Запах одуванчиков

28 февраля 2067 года, Балясна.       День обещал быть важным во всех смыслах. Даже первая с болезни максималка не так занимала мозги Яхонтова, как предстоящие в прямом эфире дебаты. Полтора месяца он готовился, как чёрт, практически не бывая дома и не давая себе роздыху: встречался с нужными людьми, максимально часто светился в новостях, разбирался с проблемами страны и города, давал интервью, нырял в благотворительность. Если бы не Дорохов, свихнулся бы! Но Павел Константинович имел жёсткую решимость выковать президента своей мечты, и гонял Савву не меньше, чем Валера по аэротрубе.       Погода в восьми днях из дюжины стояла нелётная. Февраль. В метель не подуешь как требуется, и потому, резонно, тренировки переместились в зал. Если с выборами всё более-менее было понятно, то участие и уж тем более лидерство на предстоящем Чемпионате висело на большом жирном знаке вопроса. Савва старался, и Валера видел, что он старается. Но нагнать форму оказалось непросто.       Мучительная резь по меридиану появлялась где-то на шестистах и с нарастанием скорости усиливалась. Савва знал её причину, знал, чем она может грозить, но не хотел огорчать Валеру. В конце концов, кто он такой, чтобы не потерпеть сколько получится? Если покажет тысячу, может, там и до маха как-нибудь дотерпит. И не развалится. Но у судьбы было иное мнение на этот счёт.       Упор ботами в вертикальную площадку. Сосредоточенность. Цель на сегодня — не менее косаря.       Набор мощи. Молниеносный закрут и усиление тяги в тренажёре, труба начинает визжать, как драная сучка, от напряжения противотока, пока спидометр считает: пятьсот... Шестьсот... Шестьсот пятьдесят...       Сердце будто перетирает стальным тросом, протянутым по всей левой стороне тела, от руки до пятки. Давит и жмёт, Савва терпит, набирая обороты, как двигатель суперкара. Семьсот. Семьсот тридцать. Сорок. Пятьде...       Пытка становится непереносимой настолько, что Савва теряет контроль над скоростью и со всей дури вмазывается в упругие маты. Лежит, пытаясь прийти в себя и понять, размотан он уже, или ещё цел. Перед глазами бордовое покрывало боли, но оно отступает. Спину и затылок саднит, но не это страшно. Савва осторожно щупает грудь в упаковке ребристого костюма и находит заполошной стук сердца. Херово, но... Жив. Крови нет.       Валера слетает к нему в трубу, нависает собачьей пастью и глухо пеняет: — Старичок, ну какого гава а! Семьсот шестьдесят четыре это не результат! Так летают юниоры! У нас с тобой пять месяцев осталось! — Машет перед носом растопыренной рукой с чёрными ногтями. Савва, пользуясь случаем, считает пальцы. Нормально, не двоятся. Башка тоже на месте. Валера помогает подняться. Савва осторожно садится и затем встает. Упирается в колени. Дальше таить проблему смысла не имеет. Слишком обидно будет помереть, как Колода. — Валер. Так дело не пойдёт. — Чего ты бормочешь? — тренер склоняется. Савва смотрит ему в глаза и приспускает молнию на теснящем дыхание скафе. — Я, — сглатывает, готовясь озвучить приговор Галатеи. — Порвался сильно. Меридиан. Левый. — Сейчас?! — Берзарин хватает за плечи. Савва отрицающе трясет башкой, копает ногтем под ногтем. — Под Новый год. Пока обелиск выкорчёвывал.       Они встречаются взглядами. Валера смотрит как ребёнок, у которого сломалась любимая игрушка. Вернее, нет. Сам сломал. Сперва растерянное выражение, потом виноватое. — Почему молчал? — Думал, стерпится. — А Галатея что говорит? — Говорит, есть вероятность развеивания на дистанции. — И..? — Это не поправить. — Ну гав твою мать! — Валера гремит на всю трубу и прижимает ладонь ко лбу. Страшно расстроен. Его подвижное лицо играет спектром самых разных эмоций, но он удерживает их внутри. Да, понимает, что покалечил спортсмена своим самодурством, и не может подобрать нужные слова! Савва смотрит понимающе, но не собирается сдаваться. — Слушай, тренер. Погоди ты, не кипяти. Я, — Яхонтов набирается отваги для сумасбродного предложения, — мог бы переложить меч в другую руку.       Валера оборачивается — до того он в отчаянии бегал челноком по матам — и смотрит, как на полоумного. — Ещё никто из топовых спортсменов не менял спин. — Я готов стать первым, — разводит Савва руками, приближаясь. — Нам, Яхонтовым, не привыкать искать обходные пути. Давай попробуем. — Ага, — Валера загибает пальцы. — Пять месяцев. На переучивание. Да и где гарантия, что ты правым верчением не размажешься? — Правый меридиан в порядке, заключение есть. Не попробуем, не узнаем. Валер. Ну посуди сам. — Савва обнимает узкое плечо Вия. — Мы за эти клятые месяцы переварили тонну стекла. И что, на последнем куске сломаем зубы? Чушь. У нас всё получится. Я сдаваться не намерен. — И что это будет-то? — Берзарин почти убеждён, отчаяние в его светлых глазах сменяется верой в ученика. Он тоже готов зацепиться за что угодно, лишь бы Савва летал и побеждал. — Будь что будет. — Яхонтов находит силы строптиво улыбнуться. — Так как? Научишь меня быть правшой? Валера решительно кивает и бьёт Савву по правой, подставленной ему руке. — Я с тобой до гроба, старичок.       ...Юлька где-то шарохается. В последнее время, если отмести частые контакты по работе, Савва бы сказал: избегает. Куксится чего-то. Наверное, стыдится за Гуанкан, и причина этого Савве не ясна. Хорошо же было обоим, вместе выбрались из депрессии. А как — кому какая разница? «Блат да сестла, одна ебала», — говорит он себе, когда Капульцевич проносится мимо в духе Александры Малютичны и едва цепляет взглядом. Звенит: — Савва Давидович, на телецентр к шести, я надеюсь, у нас всё готово? Через плечо, не оборачиваясь. — Всегда готово, Блях-Мух! — огрызается Яхонтов и идёт собираться.       Эти дебаты — чистая бутафория. По мнению Дорохова выборы уже выиграны. Победа одержана «дня последнего года пятьдесят две тысячи шестьдесят шестого от сотворения мира на реке Темноводной у Поклонного камня», но граждане Родины об этом не знают. Для них главных кандидатов в президентское кресло по прежнему двое. Яхонтов и Фатов. Оба по-своему популярны. И вот тут уже нет ничего бутафорского.       Савва едет в телецентр и напевает то, что на повторе играет в наушниках, пока над городом метёт сплошная метель. — Небо звёздное, метель августа, на дороге — машин канителица, возят засуху, а мне радостно, знаю, точно: погода изменится. Я смотрю наверх, там, где мы живём — так всё тихо, сухо, да, правильно. Я ж из тех, кому нет победы днем, я — как степь, дышу сном неправедным.       Не май месяц на дворе, и не август, месяц Гелиодорских. Но метель метёт, аж движение спустилось на улицы. Валера обожает эту песню, и у деда в старых плейлистах она тоже частенько проскакивала. Савва сжал кулаки. — Я по засухе — ведро полное, между фар — лисой, живьём пламени. — «И в каждой бочке затычка, и семь бед один ответ», добавил про себя Яхонтов. — Я так мал, а вокруг всё огромное, и плевать, что не ружья да не знамени. Небо звёздное, сердце августа, оглянись, рассветает пророчество, тело — степь — мое одиночество, смерти нет, но всегда пожалуйста.       Ни ружья, ни знамени, меч в неудобной руке, зато вон, дружина какая подобралась. Федька отсигналил, что тоже едет. Коля пожелал удачи, Дорохов в напутствии пригрозил, чтобы Савва в прямом эфире не молол чушь, а семья, вся без исключения, прилипнет сегодня к экрану. Мать тоже. Где бы её ни носило. Должна прилипнуть. Кривая усмешка исказила губы Яхонтова. Да и пристало ли вождю выходить к народу с ружьём? Времена изменились, пророчество расцветает синим цветком «ГосПара». И когда ты часть его, всё остальное перестаёт иметь значение. «Был Полководец. Стал Миротворец». — Новое сердце взорвется над нами, новая жизнь позовет за собой, и, освященный седыми богами, я, как на праздник, пойду в этот бой. Стрибог, помоги. Помоги, Отец Жизни, Хозяин Смерти. Помоги, Мокошь-судьба, сплети нить на удачу своему Первородному. Мать-Земля, придай сил ведуну.       Сегодня нужно сказать им то, что тронет сердца. Дебаты — это по сути вече.