Запах одуванчиков

      На обратном пути Савва опять заснул. Умаялся за поездку и притих в своём кресле, прикрыв глазки. Диня смотрел на него, любуясь безмятежным видом румяных от свежего воздуха круглых щёк, приоткрытых губ и крупных, тяжёлых кудрей, обрамляющих широкое лицо. Савва походил на нашалившегося большого ребёнка, которого тихо-тихо, тайком нашла и сморила дрёма. — Я шо кажу, сынка, — сказал, заметивший Динино умиление папа, пока мимо неслись дорожные фонари, — об тебе. Паяц к успеху шёл. — А? Шо? — обернулся к нему Диня. Папа покачивал руль автолёта и глядел на трассу, хотя мыслями был с ним. — Захомутац Яхонтова, чем не победа. Ладный ты скоморох. Ходную я смену роду вырасцил. Кабы не оказался стрибохом, цены бы не было.       Дине стало стыдно. Он закопался в ворот кофты носом и принялся оправдываться: — Та я шо, папачка, я ж без перстня, без силы, куда мне... — А шо перстень, сынка, важное шо ли дзело? Когда тебя тянет у небо? Эх, ты. Як гэто, жиц на позуолении? Як ты думаешь?       Папа явно хотел поговорить «за жизнь», и Диня не стал отказывать ему в удовольствии попроповедничать. — Я думаю, шо... — и надо было бы себя одёрнуть за говор, но Капульцевич-младший смекнул: сейчас ни к месту. — Шо это значит, ты принимаешь людей такими, какие они есть. Да? — Усё так, сына, — одобрил папа. — Я тебе позуолял ходиц у туфлях и юбках, як деука? — Да, папачка. — Я тебя не дзержал, кохда ты у Мшанск утёк. Я тебя пусцил обратно, кохда ты трохи не снаркоманился. Я тебе помох и отпусцил дальше жиц из моехо хнезда. А ты мне, вун, Яхонтова припёр. — Да, папачка, — скукошился Диня. — Може, у том твоё счастье, у небе, у полётах, рядом с уетрохонами? Покель мне знац? Як я не позуолю? И як так, мне неясно, и я знац не хочу, шо у уас, — папа скосил глаз на Савву, — челоуек он добрый, видац сразу. Хором у нехо, чай, у Балясне, машин... — Та нет у него много машин! «Ягуар» один возит его, а живём мы на девяносто втором этаже небоскрёба! — стал защищать любимого Диня. — А вторые хоромы — это дом его матери. Дача на Вольхе тоже её. Она потерялась в космосе. — Печальная весць, слыхали, — кивнул папа. — Ну а яхты, острова усякие? Самолёты? — Нету этого! — выпалил Диня и стушевался. — Самолёты есть, от авиакомпании которые! Островов нет, нам сейчас деньги нужны на офис и на заповедник. Не частный! — предупредил Диня папину иронию, — государственный. Шесть котов есть зато! И аквариум с рыбками! — Шесць котоу? — не поверил папа. — И як ты с ними? Чихучий? — Да нормально! — пожал плечами Диня. — Ну раз тебе нормально, — папа чуть улыбнулся и взял повертеть с Дининых колен перчатку Саввы, — то и мне нормально. Я бы хоцел, шобы Юлька ехо притащила, уж наслышаны об них сто разоу, но раз ты, и раз так у уас усё... Хыть! — Папа насмешливо дёрнул головой и больше ничего не сказал.       Тут Диня окончательно успокоился, замурчал, довольный, и погладил Савву по коленочке. ...— А я говорила, что вы ничего в Берестье не найдёте! — с порога обличила бабушка, как из ружья пристрелила, и с торжествующим видом ушла к себе в комнату. — Ну и шо, ну и не треба им! — заступился за Савву с Диней папа. Мамочка в это время стягивала с них куртки. — И сами с усами! — Та не стойце, проходице, рассольничек уже сварился, Лесик, як ты любишь, с рисиком, с охурчиками... Ну шо вы вызнали? Расскажеце?       Диня обнял маму и, пока они вчетвером ужинали, рассказал про поездку в Берестье. — Ты будь спокоен, Саука, — шибанул ладонью по столу под финал пересказа папа так, что Савва поперхнулся, а гуси рядом загоготали, — я присмотрю за мохилками. Родня твоя, Галю, там лежиц. Потому, нам и ближе, и проще с тобой обиходиц их. — Вот спасибо, Алесь! — любимый проглотил картошку. — И кохда у уас самолёт? — нехотя спросила мама. — Завтра днём улетаем. — Савва поковырял вилкой следующую. — Мало побыли, — пожалела мама. — Цыц, Галю, цыц, — нежно приструнил её папа. — Славно, шо науестили. Дочери и не докличешься. — Самостная она у нас, — мама разгладила скатерть. — Делоуая. Непокорная. Уся у бабу Лару.       Тут, словно по зову, к ним вышла бабушка и положила перед Диней на стол то, отчего у него скакнуло сердце в груди, а Савва поперхнулся супом. Диня от неожиданности ойкнул и убрал руки за спину, боясь коснуться изящной вещицы.       Это был мужской перстень из платины в форме летящего сокола с лимонно-жёлтым камнем в загнутом клюве. Сокол стремился вверх, наполовину сложив тонкие, длинные крылья. По краю ободка перстня с внутренней стороны вилось послание: «Ляці да сонца, Сокал». Девиз их рода. Вот он какой!       Диня растерялся, зарыскал глазами, то на Савву, то на родителей и, в конце концов, на бабушку, стоявшую над ним подобно грозовой туче. — Бери. Ты же этого хотел?       Она бросила и пошла обратно в комнату, но Диня догнал её, опрокинув стул, и схватил за руки. — Бабушка, милая! Откуда он у тебя! Скажи! — Пусти и дай пройти! — Ну, пожалуйста! — Диня упал перед бабушкой на колени, вцепился в платье. — Он всё это время был у нас в доме?! Как же так? Бабушка покривилась и позволила вернуть себя к столу. Села с родными и заявила: — Горисвет приезжал сюда, Галя. После похорон твоего отца. — Мама дарахая! — Под Новый год две тысячи второго. Умолял простить его и его семью. И позволить общаться с тобой. Мама прижала к щекам ладони и мотала головой. — Я отказала ему. Так же хладнокровно, как они меня выставили с младенцем, обвинив в измене. Я велела ему больше не появляться, Галя. А через пять лет дух принёс его перстень и последний привет. Горисвет умер в полном одиночестве и никому не передал силу Гелиодорских. Не взяла её и я. Их перстень лежал у меня в комнате много лет, как трофей. Я надеялась, что он не пригодится. Я ошибалась, Денис. — Она колко глянула на побагровевшего от негодования Савву. — Не стоит смотреть на меня так. Я защищала свою семью. Лёша, я не могу хранить чужое вечно. Но и ты прими к сведению, он пойдёт стопами Гелиодорских. Ему это надо?       Папа соприкоснулся тревожным взглядом с Диней и ответил бабушке: — Ехо дзело.       Она молча встала и ушла. Диня выдохнул, кажется, впервые за напряжённые минуты. Боязливо осмотрел реликвию и нерешительно спросил у семьи: — Ну и шо? Брац? — Ты хотел этого, — напомнил Савва бабушкиными словами. — И этого хотел бы Гор. — Бери сынка, проуерь себя, — сплетая с мамой пальцы, дозволил папа. — Ой, мама дарахая. — У Дини возникло чувство, что он готовится взять оголённый провод или шагнуть в портал. Было страшно, но соблазнительно! И как отказаться, если родные смотрят. «Красивый перстень, — с добром подумал Диня. — Пусть он даст мне не только силу, но и позволение».       Улыбнулся, по завету Капульцевичей и шагнул в Гелиодорских. Платина разлилась от мякиша ладони по венам теплом нездешнего рода, добежала до сердца, ударила в ноги, завихрилась в голове и осталась в волосах иголками. В ноздри ударил свежий аромат грозы. Озона. Куража. Словно на голову упало самое высокое синее небо. Диня сжал перстень в кулаке и хихикнул. Ему понравилось.       Разжал — почудилось, что по гладкой поверхности перстня пробежал солнечный лучик. Савва смотрел на него и посмеивался. Папа вытер септум об рукав. — Ну уот и добре. Так тому и быц. ... — Сегодня, как назло, столько звёзд, — шепнул Диня в ночи, пока они с Саввой сидели за амбаром, и Яхонтов сладко дымил в простёртое над Зазбруйском небо. — Так хочется полетать! Опробовать крылья сокола! — Я те полетаю, — на Валерин манер сварливо цеднул Савва. — Страховать тебя некому. Так что, на горшок, и баиньки. — Эх, — Диня откинул капюшон куртки и взъерошил волосы. — Дома полетаем. «Дома, — оценил Яхонтов то, как естественно это произнеслось. Если Динька звал домом Балясну, значит, хорошо ему с ним было! — Твой дом там, где твоё сердце». — Саввочка Давидович, — его сокол в который раз поднял глаза на мерцающую сокровищами бездну. — Я же смогу летать, как Гор? Я с силой соколов смогу побить его рекорды?       Савве вдруг стало зябко и боязно, точно вскрылась глубокая старая скважина, и оттуда засифонил сквозняк. Но он, мужаясь, ответил: — Гор — твой прадед, следовательно, пути для тебя открыты. Нужно верить в свою исключительность, Динька. Ведь в спорте единственный, кто может сказать «это невозможно» — ты сам. Отбрось сомнения и просто работай.       Диня оторвался от изучения зимних созвездий и, сияя сам ничуть не менее ярко, шепнул: — Прям как ты?       Савва затянулся напоследок и выкинул окурок в помойное ведро. — Можно и как я. Только ещё усерднее.