morons

Первый раз, когда ему крупно повезло, настал через несколько минут после его рождения. Выбор стоял неописуемо сложный — Артём или Никита. Любвеобильные, мягкие, но тем не менее пылкие споры молодых родителей заставляли трепетать сердца многочисленных акушерок до того момента, пока юная конопатая девчушка не прощебетала ещё один, смежный вариант — Антон. Мальчишка был тонкий, чуть ли не прозрачный, до неприличия тихий и спокойный для новорождённого ребёнка, с белобрысой макушкой и слипшимися глазёнками: вылитый котёнок. Нельзя таких называть ни Никитами, ни Артёмами, иначе вселенная схлопнется от потери светлого Антошки в очках, ведь у каждого — даже не пытайтесь отрицать! — есть, или был, знакомый с таким именем и, непременно, этот знакомый ещё с детства обзавёлся окулярами. Вторым успехом, хоть и не его личным, стало появление в их бренной, отягощённой коммунистическим бытием жизни сотканной из рассветных лучей и сахарной ваты Оленьки. Петров младший с замиранием сердца брал малышку на руки, читал многочисленные сказки (и энциклопедию про динозавров, пока мама не видела) и с упоением смотрел, представляя себя рыцарем на белом коне и с мечом наперевес, защищающим свою маленькую принцессу и от драконов, и от разгорячённых новыми рисунками на стенах родителей, как подрастает самый чудесный и невинный человечек на всей земле. Ни в одной компании он не блистал присущими героям из книжек качествами, но для его родной малявки Антон был куда отважней Бродяжника*, что не могло не греть сердце и не льстить хрупкому самолюбию. Бог любит троицу, да и у джина загадываешь тоже три желания, но глобального счастья в семье Петровых не наблюдалось. Нет, конечно, никто не жаловался, в их узком кругу царили идиллия и бытовое спокойствие, но всепоглощающих, безудержных светлых чувств, кроме Оли, также никто не испытывал. Напротив, с каждым годом ситуация обострялась, принимала всё более противную, неказистую форму, и оставляла после себя столь омерзительный, до одури холодный и колкий осадок, что аж слёз было не сдержать. А слёзы всегда и везде считались чем-то постыдным, признаком слабого, бесхребетного человека, поэтому Антон чётко сформулировал: «Реветь — не солидно.» Хоть раз кто-нибудь заметит на его щеках влажные дорожки — считай, что всё, водиться с таким не более чем пропащее дело. Да и в этом посёлке, вряд ли помеченном на картах даже крохотной точкой, дубак стоял ужаснейший, гляди и из глаз вместо воды посыпятся льдинки. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Часы неспешно, растягивая, измеряют льющееся сквозь пальцы время, не желая остановиться ни на секунду. Солнце уже давно зашло за горизонт — может, даже не выходило, — и прохладный ветер, задувающий через намеренно приоткрытую форточку, малость перебирал чарующие своей белизной копны волос, шелестел многочисленными листами бумаги, которым суждено быть изрисованными во славу Олиной любви к трицерапупсам, и создавал иллюзию свежести. Нет, даже не так. Свободы. Но такой же иллюзорной. Очень даже не изредка Антон в мыслях соглашался с сестрой: дом и вправду напоминал своей мрачной отстранённостью темницу, опорошенную не только хлопьями снега, но и чем-то древним, зловещим. Может такое впечатление складывается только из-за ржавых, не смазанных дверных петель, тонких, источающих смертельный холод стен и гниющего скрипучего дощатого пола, но делать скидочку на возраст ни один из жильцов искренне не хотел. В свою очередь, окружающий дом частокол из сосен — стальная клетка, наполненная кем-то не менее страшным, чем огнедышащие драконы, тролли, покрытые вековым слоем мха, грибов и крови, и любящие поглумиться, словно падальщики над добычей, подростки. Юношеская голова неестественно дёрнулась, словно тот выполз из смутной дрёмы, окунувшись в ледяную воду, и под аккомпанемент усталого вздоха улеглась на рабочий стол. Дети, хрупкие цветы жизни, в рядах которых можно наткнуться на крапиву, сокрытую в лепестках ромашки, бывают неоправданно жестоки. Чего только стоят запуганные бездомные животные с облезлыми худыми тельцами во дворах. А что будет с ним? Что будет с парнем, обладающим таким рифмующимся именем и толстенными линзами очков? Ведь дело вряд ли остановится ни кличках по подобию «дрыща» и «четырёхглазого», они далеко не самое страшное, что можно получить от любимых одноклассников в лицо. Как только со стороны межкомнатной двери послышались размеренные шаги, Антон вскочил с насиженного места, как ошпаренный, на ходу выключая настольную лампу и, распластавшись в воздухе похлеще любого гимнаста, закрывая окошко на щеколду, метнулся в сторону кровати, приветливо раскрывшей уголок одеяла. Казалось, надоедливая ткань — не ткань вовсе, а клубок чего-то непонятного, что с каждой секундой желало запутаться вместе с парнем ещё больше, но при звуке осторожно щёлкнувшей дверной ручки и Антон, и съехавший с плотного куска материи пододеяльник улеглись как по приказу «смирно», убедительно имитируя спящего уже долгое время непробудным сном школьника, которому через каких-то шесть часов будет необходимо тащиться в кишащее детьми место. Будучи человеком до посинения пяток впечатлительным, Тошка задержал дыхание, стараясь не обращать внимание на расползающиеся от резкого напряжения по внутренней стороне век красные пятна, тонкими пальцами вцепившись в простыни. Незваный гость на пару секунд приоткрыл дверь, явно оббегая взглядом полупустую комнату, и как-то облегчённо вздохнул, заново погружая помещение в тишину, уходя восвояси. Сглотнув вязкую слюну, скопившуюся у основания языка и из которой, в иной ситуации, было бы отлично делать пузырьки, подросток шумно втянул воздух носом, принимая более человеческое, удобное для сна положение и устремляя взор на заиндевевшее окно. Очки давненько покоились на прикроватной тумбочке, заигрывающе отражая лунные блики, поэтому Антон смог увидеть только искрящееся, как в волшебной сказке, пространство. Отсутствие чёткости очень даже шло на улучшение атмосферы, но мрак, скопившийся за краткие секунды затишья в части, скрытой шторой, заставлял напрячься. В эту же секунду на чердаке что-то ненавязчиво скрипнуло, прошлось до следующей стены, переходя на уличный ветхий карниз, оглушая еле слышимым скрежетом холодного металла о нечто острое. Зарождающийся страх отвратной липкой массой растёкся по спине, оставляя за собой испарину и комкуясь где-то в районе солнечного сплетения, а тень с каждой секундой расползалась, набирала габариты, всё больше становилась готовой своей когтистой лапой разорвать в клочки сначала шторку, а потом и застывшего ребёнка. «Вцепись в это зубами первым…» — прозвучала до ужаса лёгкая, по ощущениям самая обыденная мысль на задворках воспалённого сознания, от чего скопившийся в горле отчаянный вскрик растворился, впитался в гортань, совсем слегка садня мышцы. И от этой странной заурядности по телу растеклась невесомая апатия, сопутствующая желанию прикрыть глаза и заняться тем, чем надо — заснуть. Больше не волновало то, что его кто-нибудь из-под кровати цапнет за ногу, утащит вниз, под скрипучие половицы, и, воткнув соломинку для удобства, высосет всю кровь и прочую жидкость. Такой вариант был даже каким-то утешительным — в школу же не могут отправить иссохший труп. Может этот кто-нибудь займёт его тело, как от-децеллюляризованный орган, и страдать в оболочке Антона Петрова придётся уже ему. Но больше ничего не происходило. Тень, как раздраженные резким потоком света амёбы, рассосалась по углам, скрежет сменился воем неугомонного ветра, а не подменённый Антон остался наедине с собой. В следующий раз, как говорится, а пока что придётся прикрыть гляделки и сократить время до утренних сборов. Соответственно, о них. Антон проспал. Будильник, видимо забыв о том, что у него есть работа, решил также пробыть в царстве Морфея подольше, смакуя сладостные моменты небытия, но подобное соучастие не оценил никто, особенно переживающая насчёт первого учебного дня больше, чем сами дети, глава семьи — Карина. Летало всё — одежда, расчёски, учебные книги, кто-то даже откопал забытую всеми около десяти лет назад бабушкину челюсть. Отец впопыхах выбежал на улицу чуть ли не в одних трусах, дабы завести машину, мать остервенело завязывала Оле хвостики, а Антону никому не сдавшийся галстук, выгоняя отутюженных детей на улицу, и те в свою очередь, взявшись за ручки, устроились на задних сидениях. В животе что-то роилось в нетерпении и животном ужасе, больше напоминая не порхающих бабочек, а плотоядных глистов, язык вязало от не заеденной ничем зубной мятной пасты. Казалось, вся его нижняя часть тела откинется в мгновение ока, да и мозги грузились от представления всяких неприятностей, но из раздумий его вывел Олин голос, подобный лучику света в бушующий шторм: — Тоша… А мне понравится в школе.? — сквозящий неуверенностью и взволнованностью шёпот продрался сквозь шум мотора, заставив сконцентрироваться только на нём. — Конечно, — на губах Антона появилась надтреснутая улыбка, полная растерянности, не умаляющей искреннего участия и поддержки, — спустя пару дней ты будешь рваться к ней, как к маминым блинчикам со сгущёнкой, я уверен. — А со мной захочет кто-нибудь дружить? — ещё один вопрос, но уже более настойчивый, которым также задаётся её старший брат уже более недели. Но, в отличии от него, Оля была тем человеком, за которого в этом деле волноваться стоит в последнюю очередь — ну не может случиться так, что к ней совершенно никто не присмотрится, как к потенциальному другу. Такую же столь чудесную, невероятную девочку придётся тщательно поискать и не факт, что она найдётся. Антону только и оставалось, что по-доброму прыснуть в кулак, вызывая лёгкое недоумение на мордашке сестры: — Олька! Будешь слишком много думать о пустяковых вещах — морщины появятся, — он мягко перехватил ручку оскорблённой шуткой третьеклассницы, стараясь продолжить до того момента, пока ему не захотят откусить запястье, — разумеется, ты найдёшь подружек. У всех принцесс были те, кто всегда находился рядом с ними, чем ты хуже? Как-то слишком удовлетворённо хихикнув, девочка тут же просияла, переключая тему разговора на мультфильмы про тех самых принцессок: отец недавно привёз партию новеньких кассет, часть из которых, бережно хранящаяся не в потасканной жизнью коробке, а на полочке, была непросмотренной, поэтому в планы на вечер пришлось вместить пунктик, просвещённый именно им. Болтать Оля любила, также умела заговорить даже самого молчаливого человека до посинения и завязывания ушей в трубочку, но эта радостная трель по-особенному грела душу, хоть и раздражала в редкие моменты. Суматошно выбежав из машины, дети, старший из которых активно сопротивлялся, получили по поцелую в лоб на удачу от отца и остались перед пустым школьным двором, освещаемым не только фонарями, но и светом из кабинетов, в которых, как не трудно догадаться, уже шли уроки. Оля, как маленькая собачонка, тёрлась вокруг брата, хватаясь то за курточку, то за ладонь, как за спасательный круг, всем своим видом крича: «Я сейчас умру от переполняющего волнения и смущения!». Конечно, Антон разделял её чувства, но позволить себе показаться перед сестрой тряпкой никак не мог. Указ матери обсуждению не поддавался, но, растущая в геометрической прогрессии, мятежная идея свернуть с дороги в школу и уйти в монастырь, посвятив себя Господу Богу, с каждым шагом становилась всё соблазнительнее. Отвести Олю к классу, вылезть на улицу через окно в туалете и сбежать, сбежать в лес, куда угодно, но не переступать порог класса, добровольно кладя голову под гильотину. Как же тошно. Преодолевая себя, дабы не свернуться калачиком где-нибудь в укромном углу и не завыть от отчаяния, мальчишка трясущимися руками снял с себя верхнюю одежду, на ватных ногах возвращаясь к ожидающей его сестре. В коридорах было неуютно, как-будто отсутствие людей ясно давало понять — он останется один. Даже если его будет окружать множество улыбающихся лиц, все они окажутся гротескными масками, под вуалью которых не окажется ничего, кроме кровожадного оскала и презрительно-насмешливых глаз. Они казались в разы ужаснее, чем тёмная тень за шторкой, вызывая паническую колотушку во всём теле. Ещё меньший, чем он сам, ребёнок под боком вызывал тошнотворное беспокойство с удвоенной силой. Вдруг у неё тоже будут проблемы? Вдруг ей кто-нибудь захочет сделать больно не только словами? От одних только мыслей внутри вскипала ярость. Бережно сжав хрупкое плечико, он ободряюще улыбнулся, стараясь дать Оленьке хоть крупицу решимости, также сильно нехватающей и ему. Проверив и её, и собственное расписания, Антон нерасторопно провёл её до кабинета, в последний раз уверив, что всё будет хорошо. Скорее всего, слова поддержки нужны были и ему самому, но единственным «взрослым» в их компании был он сам. Поход, сродний с крестовым не только с важностью, но и ощущением вероятной гибели, до класса казался бесконечно долгим, болезненным. От голых стен каждый шаг отдавался эхом, напоминая тиканье часов на взрывном устройстве. Неверно перерезанный провод, секунда — и всё полетит к чертям в тартарары, врата в который слишком естественно замаскировали под 24 кабинет девятого «В». В мозг раскалёнными гвоздями впивались истеричные, дрожащие, визжащие мысли о побеге, но вместо того, чтобы им подчиниться Антон кротко пару раз отчеканил по двери, со сбившимся дыханием вслушиваясь в приближающийся цокот каблуков. Проблеск ослепляюще яркого света заставил зажмуриться, сопутствуя слегка каркающему недовольному голосу: — Кого сюда ещё занесло? — П-петров Антон. Я новенький… — голос предательски срывался, казался таким тихим и зашуганным, словно им обладал не шестнадцатилетний парень, а немощный заяц. — У всех новеньких есть привилегия опаздывать на половину урока? — женщина отступила в сторону, сверля мальчишку недовольным взглядом из-под очков, — Проходи быстрее. Сделав пару быстрых, хоть и неуверенных шагов, он на секунду остановился — его облепляли десятки, сотни липких взглядов, словно их обладатели прикидывали, с каким гарниром его мясо лучше всего будет подать на стол. Стало дискомфортнее, душнее, как-будто с каждым мгновением некто за кулисами повышал температуру в печке, отчего пришлось стыдливо потупить взгляд в пол и, съежившись, пройти до единственной парты, занятой только грудой учебников и каких-то пособий на плакатах. Ещё один пыльный и никому не нужный экспонат в коллекцию, а раз все на местах, пора продолжать урок.