morons

Последние двадцать минут прошли в тумане. Мысли, несуразные, скачущие друг на дружку, сплетающиеся в атрофированную канитель, потоком заполняли антоновские мозги, не давая ни единого шанса хоть как-то вклиниться в урок, ответить на вопрос, ответ на который не был каким-то сверхъестественным, и просто вздохнуть полной грудью, не скованной, по сути, ничем. Наступила тягучая, стойкая, как высохшая гречка в тарелке, апатия. Хотелось вальяжно рассесться на своём месте, прикрыть глаза и провести в тишине остаток безмятежного дня, утренние переживания о коем казались не более, чем глупостью. Новые одноклассники практически сразу же перестали на него обращать внимание, только двое парней, разделяемые коридорчиком меж парт, о чём-то шептались, изредка на него посматривая и гаденько хихикая после очередной шутки. Особенно противный, не удавшийся ни лицом, ни телом амбал, похожий на расползшийся по тарелке тухлый холодец, не вызывал доверия настолько сильно, насколько это вообще возможно. Нет, Антон не был предвзятым, любые взаимоотношения начинаются с доверительной ноты, но от такого едкого, масляного взгляда хотелось уйти под землю и сдружиться с более спокойными и симпатичными червями. А когда началась перемена, создалось впечатление, что с жуками он не только найдёт общий язык, но и возлюбиться до сердечек в глазах, так как Петрова им преподнесут на серебряном блюдечке, как готовый паштет. Суровая элита, если так можно выразиться, сгруппировавшейся делегацией поднялась с насиженных потёртыми брюками стульев и двинулась к его парте, приветливо сломав губы в оскале. Сразу видно, весёлые ребятки. — Часик в радость, новенький. — Заговорил в первую очередь ходячий холодец, и лицо тут же обдало гнилостным, прокуренным дыханием, от которого Петров чуть ли не физически прочувствовал, как медленно, но верно падает шкала его здоровья, которым он и до этого момента похвастаться не мог. — Может, по новой дружбе, дашь в долг пару косариков? И вот так сразу? Не отводя в укромный школьный уголок «поговорить», а на глазах у всех и явно без предположений, что их в ответ отправят далеко и на долго? Ситуация сама по себе смехотворная, а наигранно доброжелательный голосок, обладатель коего даже с виду был на пол головы ниже него самого, настолько тонкий для парня, настолько верещащий, что невольно на ум приходила ассоциация со свиньёй, так быстро растворившая чувство приближающейся опасности, что на душе стало как-то весело. И Антон хихикнул. Не со злым умыслом, легко, непроизвольно, отчего даже парочка удивлённых лиц решила понаблюдать за шоу. Не хватает только шапито, прожекторов и стойкого запаха карамельного попкорна с сахарной ватой, никак по-другому назвать происходящее нельзя — перманентно цирк. Даже расползшаяся гримаса недопонимания и раздражения на морде хулигана выглядела пластилиновой, клоунской, как будто отвратительная актёрская игра напоказ, лишь бы не выглядеть нетактичным и вмазать по антоновскому лицу на чуточку попозже. — Ты чо, чукча, берега попутала? Я тебе тут, блять, анекдоты шучу что ли? — как много эмоций за раз эта рожа может изобразить: тупая злость, беспокойство, радость от понимания, или, скорее, представления, что Антон для них халявная добыча и ничего он им в любом случае не сделает, нетерпеливость. «Какое убожество.» — кратенькая констатация факта, отмеченная в голове уже не карандашиком, а красной гелиевой ручкой, чтобы каждый заметил. — Деньги гони, живо! — подключился второй, весьма недовольный тем, что работёнка затянулась и пошла не по плану, — А то я тебе-… — А то вы мне что? — Антон скептически приподнял одну бровь, с нескрываемым любопытством интересуясь, что они ему посмеют сделать. Конфликт уже разгорелся, так почему бы не устроить пляски на чужих нервах. — Только давайте не будем, как маленькие дети, выяснять отношения кулаками. Или вы всё-таки остановились на этом варианте, дабы в конец меня разочаровать? — Я сейчас твоё ебало разочарую, шутник хуев, — и гопник взаправду сжал кулаки до побеления костяшек. Всё его рыло своей краснотой, явно от долгих и утомительных мыслительных процессов, и прыщами напоминало муравейник, кишащий на поверхности личинками, который с опьяняющим удовольствием хотелось залить водой из шланга или разворошить тонкой палкой, но если Петров полезет в драку первым, это будет до одурения глупо. — Если не хочешь, чтобы твой труп по весне в канаве с говном искали, лавэ самостоятельно мне в руку суй. — Могу только фантик от съеденной конфеты одолжить до конца уроков, больше ничем помочь не-… Но его чистосердечное признание в отсутствии каких-либо сбережений с собой прервали замахом огромной лапы, прошедшей всего лишь в паре сантиметров над Антоном, так как он успел вовремя вжаться в собственный стул. Настолько быстрой реакции на происходящее не ожидал даже очкарик, с постоянной притянутой за уши четвёркой с минусом в журнале по физкультуре, что уж говорить о тугодумных малолетних зэках. Воспользовавшись секундной заминкой, Петров, уже на ходу снимая с крючка портфель, двумя скачками забрался с ногами на парту, ведь проход на полу был загорожен двумя наглыми вымогателями, и опрометью бросился по рабочим столам к выходу. Под возмущённые писки-визги одноклассниц, он, сметая за собой чуть ли не всё, что под ноги попадалось, маневрировал между пустотами, сидящими людьми и опомнившимся быдлом, что уже успело его зажать с разных сторон одной парты. До двери из кабинета оставалась жалкая пара метров. С обеих сторон пубертатные язвы, с остальных другие, как сборище куриц, верещат что-то нечленораздельное, ещё больше загружая уставший разум. Набрав в лёгкие побольше воздуха и зажмурившись, Антон, необычайным усилием воли, отважился на опрометчивый поступок. Какой бы глупой не была бы, его смерть окажется легендарной. Напрягая собственное тело, от фаланг пальцев до мышц, название которых он попросту не знает, парень, как запущенная железная пружина, оттолкнулся от поверхности стола и, использовав как трамплин, впечатал ботинок в лицо того самого низенького чувака для дальности полёта. После смачного хруста чужого носа и глухого приземления на пятую точку, которой хулиган снёс пару парт и стульев, Антон, победно и одновременно сочувствующе ухмыльнувшись, опустился на дрожащих ногах на устланный линолеумом пол. Казалось, что он пробежал не по нескольким жалким столам, а по верёвочному мосту, растянутым над пропастью, в которой кипела и бурлила лава, довольно урча, представляя, как Антон, оступившись или поскользнувшись на очередном несчастном листе бумаги, падёт вниз. Но вместо того, чтобы почувствовать адский жар, он услышал удовлетворённый произошедшим свист какого-то бурятёнка, до этого момента не подававшего никаких признаков наличия в классе. Его сосед — парень, одетый в спортивки и неказистый, явно колющийся свитер, — крайне удручённо покачивал головой, но смотрел вовсе не на Тошку, а на кряхтящего от злости и бессилия хулигана. Его дружок так и остался стоять, как контуженный, смотря то на очкастого, то на потерпевшего, изредка обращаясь к, определённо, имеющему авторитет не только в этом кабинете, но и в похожих кругах лиц, парню с предпоследней парты. Единственное, на что у него хватило смелости, это подойти к жирдяю и помочь ему с носовым кровотечением, но тот истерично оттолкнул помощничка, обратив налившийся искренней ненавистью взор на Антона: — Тебе пиздец, падаль обоссаная, — его толстый, похожий на стухшую сосиску палец уткнулся как раз в мост меж линз очков, позволяя полюбоваться на обглоданные грязные ногти, — я тебя, сука, убью нахуй, мамаше в мешках кости доносить будут! Но тот уже юркнул за дверь, быстрым шагом направляясь к лестнице на третий этаж. Осознание того, что он только что сделал, било во все колокола, забивая уши и застилая глаза белой пеленой. Радость от маленькой победы как рукой сняло, осталось только моральное разложение и мысль: «Меня сегодня убьют.» Хотелось вернуться домой, укутаться во все пледы, которые удастся найти, и просто гусеницей валяться на кровати, но его чересчур ранний визит вряд ли будет оценён положительно. Пошатавшись по медленно опустошающимся от детей коридорам, Антон нашёл дверь в туалет, облапанную всем и везде, но имеющую хлипкую щеколду со внутренней стороны. Холодное, надтреснутое в углу окно слегка обжигало кожу, когда парень уселся на подоконник и прислонился лбом к ледяной плоскости, наблюдая, как на улице медленно, кружась в мелодичном танце, падают снежинки. Если отодрать бумажный скотч и вытащить скрученные газеты, получится открыть окошко и выйти вот так, без верхней одежды, на шаткий, скрипучий карниз. Ощутить, как промозглый ветер выдует из-под школьной формы остатки тепла, растреплет воронье гнездо волос ещё больше, а после подхватит, как оборвавшийся листок дерева, и понесёт в известном только ему направлении. А Антон сопротивляться не станет, слишком это долго, муторно — бесполезно, одним словом. Хотя, если его не станет, кто же в таком случае отведёт Оленьку домой, поможет ей с уроками и, в последнюю, но не менее важную очередь, посмотрит с ней мультики? Так безжалостно подставить ожидания девушки нельзя, отец прибьёт за бесхребетность. Остаётся только глубоко вздохнуть, всё ещё нервно теребя краешек чуть-чуть отодранной бумаги, и мечтать о том, что домой он возвратится целый и невредимый. Дождавшись очередного звонка с урока, он еле-еле, с гримасой безнадёжного ожидания, проковылял обратно, сжав лямку портфеля до треска нитей. вдох-выдох-вдох. Клокочущее где-то в глотке сердце заглушало голос разума, велящего развернуться на 180 градусов и броситься бежать домой, и Антону не осталось ничего, кроме того, чтобы с напускным спокойствием открыть дверцу и, убедившись, что учителя нет, пройти к своему забронированному месту. Хулиганов также не оказалось на месте, что попросту не могло не радовать, но вероятность того, что они поджидают его около школы, заставляла поджилки трястись, а глаза слезиться от ощущений фантомной боли в груди, на затылке, даже язык защипало от представления металлического вкуса собственной крови. Любая собака обзавидовалась бы тому, как Антон завыл в душе, попутно сдирая к чертям на голове волосы. Он труп, он определённо погибнет жалкой смертью, а его кости даже дворняги обгладывать не захотят. Хотелось обыденной, человеческой школьной жизни. Чтобы он возвращался в пять часов вечера домой после прогулки с друзьями, боролся с нервотрёпной морокой насчёт предстоящих экзаменов, делал, как любой добропорядочный средненький ученик, домашнюю работу. А вот умирать не хотелось совсем. Хотя, кто его спрашивает. Провожаемый множеством сочувствующих взглядов, которые так хотелось выжечь паяльником или расковырять вилкой, он компактно разместился за слегка отодвинутой от изначального места партой, опустив налитые свинцом веки и напевая в голове нечаянно припомнившуюся мелодию из заставки «Утиных историй». Слишком много всего за раз навалилось, что нельзя без зазрений совести и последствий пустить на самотёк, так почему бы не насладиться предоставленными секундами заветного спокойствия. Точно, потому что вдруг резко послышался скрип железа и дерева, а после и приближающиеся, шебаршащие, как жухлые листья в лесу, шаги. Возникла острая необходимость спрятаться, исчезнуть, затесаться к многолетним учебникам на верхней пыльной полке в шкафу, чтобы ни один из ныне живущих не увидел его пламенный взгляд усталых глаз. — Классно ты Бабурина уделал, на! — голос такой же шелестящий, как и походка. Как будто говорит лесной гномик, живущий где-то глубоко в дуплах деревьев и поедающий только кленовые орешки. — Только вот нахуя по партам скакать начал — непонятки, на. — Да я это, в порыве… — тихо отсмеявшись с разумного замечания неразумности поведения, согласился Антон, мимолётно всматриваясь в зарастающую зазубрину прямо посерёдке широкой, располагающей к себе улыбки. — Сам от себя такого не ожидал, да и вряд ли когда-нибудь повторять стану, не волнуйтесь… — Никто и не волнуется, ты как Бирюков* по партам пропрыгал, я аж невольно засмотрелся, на! — От такой искренности Петров невольно, неосознанно засмущался, слегка ссутулившись и вызывая по-доброму насмешливый гогот собеседника. — Не кипятись ты так, косой, все свои, палить училке никто не станет, на. — Бурятёнок бросил спешный взгляд на одну девочку с косичкой за передними партами, но на долго задерживаться не стал, как бы боясь спровоцировать. — Меня вот Бяшей все зовут, а тебя также зайцем кличить продолжать? — Я Антон, приятно познакомиться. — Ещё больше затушевавшись от собственной нерасторопности, протянул ладонь для рукопожатия парень, ощущая, как медленно спадает с тела напряжение от столь лёгкой беседы с, буквально, незнакомым парнем из-за соседней парты. — Антон-гандон, на! — ехидству и, кажется, счастью от случая подстебнуть нового знакомого в бяшином хохоте не было предела, отчего даже злиться у «оскорблённого» не было никакого желания. — А вон этот, — он, качнув головой, показал на слегка угрюмого и молчаливого парня в свитере, — Ромка. Ты, если что, не боись, он, когда не надо, не кусается, на. Услышавший своё, проскользнувшее в чужом разговоре, имя, названный Роман одарил Бяшу многозначительным взглядом глубоких и мутных болотных глаз, поворачиваясь к ним всем корпусом: — Я, вроде, самостоятельно могу с пацаном перетереть, а ты как, Бяшка, считаешь? — он грозно поднялся из-за стола, не отводя недовольного взгляда от поникшего в эту же секунду товарища, скептически скрестив массивные руки у себя на груди. — Пятифан. Настойчиво протянутая в следующую секунду ладонь была знаком, не терпящим заминок и отказа, отчего стало как-то неуютно. Но кисть, такую тонкую и аккуратную, по сравнению с чужой — широкой, сухой и мозолистой, Антон всё-таки протянул, чуть не пискнув от крепкой хватки. Кости болезненно заныли, требуя скорейшего освобождения из неприятных оков, но парень не повёл ни мускулом, играя в молчаливые гляделки с Ромой. Тот, как-то довольно ухмыльнувшись, наконец соизволил разжать пальцы и, не произнося ни слова, вернулся к своему месту прогулочным шагом. «Руку целой оставил, и на этом спасибо…»