Запах одуванчиков

«Я просто верну ему самородок и уйду, — думал Диня Гелиодорский, пока пробирался к паддоку Саввы. — Нет. Я отдам, я скажу ему «спасибо» за всё то, что он сделал ради меня. За мою жизнь и за меня нового. Я скажу ему «спасибо» и пожелаю счастья. И уйду насовсем».       С этим решением он повернул ручку незапертой двери и вошёл. В ноздри ударил до щемоты родной запах разгорячённого тела.       Всего секундой позже Диня ощутил его жар. Жилистые руки оплели голову, мягкие губы принялись касаться кожи — жадно, многократно, ударяя натугой в пах — пока не отыскали губы. Язык проник в рот, опрокинув намерение и разбив вдребезги. Диня больше ничего не соображал, заскользил предплечьями по мокрой, судорожно вздымающийся, неохватной спине Сет-Самума, и услышал полушёпот, прервавший на краткий миг поцелуй: — Это ты. Это ведь ты? Не морок? — Я.       Он не отпустил, и Диня не отстранился, поглощённый любовью пустынного вихря. Слиянием в Херуифи. — Ты, — повторил Самум спустя бесконечность мгновений. — Я. Я пришёл.       «Я пришёл, чтобы» так и не вырвалось. Просто — пришёл, и всё. Самородок заплёлся веревкой между длинных Дининых пальцев, тогда как чужие пальцы запутались в его волосах, притянули макушку к носу. Савва вдохнул Диню, как редкий цветок, и прошуршал по изжёванным высотным солнцем волосам заветным: — Я без тебя не жил. — А я жил с тобой в сердце. — Я тебя люблю. — А я тебя как люблю! — Не исчезай. — Савва отстранился, и Диня увидел перед собой карамель его глаз, дрожащую слезами фантомной боли. — Просто. Не покидай меня больше. Ладно? — Я не исчезну. — Ответная тёплая боль вырвалась наружу и покатилась, путаясь в Дининой бороде. — Без тебя — бездна. — Счастье моё. Судьба моя. — Савва снова обнял, обернул собой, и Диня, заревев белугой понял: всё хорошо. Всё люто, бешено хорошо! Хорошо так, что душу жжёт. — Колючий. Солнцем пахнешь. Где ты был? — Летал. — И прилетел ко мне? Чтобы остаться? — Чтобы... Да!       Сомнения иссякли. Диня больше не сомневался в том, зачем он вошёл в эту дверь. Чтобы остаться здесь навсегда с тем, кто любит его всей душой. Любит, как может. С тем, кто его ждал и умирал от тоски. — Ты... Я видел старт. Ты потрясающий. — Третий. — Ты для меня единственный.       Савва тонко зарыдал от этих слов, вцепившись Дине в плечи, и пришлось поймать его, чтобы он не упал в ноги. — Савва, ну ты что? Плохо? Сердце? — Сердце, — кивнул, выравниваясь. — Хорошо. Ей-Небо, хорошо, ять. Динька... Я ведь... Я такое сделал. Не знаю, как тебе сказать, ты уйдёшь, наверное. Но ты не уходи, ты послушай. Тут всё не так, как кажется. Мы с твоей сестрой... Нам тяжко было, и так вышло, что... Ох, ять. — Савва прервался, закрывшись ладонями, но Диня не дал ему страдать, поняв, в чём тот пытается признаться. Взял и надел самородок на короткую шею. Яхонтов обалдел, видя свою пропажу, обескураженно заморгал, роняя слёзы. Диня улыбнулся и ощутил внутри головы считывание. Савва округлил глаза. — Ты там был? Ты... видел?! — Видел. — Да зачем же мы не встретились?!       Гелиодорский пожал плечами. Савва смотрел то на него, то на самородок. — Он уже так подрос, — всхлипнул Диня, чтобы дать понять Савве, что примет малыша. — Кто? — проморгался Яхонтов. — Ваш сын. Ходит, в ладоши хлопает. В Саввиных карих зародились крупицы понимания. — Динечка, — он улыбнулся, вытирая влагу с щёк. — Как мне этого дерьма недоставало, Стрибог свидетель! Лазарь — мой племянник, и ему год в сентябре. Твоего племянника тоже в сентябре ждём. — А, — Гелиодорский осознал свою ошибку. — А. — Зачем ты исчез? — последовал вопрос. — Я так без тебя мучился. — Я обещал вернуться. И я вернулся. — Ты мог погибнуть! — Я бы не погиб, не повидавшись с тобой. — Маленький мой. Свет ты мой ясный.       Самум шершавыми ладонями обтирал Динины слёзы, смотрел и смотрел, словно не мог насмотреться и поверить что он — настоящий. — И потом, — шепнул Диня, ощущая, что безнадёжно осквернил бельё семенем, — я летал не один. У меня есть друг. И этот друг...       Выражение крупного лица Саввы разом сменилось с нежного на зверское. Он вытаращился на дверь позади себя, вскипая изнутри, и исступлённо заорал: — Где она?! — Та... — растерялся Диня, — та... Уон у моей хримёрке или як это... — А-а-а! Сука, ять! Убью, нахуй!       Савва сорвался с места и помотал на полных скоростях туда, куда указал сдуру Диня. Снёс дверь с петель. Застыл на пороге комнатки, раскорячившись — руками подпирая потолочный косяк, ногами — половой. Начал исступлённо смеяться, пока Санчес, ловя бесноватый взгляд собственного сына, тоже посмеивалась и обкусывала лак с ногтей. Савва набрал полную грудь воздуха, так, что аж послышалось, как позвонки трещат, и торжествующе гаркнул на весь стадион: — Владка!!! Плакала твоя месячная зарплата! Ля, кто явился! А?!