынкой будзем беседоуац в пути. — Ух ты, малина. — Савва охотно прилёг в своё кресло, оказавшееся с хитрым механизмом поддержки для больной спины. Будто предался бережным объятьям и расслабился, готовый хоть десять часов так путешествовать. Диня заботливо пристегнул его, чмокнул в лоб и прикрыл пледиком. «Опять я сделался «нехабаритным хрузом». Ай, да Алесь! — думал Яхонтов благодарно, пока дрёма плавно овладевала им. — Надо бы спросить, где брал. Установить на «Ягуар». Хотя, нет. По завету деда, свои боли не стоит показывать никому. Капульцевичам — можно!»